Едят ли покойники торты с клубникой?

– Ну, это кладбище. Здесь прощаются с людьми, навещают их, но не каждый же день по несколько часов!

– А ты?

– Что я?

– Ты ведь тоже каждый день на кладбище. Так, во всяком случае, говорят в школе.

И он туда же!

– Для меня это что-то вроде сада. Вот в чем разница. Я не сижу здесь, пока камни к заду не прирастут.

– Может, и прирастут, – замечает Петер, скептически глядя на нее.

– Почему же ты тогда тут торчишь? – Вполне справедливый вопрос, полагает Эмма.

– Не знаю. Здесь не хуже, чем где-либо еще.

Здесь даже лучше, чем где-либо еще, считает Эмма. Но вряд ли он с ней согласен.

– Лучше, чем дома?

– Сейчас – да. Хотя вообще-то я не очень люблю кладбища. Правда забавно?

Опять он смеется как чокнутый!

– Тоже мне «забавно»!

– Ну, извини! Из нас двоих остроумным был Мартин. – Петер снова замыкается в себе, однако все эмоции написаны у него на лице. Он мрачнеет, потом его лицо немного проясняется, но его не покидает грусть.

– Сочувствую! – говорит Эмма.

– Чему?

Гибели «Титаника»! Туго соображает парень.

– Чему-чему! Вот чему! – Она указывает на могилу.

– А, ну конечно! Все сочувствуют!

Эмма улавливает в его тоне горечь.

– Шел бы ты домой, – предлагает она.

– Зачем?

– Мне откуда знать! Потому что там твоя кровать?

– Кровать Мартина тоже. Она всю вторую половину дня там лежит.

– Кто?

– Мама.

Что на это скажешь? Эмме знакомо кладбище. Горе ей незнакомо. Когда умерла ее мама, она была еще слишком маленькой, чтобы горевать. Тут трудно что-то посоветовать, сказал бы папа. Эмме ничего не приходит в голову. Разговор опутывает ее словно паутина. Так кажется Эмме. А теперь у Петера еще подозрительно блестят глаза. Вот-вот разревется. Этого еще не хватало! Хотя ему наверняка стало бы легче.

«Надо дать выход своему горю, – говорит в таких случаях отец. – Слезы очищают душу».

Это все, конечно, хорошо! Может, Петеру и впрямь стоит поплакать.

«Проревись хорошенько, – думает она, – только, пожалуйста, не при мне».

«Не смотри на него! – говорит она себе. – Главное – не смотри на него!»

На всякий случай Эмма отворачивается, сосредоточенно разглядывая могилу. Мама Петера заботливо ее украсила. Желтые нарциссы и разноцветные первоцветы кучкуются, словно обсуждая последние сплетни. В черной вазе чинно увядает букет белых тюльпанов. На глубине двух метров лежит Мартин. Его тело еще не начало разлагаться. Эмма пока не занесла его в свою кладбищенскую хронику. Она собирается сделать это вечером.

– Сегодня у нас день рождения, – говорит Петер.

Еще и это! Эмма просто опешила. Хуже некуда!

Торты для покойников

– Пойдем со мной! – говорит она. Нужно действовать! Словами горю не поможешь.

– Это еще куда? – интересуется Петер. Он ей пока не очень доверяет: в школе многие считают ее чокнутой.

– Увидишь. Пойдем, раздобудем кое-чего.

– Чего?

– Хватит задавать вопросы – пойдем!

Петер и впрямь бредет за ней, сжимая в карманах кулаки. Время от времени он вытягивает руки, будто хочет продавить карманы.

– Как думаешь, что будет потом? – тихо спрашивает он, послушно плетясь за ней и глядя себе под ноги.

– Мне-то откуда знать? – отвечает Эмма грубее, чем намеревалась.

– Мало ли, – пожимает плечами Петер, по-прежнему не поднимая глаз.

«Ну и ну! – думает Эмма. – Эк его пробрало. Голову повесил – можно подумать, ему хребет сломали».

– Понятия не имею! Думаю, с Мартином могло бы случиться кое-что и похуже, – говорит она, решив проявить к Петеру снисхождение: все-таки ему сейчас паршиво.

– Например? – уточняет Петер.

– Если бы он, например, жил в Средневековье. Тогда бы он сейчас в любом случае жарился в аду. В те времена верили, что такая участь постигнет каждого, – я читала. По крайней мере, каждого христианина. Избежать ада нельзя, потому что все не без греха. Без вариантов! А потом церковь ввела чистилище. Умершие попадали в чистилище, а оттуда после Страшного суда – в рай. Им больше не приходилось гореть в вечном аду. Людей это, конечно, успокоило. Теперь они снова старались вести праведную жизнь, чтобы поскорее выбраться из чистилища. – Эмма запнулась. Петер, прищурившись, смотрел на нее сбоку. Хоть в землю теперь не пялится. Но все-таки хватит ей уже читать лекции про смерть, оправдывая сомнительную славу, которая ходит о ней в школе.

Петер кивает, как игрушка-болванчик на панели в машине, качающая головой в такт движению.

– А теперь разве что-то изменилось? Смерть шагает в ногу со временем?

– В некотором смысле да, – отвечает Эмма.

– Да неужели? Как интересно! Модно наряжается, что ли? Вместо черной рясы и косы – джинсы и бензопила?

– Вряд ли. Она ведь работает в серьезной сфере. Как минимум ей полагается черный деловой костюм, ты не находишь? – Эмма начинает потихоньку закипать. Как адский котел с бурлящим маслом, в котором, по средневековым представлениям, варили бедных грешников.

«Идиот!» – мысленно прибавляет она и ускоряет шаг. По главной дорожке прямиком за ворота и налево по улице. Петер едва за ней поспевает. Потом направо, еще немного прямо – и вот они пришли! К кондитерской Стравинского. Раз у Петера день рождения, ему положен торт. Таков закон природы. Но сегодня его мама вряд ли об этом вспомнила.

– Вот мы и пришли! – Эмма резко останавливается.

– И что нам тут делать?

– Купим вам на день рождения торт! – Он таращится на нее, будто ничего бредовее не слышал. – Что такое? День рождения есть день рождения! Давай что-нибудь выберем и возьмем с собой.

– Я не голоден. – Петер поджимает губы.

– При чем тут голод? – Что за глупости он несет! Да еще кривится так, будто она пригрозила накормить его рыбьим жиром! – Ну же, доверься мне! Ничего с тобой не случится. У них лучшие торты в городе.

Наконец он поднимается за ней по ступенькам в кондитерскую. Магазин старый и вычурный: столы с витыми ножками, витрина с пирогами и тортами, украшенная тонкой золотой планкой. Можно подумать, еще Карл Фридрих Фоглер пил здесь кофе. И пахнет просто божественно: сахаром, корицей и шоколадом.

Эмма и Петер стоят у витрины. Выбор сделать нелегко. Эмма указывает на клубничный торт. С ванильным кремом и взбитыми сливками. Чего еще желать? А Петер все стоит и вертит головой.

«Наверное, размышляет, – думает Эмма, – хотя вид у него при этом как у круглого идиота».

– Эй! – Она легонько пихает его локтем в бок. – Давай выбирай! Здесь все супервкусно. Это моя любимая кондитерская.

Продавщица с лопаткой для торта в руках опирается на прилавок, потихоньку начиная терять терпение. Петер молча на что-то показывает.

– Вот этот? – Продавщица касается лопаткой орехового торта.

Петер мотает головой. Лопатка перемещается дальше, и продавщица вопросительно вскидывает бровь. Петер снова качает головой. Это повторяется еще дважды, пока лопатка наконец не добирается до лимонного торта. Петер кивает и тут же отворачивается. Ох и нерешительный!

– Подожди, – говорит Эмма, – еще один кусок. Что любил твой брат?

– Ну, это легко, – усмехается Петер. – Мартин был тот еще сладкоежка. Но больше всего он любил шоколадные трюфели!

– Значит, еще кусок шоколадного торта с трюфелями! – с облегчением заказывает Эмма. Она уж боялась проторчать здесь до следующего дня рождения Петера. Она покупает еще колу, сок, одноразовые картонные тарелки и пластмассовые вилки. Надо будет при случае попросить побольше денег на карманные расходы. – Так, теперь можно приступать.

– К чему?

– К марафону! – Эмма качает головой. – Не задавай дурацких вопросов.

Петер обиженно на нее смотрит. Надо же, какая мимоза! Эмма решительно шагает впереди, Петер за ней. Он не говорит ни слова, когда они поворачивают на кладбище. Немного погодя они снова стоят у могилы Мартина.

– И что теперь? – спрашивает Петер.

– Теперь мы будем есть ваш праздничный торт. Ты, я и Мартин.

– Мартин?

– Конечно! Почему бы и нет?

– Потому что он умер.

– Да что ты говоришь!

– Ты и правда странная.

– Вот как?

– В школе о тебе тоже всякое болтают. – Он косится на нее.

– Я знаю! Ну и что? – нарочито безразличным тоном отвечает Эмма.

– И ничего. – Петер глубже засовывает руки в карманы. – В этом есть доля правды? – спрашивает он тихо, едва слышно – будто невзначай.

– В чем?

– В слухах.

– А что именно обо мне говорят? – Эмма, конечно, прекрасно знает, какими прозвищами ее обзывают и о чем сплетничают в коридорах. Но кого это волнует? Пусть Петер повторит! Она хочет посмотреть, станет ли ему неловко.

– Что ты сумасшедшая, разговариваешь с покойниками и все такое. – На этот раз он не отводит взгляд – только пожимает плечами.

– Не думаю, что я сумасшедшая. А ты?

– А я-то почему?

– Ты каждый день сидишь у могилы. Это ненормально. По крайней мере, люди так думают. Смотри, а то в школе скоро начнут говорить о тебе.

– Может быть, но… – Он смотрит на свои пыльные ботинки. – …Это правда? Ты разговариваешь с покойниками?

– А ты как думаешь? – Эмма выпрямляется в полный рост, расправляет плечи, выпячивает подбородок.

– Понятия не имею. Разговариваешь?

– Нет, – без раздумий отвечает Эмма. Какое ему дело, разговаривает она с кем-то или нет.

– Все может быть! Ведь ты сейчас собираешься есть с покойником торт.

– Это вовсе не сумасшествие, – возражает Эмма.

– Ну, я не знаю.

– Тебе о чем-нибудь говорит Los Días de Los Muertos?

– Никогда не слышал.