Едят ли покойники торты с клубникой?

– Как не могу знать и обратного. Зачем беспокоиться раньше времени? Все равно что делить шкуру неубитого медведя. – Северин Блум сосредоточенно чистит ботинки.

Медведи Эмму не интересуют – как и их шкуры.

– Вот видишь! Значит, ты не уверен! – Мудрыми пословицами делу не поможешь.

– Если хорошенько подумать, то все-таки уверен. – Северин Блум, выпрямившись, заходит за дочерью в дом. – Тебя никто не заберет.

– А вдруг заберут?

– Тогда я огрею его лопатой и закопаю под кустом сирени у капеллы.

– Все бы тебе шуточки шутить! – сердито зыркает на него Эмма. Отец просто мастер выводить ее из себя.

– Забудь про дурацкое ведомство, Эмма! Какой-то идиот накатал туда жалобу. Они обязаны ее проверить. Ведомство убедилось, что все в порядке. Вот и все! У них есть дела поважнее! И у нас тоже!

– Вот как? И какие же?

– Готовить ужин! Я голоден как… медведь!

Опять он со своим медведем, думает Эмма. Только бы не подал ей сырого лосося. Медведи его обожают, а она терпеть не может суши.

– А что у нас на ужин? – спрашивает Эмма, чтобы морально подготовиться.

– Как насчет большой кастрюли настоящего украинского борща? Капусту и свеклу я уже порезал.

И зачем она спросила? Что ж за день сегодня такой! Борщ и буйабес! Трудно выговорить и так же трудно проглотить. Вечно он пытается подсунуть ей эту гадость!

– Серьезно? – Вопрос совершенно излишний. Когда дело касается еды, отец не понимает шуток.

– Свекла очень полезна! – в который раз повторяет он.

Личинки тоже, но кому охота их есть? Этого Эмма вслух не произносит: а то отец, чего доброго, еще ухватится за эту идею… Эмма напускает на себя несчастный вид.

– Тогда тебе омлет, а мне борщ!

Так-то лучше! Эмма иногда специально тренируется перед зеркалом. И ее усилия вознаграждаются, хоть она и чувствует себя глупо во время таких упражнений.

Но совесть ее все же немного мучит, поэтому Эмма помогает папе готовить ужин. Она вообще часто помогает ему по кухне. Отец – шеф-повар, а Эмма – его кухонная рабыня. Свеклу он уже порезал. Счастье-то какое! Кроваво-красные клубни воняют и пачкают пальцы – выглядишь потом как серийный убийца.

– Резиновые перчатки, Эмма! Для этого ученые изобрели прекрасные резиновые перчатки.

Но они ей все велики, и надевать их ужасно противно. Эмма терпеть не может резиновые перчатки. Ученые могли бы постараться получше. Лук она может резать и без перчаток. Зато надевает лыжные очки: без них у нее от лука текут слезы и сопли. Плакать Эмма не хочет, а вот лук в омлете – хочет. Борщ – более дурацкое название выдумать было трудно – еще варится. У них есть немного времени.

– Ну ладно, – говорит папа. – Погоняем по трассе Лагуна Сека?

– Опять проиграть хочешь?

Вообще-то папа – человек спокойный. Но только до тех пор, пока не включит игровую приставку, вставит «Гран Туризмо» и начнет соревноваться с Эммой в гонках. У него, бывало, уже сдавали нервы. Он водит хорошо, но Эмма – лучше. У его «субару импреза» нет шансов против ее «корвета».

– Может, у тебя чуть лучше координация глаз и движений. У детей всегда так, но сегодня я в отличной форме. Вот увидишь.

Мечтать не вредно!

Падение с крыши гаража

Когда умирает тот, кого любишь, кажется, будто вокруг бездонная дыра, которую можно потрогать и ощупать со всех сторон, неумолимая и жесткая. Странно: дыра – это ведь ничто, она не может быть жесткой или мягкой.

«Мышиный помет!» – сказал бы Мартин.

Но Мартин умер. Он ничего больше не скажет. Сравнение с дырой дурацкое, но лучше Петер свое состояние описать не может. Да и какая разница: все равно никто не спрашивает, каково ему. Да и как может себя чувствовать тот, у кого умер брат-близнец? Вот так просто взял и умер – ни с того ни с сего. Упал с крыши гаража! Глупее не придумаешь. Если бы не трагизм случившегося, Петер смеялся бы до упаду.

Мартин выглядел как Петер. Из-за этого Петеру еще труднее: ведь себя то и дело видишь в зеркале. А зеркала и правда повсюду – не только в ванной. Окна, лужи, выключенные экраны – везде твое отражение. Такие же голубые глаза, такой же длинноватый нос, такие же уши, такие же каштановые волосы. Хотя насчет волос не совсем верно. Но на первый взгляд различие не было заметно – только если присмотреться как следует. У Мартина завиток на макушке закручивался по часовой стрелке, а у Петера – против. Как вода. В Австралии она утекает в сточное отверстие, вращаясь в одну сторону, а в Европе – в другую. В «Симпсонах» как-то показывали, но правда ли это, Петер не знает.

Когда произошел несчастный случай, Петера дома не было. Он участвовал в футбольном матче. Петер – отличный полузащитник. А Мартин играл в баскетбол. На самом деле они были вовсе не так похожи, как могло показаться на первый взгляд. Мартин любил сладкое, Петер – кислое. Мартин съедал за раз десяток клецек с фруктовой начинкой, Петер – три пары белых сосисок. Мартин был бесшабашным и выносливым. Петер осторожен и при первых признаках боли привык отступать. Мартин часто смеялся. Петер не прочь поныть. Мартин больше любил принимать ванну, Петер предпочитает душ. Так можно продолжать до бесконечности, но какой от этого прок?

Петеру хотелось бы знать, чем он занимался в тот момент, когда сердце Мартина остановилось. Но точное время его смерти неизвестно. Когда его нашли, он был уже мертв. Умер от потери крови! Напоролся бедром на гвоздь.

«Бедренная артерия! – вспоминает чьи-то слова Петер. – От ее разрыва умирают быстро». Петер уже не помнит, кто это сказал; дело было на похоронах, которые, кстати, тоже оказались ужасными. Столько народу – и вдвое больше сочувственных глаз. Петер не плакал. Он лишь надеялся, что скоро все закончится. Он не знал, сколько еще сможет сдерживать рыдания. Родители, наверное, чувствовали себя так же.

«Она вот-вот сломается», – думал он. Мать была белой, как простыня из рекламы стирального порошка. А еще она вдруг состарилась, будто кто-то начертил ей грифелем на лице морщины.

Петер сидит под яблоней и смотрит на гараж. На площадку перед ним. ТО САМОЕ МЕСТО! Бетон там чистый, но все еще чуть темнее, чем в других местах. Фрау Франк, соседка, несколько часов его оттирала. Мама была не в состоянии этим заниматься, а папа после несчастного случая почти все время пялится в стену. О чем они думают на самом деле, глубоко внутри, Петер не знает. Родители больше не разговаривают. Только о незначительных вещах: туалетная бумага кончилась. Где мой второй носок? Зубной пасты совсем не осталось.

Петер тоже молчит. Вместо разговоров он чистит велосипед Мартина. Тот весь забрызган грязью. Нельзя же его так оставить! Велосипед Петера тоже грязный. Но ведь он им еще пользуется.

Дверь в комнату Мартина закрыта. Это хорошо: будь она открыта, было бы сразу видно, что там никого нет. Уже тринадцать дней комната пустует. Похороны были девять дней назад. Четыре дня Мартин пролежал в холодильной камере морга, в узком ящике, на металлических носилках, накрытый простыней, с именной биркой на большом пальце правой ноги. Похороны – дело небыстрое. Каждый день кто-то умирает, и в похоронных бюро иногда образуются очереди. Кто раньше умрет, того быстрее похоронят. В больших городах покойным приходится ждать еще дольше.

Вот уже восемь дней Петер каждый день ходит на кладбище. Каждый день! Раньше он был на кладбище всего один раз: еще совсем маленьким навещал с мамой могилу ее тети Эрны.

Теперь Петер каждый день приходит на кладбище и сидит у могилы брата. Он не знает, куда еще пойти. Дома просто невыносимо. Так тихо, что можно оглохнуть. Мама все вечера лежит на кровати Мартина. Даже постельное белье не сменила. На полу еще валяются джинсы Мартина, на столе – открытая книга. Петер просто не хочет быть дома. Мама у могилы до обеда, он – после. Папа на кладбище не ходит.

Петер там садится и… размышляет, предается воспоминаниям, сосредоточенно прислушивается? Хочет силой мысли оживить Мартина? Ничего из вышеперечисленного. Он просто садится – и все. В голове у Петера пустота. Как в Сахаре. Брошенный караваном, вокруг лишь дюны и песок, насколько хватает глаз. Зад скоро начинает болеть, будто он часами ездил верхом на верблюде.

Вообще атмосфера на кладбище гнетущая. Стоит зазеваться, могилы на тебя наседают. Так, по крайней мере, кажется Петеру. Будто проверяют, не пора ли. Надгробные камни холодные на вид, потемневшие от непогоды, безразличные. А птицы! Чирикают как ни в чем не бывало. Громко и пронзительно! Птицам, считает Петер, здесь не место. Как и Мартину.

Эмма и Петер

Окна Эмминой мансарды выходят прямо на кладбище. Ее письменный стол стоит у окна. Так она не пропускает почти ничего из того, что творится внизу. Черные вдовы таскают лейки, дергают сорняки, зажигают свечи и чистят надгробия, то и дело неодобрительно качая головой. Их возмущает, что некоторые совсем не ухаживают за могилами родных. Эмма убеждена, что старухи просто не могут по-другому: привыкли постоянно на всех жаловаться.

Сейчас они сидят на скамейке у главной дорожки, как три курицы на жердочке, и болтают, положив узловатые руки на колени и уставившись водянистыми глазами на мальчика. Он плетется мимо них, не здороваясь. Никаких манер у нынешней молодежи! В голове у Эммы звучит их ругань. Ей даже рядом стоять не надо.

Вон идет Петер. Они ходят в одну школу. Он учится классом старше. Его брат-близнец недавно погиб в результате несчастного случая. Упал с крыши гаража. Странный способ умереть.

«Смерть не выбирают», – говорит всегда отец.

Но все-таки! С крыши гаража Эмма падать не собирается.

На похороны пришло много школьников. Эмма туда не ходила, но она в курсе всех похорон. Весть о такой трагической гибели разносится быстро. Шок и жажда сенсации мигом облетели школу. А два дня спустя все уже обсуждали другие темы: безобразные платья, сальные волосы, жирные прыщи, вечную любовь и непростительное предательство. Вот такую смесь каждый день поглощают на переменах вместе с бутербродами. Изо дня в день мусолить чью-то смерть – скучно и пресно.

Вот уже неделю Петер каждый день приходит сюда. Руки в карманах, голова опущена. Шаг за шагом по главной дорожке. У двадцать шестой могилы налево, до самого конца, потом направо до четвертой могилы. Там он садится, обхватив руками колени.

Чтобы его увидеть, Эмме нужно забраться на подоконник и высунуться наружу. Главное, чтобы папа ее не застукал. Он думает, она еще ребенок и может вывалиться. Эмму удивляет, как Петер так долго там выдерживает. Часами. Наверное, у него уже весь зад в отпечатках камней! Пора Эмме посмотреть на него поближе. Тут явно что-то неладно!

Северин Блум присел отдохнуть в тени дуба.

– Подровнял живую изгородь? – подойдя к нему, с усмешкой спрашивает Эмма. Дело в том, что отец работает здесь не только могильщиком, но и садовником. Кладбище ведь довольно маленькое. Похороны бывают не каждый день. – А то черные вдовы опять будут хаять ленивого могильщика, – добавляет она, хотя знает, что папе до них дела нет.

– Сделала уроки? – не остается в долгу Северин Блум, не открывая глаз. Перерыв у него еще не закончился – пусть хоть обхаются.

– Да. – Эмма смотрит туда, где Петер. Отсюда его не видно, но она точно знает, где он сидит.

– Что ты там интересного углядела? – Отец поднимается с земли. Не хватало еще, чтобы Эмма снова начала видеть ходячих мертвецов! В детстве дочь ему о них рассказывала. Его это немного беспокоило. Эмме и правда пора бы поискать друзей. Живых друзей! Все-таки ребенку на кладбище не место.

– Могилу Хербста. – Эмма все еще поглядывает туда, где Петер.

– Хербст, Хербст… Что-то не соображу, какую ты имеешь в виду.

– Несчастный случай две недели назад. Мартин Хербст. Он был всего на год меня старше. Упал с крыши гаража. Ты только позавчера убрал венки.

Северин Блум кивает. Мартин Хербст! Теперь он понял, кого имеет в виду Эмма.

– И что с этой могилой?

– Там все время сидит его брат. Каждый день приходит. Неужели ты до сих пор не заметил?

– Как же, заметил. Видимо, ему очень тяжело.

«Как египетскому рабу таскать камни!» – думает Эмма, но вслух не высказывает. А то придется опять слушать лекцию о своей бестактности.

– Пойду, пожалуй, – говорит вместо этого она. – Увидимся позже.

Эмма бродит среди могил. Все спокойно. Она проходит мимо склепа Гольдбергов, легонько касается пальцами двери. Пойти прямиком к Петеру она не решается. С живыми ей общаться затруднительно. Она немного дрейфит. Что ему сказать? Уж лучше посоветоваться со знатоком.

Карл Фридрих Фоглер, адвокат и домовладелец, умер в 1912 году. Так написано на его надгробии – таким витиеватым шрифтом, что приходится напрягаться, чтобы его разобрать. Карл Фридрих – опытный оратор: всегда найдет что сказать. Эмма садится у его могилы и ждет. Он, как это часто бывает, отлучился.

«Надо заводить романы», – приговаривает он. И крутит вовсю шуры-муры. Уж Эмма-то знает.

Его избранница – Эмилия Зайлер, одна из первых суфражисток. Эмма специально посмотрела, кто такие суфражистки, и то, что она прочитала, ей понравилось. Суфражистки боролись за права женщин. Почти сто лет назад. Тогда женщинам даже не разрешалось участвовать в выборах, а суфражистки добились, чтобы женщинам это право предоставили. Эмма, правда, не очень понимает, что в этом особенного. Можно ходить на выборы – ну и что? Все равно ведь ничего не изменится.

«Все политики одинаковы. Неважно, кто у власти. Корыто останется прежним – только свиньи меняются!» – говорит Эвальд. Папа лишь качает головой. Он не любит, когда Эвальд заводит при Эмме такие разговоры.

Тем не менее Эмму эти женщины восхищают. Они себя в обиду не давали. Эмилия Зайлер боролась в первых рядах. Организовывала марши протеста, из-за которых, разумеется, поднялась большая шумиха. Мужчины страшно негодовали: мол, женщинам место у плиты. Один возмутился до такой степени, что вздернул бедную Эмилию на фонарном столбе перед ратушей. Обнаружили ее только на следующий день – лицо все посинело, глаза навыкате. До сих пор немного заметно. Но упоминать об этом нельзя, считает Карл Фридрих. Эмилия очень болезненно реагирует на замечания о своей внешности. Кроме того, жертвам насильственных преступлений надо держаться друг друга. Да и ему самому привередничать не пристало. Ведь брат одного подзащитного проломил ему череп. Топором! Вот как себе такое представить? Из-за этого у него, конечно, проблемы с прической. Несмотря на все старания, Карлу Фридриху плохо удается замаскировать зияющую рану. Выглядит довольно жутко, должна признаться Эмма. И вообще он самый страшный обитатель кладбища. Но, как говорит папа, «не суди книгу по обложке». И в этом он прав. Эмма хорошо относится к Карлу Фридриху. Его убийца, кстати, лежит всего в трех рядах от него. Эта провокация отравляет Карлу Фридриху заслуженный покой. Даже девяносто шесть лет спустя они на дух друг друга не переносят.

– А, юная фройляйн Блум!

От испуга она чуть не свалилась с надгробия. Вечно он подкрадывается исподтишка!

– Чем я могу тебе помочь? – Карл Фридрих Фоглер засунул пальцы под отворот сюртука, что придает ему некоторое сходство с Наполеоном.

Эмма любит советоваться с Карлом Фридрихом. Ведь он работал адвокатом, хотя так давно, что в подзащитных у него, наверное, были динозавры. Но у него найдутся аргументы на все случаи жизни. Она излагает ему свою проблему, и он без раздумий отмахивается.

– Ах, девочка, девочка! Не выказывай страха перед врагом! Не оторвет же он тебе голову. А ежели и оторвет, ты здесь в хорошей компании. Мы не станем над тобой смеяться.

Но он все-таки смеется. Да так, что съезжает пробор.

И почему ее повсюду окружают люди, которые так и сыплют поговорками? Нет бы четко ответить – больше ей ничего не нужно! Не так уж много она и требует.

– Ладно, ладно. Но что мне сказать? – Эмма все-таки предпринимает еще одну попытку. Так легко она не сдается.

– «Здравствуй, прекрасный юноша!» Это всегда хорошее начало. Сразу растапливает лед – уж поверь мне.

Сто лет назад, может, и растапливало, но теперь так разве что станешь всеобщим посмешищем. «Здравствуй, прекрасный юноша!» Еще чего! Уж лучше она попробует сама. О двадцать первом веке этот господин не имеет никакого представления. Но она тем не менее его благодарит. Карл Фридрих ведь не виноват.

Тремя рядами левее могилы Хербста Эмма наконец доходит до задней стены. Петер по-прежнему сидит там, опустив голову на колени. Эмма, переступая с ноги на ногу, отворачивается. Еще чего не хватало – пойти на попятный! Эмма возвращается и останавливается перед Петером. Вспархивает голубь, но он не реагирует. Может, спит. Хотя дыхание неглубокое – так, во всяком случае, кажется Эмме. Она шаркает ногой по гравию. Ничего. Она откашливается. Опять ничего. Она шепчет: «Привет». «Прекрасным юношей» она его не называет. Но ответа все равно не получает. Если он думает, что она просто так свалит, то ошибается! Пусть не надеется. Эмма трогает его за плечо и чуть не шлепается на зад – так неожиданно он вздрагивает.

Эмма замечает, что глаза у него небесно-голубые, а под глазами – темные круги. На лбу красное пятно – отпечаток колена. Он не говорит ни слова. Будь он немым, она бы наверняка об этом знала. Эмма хоть и аутсайдер, но не на луне же она живет.

Эмма скрещивает руки на груди.

– Привет! – В горле у нее першит. Она откашливается.

Петер и в этот раз не отвечает на приветствие. Лишь продолжает на нее таращиться, будто она вылезла из могилы.

– У тебя все нормально? – Ей все-таки становится жутковато.

Петер смотрит на деревянный крест на могиле брата, потом переводит взгляд на Эмму:

– Да.

Аллилуйя! Он говорит! Красноречием, правда, не блещет, но говорит!

– По тебе не скажешь. Вредно так долго сидеть на земле: геморрой заработаешь.

Что за чушь она несет! Геморрой! Заговорила прямо как отец!

С другой стороны, Петера это, кажется, развеселило. Он хохочет до слез. Может, у него не все дома. Люди горюют по-разному. Это она знает от папы. Одни воспринимают все спокойно, замыкаются в себе, другие плачут и жалуются, а некоторые не могут смириться с потерей и лишаются рассудка. Петер, похоже, относится к последним. Пора бы ему уже перестать ржать! Прям аж неловко.

Вдруг Петер прекращает смеяться – так неожиданно, что Эмма на всякий случай отступает на шаг. Кто его знает!

– Ничего, – говорит он, – все нормально. Не волнуйся!

– Ты каждый день здесь сидишь. Это ненормально!

Теперь он все-таки встает:

– Почему?

Эмме немного не по себе. Чтобы не разговаривать с его подпрыгивающим кадыком, ей приходится поднять голову: