Едят ли покойники торты с клубникой?

– А куда же тогда? – допытывается Петер.

– Да куда-нибудь! Все лучше, чем сидеть здесь, у могилы, и размышлять!

– А ты любишь говорить загадками.

– Вообще-то нет. Просто хочу показать тебе кладбище.

– Не надо. Я кладбища не люблю, и они меня не интересуют.

– Здесь не так уж плохо – вот увидишь, – отмахивается от его возражений Эмма. Как можно утверждать, будто тебе что-то не нравится, когда ты этого не знаешь? А Петер знает о кладбищах не больше, чем о тропических лесах Амазонии. Хотя… – Ты когда-нибудь был в тропическом лесу? – спрашивает она.

– Что? При чем тут это? Нет, не был. – Она перескакивает с одного на другое – поди уследи за ее ходом мыслей!

Значит, о кладбищах он понятия не имеет!

– Да все равно, – бормочет он. Хуже все равно уже некуда.

– Может, да, а может, и нет, – загадочно отвечает Эмма.

– Ты о чем?

– Я подумала, что если потеряю кого-то, кто мне дорог, то хотела бы, чтобы он покоился в месте, которое мне нравится. В красивом месте, понимаешь? Чтобы потом думать: «Пусть меня тоже когда-нибудь здесь похоронят! Славное местечко!»

Петер останавливается. Девчонка совсем спятила!

– Я не хочу, чтобы меня здесь похоронили! Так и знай! – категорично заявляет он.

А ему никто и не предлагал! Эмма, повернувшись, смотрит на него, а потом начинает смеяться.

– Что? Почему ты смеешься?

– У тебя такое выражение лица!

– Какое? – рявкает Петер. Он такого не потерпит!

– Как будто я собираюсь порубить тебя топором на кусочки и закопать здесь! Вот как ты на меня смотришь.

– Ну и что? Сдрейфил немного – только и всего! Что в этом такого? В газетах полно таких сводок. «Девочка зарубила мальчика выше себя ростом!» – Петер делает паузу. – Ну ладно, может, не совсем такие сводки. – Тут он тоже начинает смеяться. Смех – всегда хорошо. Помогает сгладить неловкость.

Смех двоих детей разносится по кладбищу. Как назло, могила Майера буквально в двух шагах. Эмиль Майер, царствие ему небесное, покоится здесь уже двадцать три года. Только представьте себе – жена пережила его на целых двадцать три года! Женщины обычно живут дольше своих мужей, утверждает Эвальд. Пилят их целыми днями – от этого даже самый крепкий бык свалится. Эвальд в этом убежден.

Эвальд Кранц – закоренелый холостяк. Но Эмма с ним не согласна. Просто женщины лучше следят за своим здоровьем. С другой стороны, насчет фрау Майер она не уверена. Старуха брюзжит от рассвета до заката. Вот и сейчас она бранится – таким голосом хоть стекло режь.

– Но-но-но! – Она внезапно появляется у надгробия своего супруга Эмиля, словно сатана из преисподней. Сатана в платье с огромными подсолнухами. – Нельзя ли потише? Чай, не на базаре! Это погост – вот и ведите себя тихо, как в гостях!

– Это вы тут в гостях, а я вообще-то здесь живу! – огрызается Эмма. Вот противная старушенция!

– Ну разумеется, маленькая Блум! Дерзкая девчонка! Чего от тебя ожидать! Все бы тебе перечить – никаких манер! Так, убирайтесь отсюда, да поживее!

Повернувшись к черной вдове спиной, Эмма с Петером не спеша уходят. Торопиться некуда: старухе с клюкой все равно их не догнать.

– Она всегда такая, – поясняет Петеру Эмма. – Ругается целыми днями. Таких тут еще две. Все остальные ничего – не досаждают.

– Какие еще «остальные»?

– Многие приходят сюда регулярно, некоторые даже каждый день. Правда, они старше тебя. А еще есть те, чья профессия связана с кладбищем. Например, священник, носильщики гробов, музыканты и, конечно, камнетес.

– И ты с ними со всеми знакома?

– Ну да, более или менее. В этом нет ничего зазорного.

– Нет! Но, может, все-таки скажешь, куда ты собралась?

– Ко мне.

– Зачем?

– Хочу тебе кое-что показать.

Петер прекращает расспросы, хотя и неохотно: он терпеть не может сюрпризов, любит все планировать заранее. Мартин был более спонтанным. Но что поделаешь.

– А как насчет тебя? – Раз уж Эмма приглашает его к себе, можно задать ей личные вопросы.

– Что?

Петеру надо бы выражаться яснее: она же не ясновидящая, как Магдалена Хаузер. Та покоится в семьдесят восьмой могиле, в третьем ряду, и была известной прорицательницей. Тогда, в 1920-е годы. Магдалена по сей день этим гордится. Предсказательница неизменно подчеркивает, что обходилась без карт и нелепых хрустальных шаров. Она не была ярмарочной шарлатанкой, нет. Клиенты приходили к ней домой и хорошо платили. Стоило Магдалене коснуться человека, ее сразу посещали видения. Порой работенка была не сахар: не за всеми людскими занятиями приятно наблюдать, объясняла она Эмме. Умерла Магдалена в 1945 году. Ее дом сожгла дотла авиабомба. Эмма всякий раз недоумевает, как же прорицательница не предвидела эту бомбу. Но она об этом не спрашивает. Магдалена этой темы избегает.

– Так как насчет тебя? – повторяет Петер, потому что Эмма слишком долго молчит.

– Что именно? – уточняет Эмма.

– Как ты хочешь, чтобы тебя похоронили?

– Никак.

– Совсем? Хочешь, чтобы тебя сожрали стервятники?

Так бывает на самом деле. В Индии есть религиозная община – парсы, которые кладут тела умерших в башню, оставляя на растерзание стервятникам. Петер читал об этом в интернете. Диковатый обычай, считает он. Если, конечно, это правда. В интернете чего только не пишут.

– Нет. Стервятников я не люблю. Я бы хотела погребение как у викингов!

– Это как?

– Викинги опускали павших воинов на палубу длинной ладьи с погребальным костром, сталкивали ладью в море и поджигали горящей стрелой. По-моему, очень романтично – плыть на закат. В Вальгалле я воссоединюсь со своей семьей. Туда попадали после смерти все воины – это что-то вроде рая.

– Звучит неплохо. А сейчас это разрешено?

– Нет, но мне все равно нравится.

Петер идет за Эммой в дом. Коридор и правда узкий. Лестница тоже. Он чувствует себя Белоснежкой в домике семи гномов. Комната Эммы набита книгами, многие из них – о смерти. Кого она пытается ввести в заблуждение? Все-таки она со странностями. Но Петер удерживается от комментариев. Ее легко рассердить.

– Хочешь есть или пить? – Эмма соблюдает все приличия.

– Нет, спасибо! Я не голоден.

«Чего он заладил про этот голод?» – недоумевает Эмма. Едят ведь не только когда голодные.

– Ну ладно. Тогда иди к окошку! – зовет она его.

Они еле помещаются рядом на подоконнике, сидя плечом к плечу и болтая ногами над могилами у ограды. Эмма счастливо и гордо обозревает свои владения.

А Петер? Ему явно не по себе. Он растерян, и ему страшновато. Дело в том, что Петер побаивается высоты. У Мартина с этим проблем не было. Поэтому, думает Петер, может, лучше бы он лежал сейчас в могиле, а Мартин сидел здесь, наверху. Ему бы понравилось. Они с Эммой наверняка бы поладили.

– И что теперь? Будем ждать, пока мертвые восстанут из могил? – Что-то же ему надо сказать, чтобы незаметно вытереть о штаны мокрые от пота руки.

– Как ты догадался? Как раз скоро пять. Тогда они все вылезут и соберутся на чай. У англичан научились. – Эмма явно раздражена.

– Ладно, ладно! Извини! Ну правда – чего мы здесь ждем?

– Ничего! Но отсюда все видно. Просто здесь красиво. Скоро сам убедишься. Гляди! – Эмма наклоняется вперед. – Вон там ваша могила.

– Нет уж, спасибо! Пожалуй, воздержусь. – А то, чего доброго, и впрямь скоро окажется рядом с Мартином, если закружится голова и он сломает себе шею на твердой земле кладбища.

«Кладбище как кладбище», – думает Петер.

Могилы напоминают спичечные коробки: одинаковой длины и ширины, все смотрят в одну сторону. И все же есть небольшие различия. Некоторые могилы накрыты каменными плитами, у трех что-то вроде крыши и железной изгороди, между ними несколько склепов, но большинство – обычные могилы с цветами и зеленью. Кладбище как кладбище – ничего особенного. Но, с другой стороны, там, внизу, лежит и Мартин, а значит, это кладбище все-таки не такое, как все остальные.

Есть многое на свете…

Чего только не бывает на свете! Например, цветы, которые распускаются по ночам. Или белые ночи и черные дни. А у Эммы день и впрямь выдался черным. Последние два дня она немного обеспокоена. Петер больше не показывался. Может, это хороший знак. А может, и плохой. Она ведь сама ему сказала, что это ненормально – каждый день торчать на могиле Мартина. Так-то оно так, но взять и куда-то запропаститься, не сказав ей ни слова? Ее это гложет. Они, конечно, не побратимы. Или как называется, когда братаются мальчик и девочка? Неважно. До этого дело пока не дошло. Но все-таки они уже немного подружились – разве нет?

Она отправится к Гольдбергам и будет писать. Да, так она и поступит. Пусть жизнь вернется в привычную колею! Ее это наверняка успокоит. Эмма проходит сквозь главные ворота, и на душе у нее становится немного легче. Гудрун Кранебиттер тащит голубую лейку. Ей уже за восемьдесят, морщины глубиной с Большой каньон. Но фрау Кранебиттер не черная вдова – она славная.

– Здравствуйте, фрау Кранебиттер!

Эмма подхватывает лейку и несет к могиле Рудольфа, супруга Гудрун. Под ним покоятся его родители Максимилиан и Жозефина. Приветливое семейство. Как и фрау Кранебиттер – добрая и милая старушка.

«Есть многое на свете, Эмма, – часто говорит пожилая дама, – что неподвластно скудному человеческому разуму. Кто сказал, будто с умершими нельзя беседовать?»

Так утверждают несколько миллионов человек, знает Эмма. Но это так, к слову. Не факт, что они правы. Конечно, никто из этих нескольких миллионов человек не признал бы, что ошибается. Им же виднее. Их не проведешь!

«Не слушай их, Эмма! – всякий раз советует ей Гудрун Кранебиттер. – Мертвые порой лучшие собеседники, чем многие из живых».

– Как поживаете, фрау Кранебиттер?

– Как маргаритка на весеннем солнышке! – Мягкая улыбка бабочкой вспорхнула с ее губ и полетела по кладбищу. У Гудрун худые ноги в бежевых ботинках на шнуровке, руки торчат из блузки в крапинку, как индюшачьи шеи, а тыльная сторона ладоней покрыта густой сеткой голубоватых вен. Все между собой сочетается, считает Эмма. Но больше всего ей у пожилой дамы нравится прическа. Такая же, как у нее самой, – только снежно-белая.

Попрощавшись, Эмма идет дальше. Впереди слева папа косит траву на газоне. Вернее, сейчас-то он не косит, а стоит и болтает. С какой-то высокой блондинкой. Она стоит к Эмме спиной. Эмме не слышно, о чем они говорят. Женщина, судя по всему, удачно пошутила. Папа, опираясь на газонокосилку, раскатисто смеется. Вообще-то этот смех предназначен только Эмме! Очевидно, папин ответ не менее остроумен: женщина хихикает. От ее ядовитого хихиканья листва бы с деревьев облетела!

Эмма прячется за ближайшим надгробием. Кто там похоронен, она внимания не обратила. Эмма скрылась молниеносно, словно хомяк, каких иногда вспугивает отец, когда роет могилы. Эти забавные зверьки перерыли все кладбище. Хотя какие же они забавные: эти твари кусаются, стоит зазеваться. Эмма сидит на корточках за надгробием.

Это хихиканье Эмма узнала бы из тысячи. Тереза Функ! А папа говорил, что она больше не придет! Обманул он дочь. Бессовестно соврал ей в лицо. А как эти двое хихикают! Будто истеричные подростки, которые сидят в самом конце школьного автобуса и перемывают всем косточки. Эмма терпеть их не может.

Может, после того раза ведомство по делам молодежи взяло Эмму с отцом под контроль? А папа об этом знает, но не говорит ей ни слова! Они с соцработницей общаются, точно уже сто лет знакомы.

Эмму вот-вот стошнит! В ушах у нее шумит, а подошвы будто прилипли к земле. Или ее вдруг парализовало? В самый неподходящий момент, когда пора уносить ноги. Прямо рядом с Эммой, гаденько улыбаясь, стоит Тереза Функ собственной персоной.

– Эмма! Рада тебя видеть!

У Эммы словно язык отнялся. Она не может пошевелиться.

– Ну что, как дела? Я только что болтала с твоим папой.

А то она не заметила! Вот тупая корова! Хотя бы мозгами Эмма шевелить еще в состоянии. Но ей, как назло, не удается оторвать глаз от лица соцработницы. Эмма по-прежнему не может выдавить ни слова. Если Терезу Функ это и удивляет, виду она не подает.

– Чудесный денек, не правда ли? – как ни в чем не бывало продолжает болтать она.

Просто отвратительный!

Опять она хихикает. У Эммы аж уши заложило!

– Ну ладно! Мне пора. Столько работы – весь стол завален. Решила прогуляться немного, подышать свежим воздухом.

Да чтоб она задохнулась!

– До встречи! – И Тереза Функ посеменила прочь на своих каблучках.

Век бы ее не видать! Главное – не поддаваться панике! Эмма, застыв на месте, с ненавистью смотрит ей вслед. Отец ей врет! Надо уходить отсюда. Она сейчас не может смотреть ему в глаза – этому предателю!

Попалась!

Старая крутильная фабрика – вот куда она отправится! Полуденный зной еще не спал, рапсовое поле ослепляет желтизной. Эмма бежит, задевая руками цветы, пролезает в ветхий оконный проем и прыгает в пыльную полутьму. В нос ударяет запах прошлого. Завернув за угол, Эмма видит Петера! Он лежит лицом к стене, свернувшись калачиком. По спине его ползет здоровенный черный паук. На редкость отвратительный экземпляр. Петер, похоже, его не замечает. Он спит, дышит глубоко и размеренно. Эмма садится напротив него, обхватив руками колени. Она не знает, сколько уже так сидит. Полчаса, а может, и дольше. Наконец Петер просыпается. Застонав, он выпрямляется и потирает плечо, на котором все это время лежал.

– Привет! – Эмма пытается улыбнуться, хотя на душе у нее скребут кошки.

– Привет! Тоже решила опять сюда наведаться? – Петер зевает, трет глаза, а потом снова плечо.

– «Опять»? Что ты имеешь в виду? – интересуется Эмма.

– Мы с Мартином часто здесь бывали. Иногда видели тебя на балюстраде.

Эмма чувствует себя застигнутой врасплох – уже второй раз за день.

– А я вас ни разу не замечала.

– Мы прятались.

– Прятались? Следили за мной, да?