Едят ли покойники торты с клубникой?

– Дни мертвых. В Мексике люди считают, что первого и второго ноября покойные навещают свои семьи. Поэтому везде раскладывают ярко-оранжевые цветки календулы, чтобы умершие отыскали дорогу домой. За несколько дней до праздника люди украшают дома и готовят еду. Понимаешь?

– Не очень.

– Они готовят для мертвых! Вся страна празднует. Делают скелеты из папье-маше и черепа из сахарной глазури или шоколада. Там покойные по-прежнему остаются членами семьи. Они не перестают ими быть только потому, что умерли.

Непохоже, что Петер понял хоть слово из того, что сказала Эмма. Наоборот!

Эмма вздыхает. Ну что тут непонятного?

– Там ведь не все поголовно сумасшедшие. Так что сядь и поешь с братом! Чисто символически, понимаешь? Ведь это хороший обычай, правда?

– Ну, раз ты так считаешь… – Петер все еще смотрит скептически.

– Да, считаю. – Эмма колеблется. Она вовсе не хочет навязывать ему, как обращаться с горем. С другой стороны – почему бы и нет? – Тебе вовсе не нужно сразу вычеркивать Мартина из жизни. Он по-прежнему твой брат. Праздновать с ним день рождения – не намного безумнее, чем приходить к нему на могилу и разговаривать с ним. И люди здесь тоже так поступают.

– Ладно. Может, ты и права.

Что значит «может»? Эмма делает глубокий вдох и выдох. Нелегко же ему далось это решение! Она распаковывает сладости. Торт с трюфелями они ставят к деревянному кресту. Завтра он точно исчезнет: кладбищенские мыши и крысы наверняка не оставят ни крошки. Эмма и Петер молча едят и пьют. Праздник не самый веселый, но славный. Петер с ухмылкой смотрит на Эмму.

– Эй, Мартин, – говорит он, – это Эмма. И знаешь что? Она и правда с прибабахом, зато понимает, как праздновать день рождения.

Билет в неизвестность

Клубничный торт из кондитерской Стравинского и впрямь хорош: Эмма до сих пор ощущает на языке сладкий аромат. Но куском торта не насытишься. Теперь, два часа спустя, у нее уже снова урчит в животе. Поэтому она сидит за кухонным столом и режет овощи на ужин: помидоры, болгарский перец, огурцы и редиску. Папа ставит на стол масло, кладет колбасу и сыр, чистит два яйца вкрутую, режет их на четыре части и раскладывает на тарелке с овощами. Эмма рада. Самая обыкновенная еда! Никаких экспериментов с экзотическими блюдами, названия которых и не выговоришь!

– Я тебя сегодня видел. Ты устроила с Петером что-то вроде пикника на могиле.

Эмма, не отрывая глаз от редиски, пытается нарезать ее одинаковыми кругляшками. Папа иногда вырезает из маленьких красных клубней розочки. Эмме такие шедевры кулинарного искусства не под силу. Ей бы хоть колесики нарезать.

– В этом же нет ничего плохого, правда?

– По крайней мере, ничего запретного: это никому не вредит.

– Кажется, Петеру понравилось. Мертвых ведь необязательно сразу исключать из жизни, как ты считаешь? – Она берет ломтик редиски и вращает его между пальцев, как фокусник. Эмма долго отрабатывала этот трюк. Теперь у нее хорошо получается. Пользы от подобных умений мало, зато весело.

– Конечно нет. Наверное, у каждого свой способ справляться с такой потерей.

– Это же просто ужас! Живешь много лет с кем-нибудь, потом он умирает – и все? Ведь куда лучше, если с этим человеком еще можно поговорить, а если есть повод – что-то отпраздновать вместе. Дело в том, что у них двоих сегодня день рождения.

– Тогда ты сделала Петеру хороший подарок, я считаю. – Северин Блум гордится дочерью.

«Вот молодец!» – думает он, тепло ей улыбаясь.

Эмме хорошо сидеть с папой в маленькой кухоньке. Она надеется, что и Петеру хорошо. Как-никак, у него сегодня день рождения. Эмма пытается представить, что́ сейчас происходит у него дома. Трое молча сидят за столом, машинально поглощая ужин. Торта со свечами, скорее всего, нет. Между ними пустое место, как глубокая холодная дыра. Наверняка все двигаются тихо и незаметно, украдкой поглядывая на дверь в надежде, что Мартин вот-вот войдет, радостно насвистывая как ни в чем не бывало. Эмму передергивает. Вот черт! Такого дня рождения никому не пожелаешь!

Эмма нечасто думает о матери. Она ведь ее не знала и привыкла жить без нее. Но теперь Эмме ее не хватает. Вот бы узнать, какой у нее был голос. Эмма представляет, как мамин голос ее утешает, шутит, успокаивает или отправляет спать, потому что уже поздно. Эмме так хотелось бы знать, как звучало бы ее имя, если бы мама ее позвала.

– Эмма! Эмма!

– Что? – Когда папа произносит ее имя, Эмме сразу представляются свернувшиеся гусеницы. В его устах оно звучит округло и компактно и в то же время мягко.

– Ты задеваешь рукавом намазку для бутербродов!

– Ой, извини. – Вытерев рукав салфеткой, Эмма кладет хлеб обратно на тарелку. – А каково было тебе? – спрашивает она папу, не отрывая глаз от куска хлеба, будто дожидаясь от него ответа.

– Когда?

– Когда мама умерла. – Раньше она его ни разу об этом не спрашивала.

Северин Блум долго смотрит на дочь, словно ища в ее глазах ответ.

– Кораблекрушение! – наконец говорит он. – Будто я потерпел кораблекрушение. Оказался на необитаемом острове, как Робинзон Крузо. Один, нет больше никого, с кем можно поговорить. Но потом я заметил, что я не один. У меня есть ты! Ты стала моей Пятницей. Мне надо было о тебе заботиться, и я вижу ее в твоих глазах. Она следит, чтобы я все делал правильно.

– Тебе ее не хватает?

– Еще как! – не задумываясь отвечает он.

– А когда особенно?

– Когда варю карри: это было ее любимое блюдо. Когда ты сворачиваешь блинчики, как делала она. По утрам, когда в ванной пахнет ее шампунем, хотя мы к нему не прикасались. Когда вижу тюльпаны – ее любимые цветы. Когда чувствую запах луга после летней грозы: она вдыхала его полной грудью. Когда ты спишь и тихонько похрапываешь, как она.

Еще чего!

– Я не храплю!

– Она тоже так всегда говорила. И зыркала на меня так же, как ты сейчас. А потом смеялась.

– Почему?

– Думаю, на самом деле ей это нравилось. В глубине души она хотела храпеть как старый морской волк. Чтобы отпугивать морских чудищ, говорила она.

– А ты тоже храпишь?

– Нет. По крайней мере, Лена так утверждала. Может, после ее смерти и начал храпеть, чтобы заглушить тишину в спальне.

– Вряд ли. Ни разу не слышала, чтобы ты храпел.

Эмма решает включить ночью диктофон на айподе. Если она услышит свой храп, то узнает, как храпела мама.

– А почему мы здесь? – задает она следующий вопрос, раз уж начала.

– В каком смысле – философском? Здесь, на Земле?

– Нет. Просто здесь! В этом городе, на этом кладбище. Как мы здесь оказались? – Странно, что раньше она ни разу его об этом не спрашивала.

– Случайно! Я достал всю наличку из Лениного кошелька, взял тебя и кое-что из вещей и поехал на вокзал. Выложил все деньги перед женщиной в окошке кассы. Как сейчас помню – у нее были светлые волосы с перманентной завивкой, алые губы и густо накрашенные глаза. И попросил билет. «Куда?» – спросила она. «Все равно – докуда денег хватит», – ответил я. Она вскинула бровь, пересчитала деньги и выдала мне билет. «Отправление в десять тридцать с третьей платформы», – сказала она еще. А потом посмотрела мимо меня на следующего в очереди. Я выбрал нам место и спросил проводника, сколько ехать. «Пять часов тридцать минут, если не будет задержек», – сказал он. Поезд прибыл по расписанию, и пять часов двадцать семь минут спустя я высадился с тобой из вагона, прошел по вокзалу и некоторое время стоял в нерешительности. На стене висела доска объявлений о работе для общины. Я спросил дорогу до ратуши, отыскал маленькую гостиницу, а через два дня мне позвонила женщина и сказала, что я могу в любое время приступить к работе. Этот домик пустовал. Так мы тут и поселились. Чисто случайно. Будь у Лены в кошельке чуть больше или меньше денег, кто знает – куда бы мы угодили?

«Да, кто знает?» – думает Эмма.

Она воображает, как сложилась бы их жизнь, если бы они тогда поехали в другую сторону. Может, оказались бы у моря и отправились в дальнее плавание. Или папа устроился бы дежурным в городской бассейн, а она, постоянно находясь рядом с ним, стала бы первоклассной пловчихой и выигрывала одно соревнование за другим. Но вместо этого они очутились на кладбище, где пахнет сырой землей. И все же ей всегда казалось, что они на своем месте. Неудивительно! Ведь это благодаря маме они попали именно сюда, а не куда-то еще.

– А когда у мамы день рождения?

– Четырнадцатого апреля.

Ну вот! Сейчас она разревется! Что же она за человек такой, что даже не знает дня рождения матери? Как такое возможно, что они никогда не говорили о маме? А еще Петеру советы раздает!

Придвинувшись к Эмме, папа обнимает ее за плечи. Его земляной запах ударяет ей в нос.

– Если хочешь, я тебе о ней расскажу, и в будущем мы можем отмечать ее день рождения.

Хоть папа иногда и бесит ее своими фразочками, но в глубине души он всегда знает, чего хочет Эмма. И за это она его любит.

Что нужно знать о смерти

Петер лежит в кровати, уставившись пустым взглядом в потолок. Через стенку, в соседней комнате, пустая кровать Мартина так же пялится в потолок. На часах шесть тридцать утра. Уже щебечут неугомонные птицы, восходит солнце, туман рассеивается. Четырнадцатый день по новому летосчислению, когда жизнь разделилась на «до» и «после».

Петер слышит, как в кухне мама гремит посудой. Без посуды Мартина звук стал тише, будто приглушеннее. Входная дверь сейчас захлопнется, отец сядет в машину, уедет на работу и вернется лишь поздно вечером. Петер знает, почему отец так много работает. Он избегает Петера, потому что не может его видеть. Живой двойник умершего сына.

Вот-вот мама тихо постучит в дверь. Раньше она распахивала ее и весело будила сына. Сегодня она лишь просовывает голову в комнату.

– Пора, – говорит она. Тихо, немного смущенно, словно тюремный сторож, который каждое утро уводит заключенного клеить пакеты, и для него наступает новый день – долгий и бессмысленный.

Петер идет в ванную, вымывает бессонницу из глаз – таких же, как у Мартина, чистит зубы и сует голову под струю холодной воды. С мокрыми волосами он крадется на кухню и садится за стол, накрытый на одного: одна чашка какао, один кусок хлеба, один нож для масла, одна ложка для варенья. Раньше мама всегда завтракала с сыновьями. Теперь Петер ест один. Наверное, она завтракает с папой. Если вообще хоть что-то ест. Мама похудела, осунулась. Вопросов Петер задавать не хочет. Еще один незаданный вопрос, еще один неполученный ответ.

Петер убирает посуду в посудомойку и, коротко оглянувшись, берет школьный ранец.

– Пока, – говорит он дому.

– Пока, – отвечает дом.

Петер идет к школьному автобусу, но перед самой остановкой сворачивает и шагает по узким улочкам к полям. Перейдя через цветущее желтое рапсовое поле, он оказывается возле старой крутильной фабрики. Через дыру в стене проскальзывает внутрь. Они часто сюда приходили – раньше, когда у него еще был брат-близнец. Не могли противостоять искушению при виде таблички «Вход воспрещен». Собирали ржавые гвозди, мятые консервные банки, клочки старых газет, гнилые катушки и прочую никому не нужную рухлядь.

Вот уже неделю Петер каждый день приходит сюда. В школе просто невыносимо. Эти участливые взгляды, руки, сочувственно похлопывающие его по плечу, – ему кажется, он вот-вот сломается под их весом. Нет уж, спасибо! Как-нибудь обойдется. Мама все равно не спрашивает про школу.

Когда-нибудь директор позвонит родителям и спросит про него. Петер это осознаёт, но ему все равно. Да и пойдет же он когда-нибудь снова в школу.

Он думает об Эмме. Иногда они с Мартином ее здесь видели. Прятались и наблюдали, как Эмма молча бродит по пустым цехам. Она забиралась на балюстраду, что строго запрещено, потому что та может обрушиться. Из-за этого Петер втайне ею восхищался. Мартин тоже. Петер чувствовал, как напрягался Мартин, когда Эмма ступала на первую ступеньку, осторожно нащупывая опору и прислушиваясь к каждому подозрительному треску. Шаг за шагом, до самого верха. Там она садилась и, болтая ногами, писала что-то в маленьком блокноте.

«Вот бы узнать, что она там пишет, – всякий раз говорил Мартин. – Может, отобрать у нее блокнот и посмотреть?»

Разумеется, они никогда этого не делали, а тихо дожидались, пока Эмма уйдет.

Еще рано. Эмма наверняка в школе. Петер ищет себе местечко, отодвигает ногой крупный мусор и ложится, сунув под голову ранец. Лицом к стене, по которой радостно ползают вверх-вниз жучки и паучки. Он сразу же засыпает, как ежедневно на прошлой неделе, вдыхая запах пыли и воспоминаний. Петеру снится, будто он увяз в болоте, а когда он через несколько часов просыпается, у него болит бок, на котором он лежал. Полы жесткие и неподатливые, но это неважно.

Петер поднимается и достает из ранца бутерброды. Без особого аппетита ест, пьет несколько глотков из спортивной бутылки, слушая, как проходит время. Будто крошечные мышиные лапки семенят по полу. Или хлопают крыльями залетные голуби. Наслушавшись тишину, он достает ноутбук, авторизуется и гуглит все про смерть: умирание, похороны, культ мертвых, загробный мир, представления о нем в разных культурах и все такое. Просматривает уйму ссылок в поисках полезной информации. Сложно сориентироваться в этих джунглях. Все равно! Он хочет знать, как люди представляют себе смерть.

Вот, например, египтяне. Они мумифицировали покойных, чтобы «излечить» их от смертельного состояния. Петер воображает, как тело его брата вскрывают, достают внутренние органы, запечатывают раны смолой и выпрямляют сломанные кости. Как шпигуют пустое тело льняными тряпками, пропитанными смолой, и кладут в саркофаг. Рядом – внутренние органы в маленьких сосудах и глиняные фигурки, которые работали бы на Мартина в загробном мире. Интересно, какой погребальный инвентарь подошел бы Мартину? Глиняные таблички – вряд ли: ведь жизнь не стоит на месте. Может, DVD с записью последнего баскетбольного матча (Мартин состоял в школьной сборной), фотографии, альбом, в котором каждый может что-то написать о Мартине.

Петер потеет. Жара застоялась в развалинах здания, и пыль липнет к его соленой от пота коже. Идея с мумификацией ему нравится, но, конечно, никто не согласится эксгумировать Мартина. Петер представляет, с каким недоумением бы на него посмотрели. Точно упрятали бы в психушку!

Солнце медленно перемещается к западному окну. Петер отряхивает с одежды пыль, собирает ранец и отправляется на кладбище. Почти три часа дня. Мама наверняка уже дома и отдыхает в кровати Мартина. Петер проходит сквозь кованые ворота, не обращая внимания на старух, с подозрением косящихся на него, садится у могилы и ждет. Она придет. Он не знает, скоро ли, но она придет. Когда Петер в очередной раз поднимает взгляд, рядом с ним сидит Эмма.

Мумии и погребение викингов

– Вот видишь – ни крошки не осталось! – говорит Эмма.

– Да, – с отсутствующим видом соглашается он.

– Как ты?

– Да ничего.

– Вот и ладно!

Разговор что-то не клеится!

– Как ты относишься к мумиям?

Ну надо же! Наконец-то дождалась от него больше пары слов – и пяти минут не прошло! Но Эмма решает не придираться.

– Мумиям? Какие ты имеешь в виду? – уточняет Эмма. – Египетские, китайские, естественную мумификацию утонувших в болотах или мумии, которые бродят вокруг как деревянные, волоча за собой бинты, как в старых фильмах ужасов?

– Бывают еще и китайские? – Об этом Петер в интернете пока не читал. – Я имею в виду египетские! – говорит он.

– Да как к ним относиться? – пожимает плечами Эмма, кидая через крест камешки. – Как по мне – слишком кропотливая работа.

– Я тоже так считаю. Вот представь, если бы в наше время такое еще делали. Мартина похоронили только через четыре дня. А сколько бы ушло времени, чтобы мумифицировать его по всем правилам?

– Не так уж много. Трудоемкие методы использовались только для богатых. Простолюдины себе такого позволить не могли. Их мумифицировали по-простому. – Эмма и впрямь ходячая энциклопедия смерти.

– Ты… – Договорить ему не удается.

– Да-да, знаю! – отмахивается она. – Я странная. – Эмме не привыкать!

– Да, странная, но вообще-то я не это хотел сказать.

Почему он так странно ухмыляется?

– А что же?

– Хорошо осведомлена! Я хотел сказать, что ты хорошо осведомлена.

– Вот как! – Эмма краснеет. Уши в тон футболке – замечательное сочетание! – Пойдем со мной! – Вскочив, Эмма отряхивает пыль с красных штанов.

– Опять? Куда на этот раз? Снова за тортом?

– Нет. У тебя же не день рождения. – Эмма с усмешкой смотрит на Петера. Он хоть и ворчит, но все же встает. Послушный мальчик!