Главная роль 2

— Железные дороги всё, — авторитетно заявил Афанасий Никитович Жаров, глава казённой палаты.

Считай, рулит местным налогообложением.

— Благо они для государство великое, — продолжил он, как бы расписавшись в поддержке Императора. — Однако вынужден заметить, что инфлюэнца у нас лютует значительно меньше, нежели там, до куда железные дороги дотянуть успели.

А ведь прав — дальше, на восток, эпидемия не пошла в силу огромных расстояний и неразвитой дорожной сети. Преодолевая тысячи километров на лошадях, носитель «инфлюэнцы» либо успевает выздороветь, либо, увы, умирает. Западная часть страны и Европа пострадали как раз из-за большого человеческого трафика. Высочайшая мама писала — в Петербурге госпиталя переполнены, больше ста тысяч человек «инфлюэнцей» заболели. Смертность, к счастью, не слишком велика: из ста человек выздоравливают девяносто девять, но все равно ужасная напасть — до госпиталей добираются сильно не все, и этих бедолаг оптимистичная статистика не учитывает. Эпидемия длится уже долго, а значит к концу этого года сформируется коллективный иммунитет, с грипп сойдет на нет сам собой. Но до тех пор…

— Инфлюэнца передается воздушно-капельным путем, — выкатил я всем известный в моем времени факт. — Сиречь — с невидимыми, очень маленькими капельками слюны и других телесных жидкостей, которые мы невольно исторгаем из себя при дыхании и беседе. Мы с вами, господа, за время этого прекрасного ужина успели множество раз обменяться содержимым наших легких и носоглотки.

Прежде, чем я поделился с присутствующими простым и дешевым способом уменьшить последствия эпидемии, управляющий акцизными сборами, грузный, тридцативосьмилетний мужик с модными бакенбардами, одетый в новенький мундир, внезапно рухнул на четвереньки, и, поблескивая плешью в пляшущем свете керосинок, пополз ко мне, взмолившись с отчаянием в голосе:

— Не могу я сидеть спокойно, Ваше Императорское Высочество! Велите голову снять — сам на плаху пойду, только Андрюшку спасите!

— Город не конфузь! — неприязненно бросил ему полицмейстер.

Господа офицеры бросились поднимать заведующего акцизными сборами, а я ударил по столу кулаком:

— Тихо!

Господа замерли и затихли с виноватым видом.

— Сын захворал, Илья Степанович? — спросил я «акцизника».

Продолжив ползти на коленях, чиновник принялся заламывать руки:

— Как есть захворал, Ваше Императорское Высочество! Доктора, — неприязненно покосился на доктора Блинова. — Пичкают чем попало, а толку нет!

— Рожа у него, Ваше Императорское Высочество, нога опухла, гниет, — вклинился доктор и оправдался. — Рожу в мире никто лечить не умеет!

Как и многое другое. Плохо — я же не целитель. Но если еще не поздно…

— Встань, Илья Степанович, — попросил я.

Управляющий акцизами вскочил на ноги, глядя на меня влажными, полными отчаяния и робкой надежды глазами.

— Наложением рук только шарлатаны промышляют, — заявил я и поднялся на ноги. — Продолжайте, господа, я отлучусь ненадолго, — и покинул столовую под озадаченными взглядами Иркутской верхушки.

Добравшись до своей спальни, я аккуратно опустился на колени перед Красным углом и принялся имитировать молитву. В столовой сейчас изо всех сил поливают дерьмом управляющего акцизами — испортил ужин такой неприятной вещью, как больной ребенок. Его Высочество расстроил! И хорошо — так эффект от моего возвращения и дальнейших действий только усилится.

Даже имея маму-химика и друга Серегу, который тоже химик, я не могу сварить пенициллин. Процесс я в целом знаю, но здесь, в Иркутске, нормальных лабораторий и ученых нет, так что придется отложить до Петербурга. И долго — я осторожно надеюсь уложиться в месяц-два, но сын управляющего акцизами ждать не станет. К счастью, «рожу» можно облегчить, и, при благоприятном исходе, вылечить совсем кое-чем гораздо более простым.

Поднявшись на ноги, я вернулся в столовую. Как и ожидалось — управляющий акцизами пребывает в унынии, а немного растрепанные господа отсвечивают не успевшим испариться гневом на лицах.

— Господа, нужно немедленно отправляться в лабораторию, вызвав туда всех подкованных в химии людей. Александр Фёдорович, — обратился ко Второву. — Прошу вас распорядиться привезти в лабораторию образцы всех имеющихся на ваших фабриках красители. Илья Степанович, — обратился к убитому горем, робко смотрящему на меня «акцизнику» и осторожно, чтобы не сильно потерять в репутации, если опыты и лечение ребенка пройдут неудачно, поведал. — Господь к Андрею благосклонен. Домой ступай, сына не тревожь — сиди и молись, покуда я не приду.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество!

* * *

Анилин — вредный краситель — на складах Александра Федоровича Второва нашелся. Сам он, разумеется, уходить не стал, разместившись здесь же, в лаборатории. Дальше наступило «дело техники» — усевшись в уголок, я принялся командовать толковыми местными учеными и докторами, коих набралось всего шестеро. Пару попыток мы провалили, но под утро, с третьего раза — я удачно ввернул «бог троицу любит» — стрептоцид был получен. По-хорошему теперь его нужно проверить на животных, но такая практика распространена в эти времена не везде, а еще у нас нет времени. Вопросов никто ожидаемо не задавал, потому что не по рангу. Что ж, придется самому.

Поднявшись с удобного стула, откуда я наблюдал за процессом, я обратился к физически уставшим, но испытывающим могучий моральный подъем ученым — сомневаться в том, что получившийся порошок обладает целебными свойствами, они и не подумали, опять-таки из чувства ранга:

— Данное вещество я предлагаю назвать «Сибирий», в честь восхитительного края, в котором он впервые был получен.

Ученые покивали и похлопали.

— Технология получения была открыта в Петербурге, — принялся я врать. — Ученый, чье имя в силу его предательства подлежит забвению, попытался продать открытие англичанам, за что и поплатился.

Мужики поежились.

— Патент получить — это хорошо и правильно, — продолжил я. — Он будет оформлен на вас, ибо я, как вы могли заметить, просто сидел здесь, — кивнул на стул.

— Ваше Имп… — попытался проявить честность Игорь Иванович, но споткнулся о мою вежливо поднятую бровь.

Нос не дорос цесаревичей перебивать.

— Остап, подписки о неразглашении, — попросил я.

— Слушаюсь, — «ожил» секретарь и вынул из чемоданчика обильно украшенные печатями, красиво написанные на гербовой бумаге, бланки.

— Эти бумаги — наша с вами гарантия, что случившееся здесь останется тайною, — заявил я. — Прошу вас ознакомиться с текстом и подписать.

Бланками я попросил озаботиться еще во Владивостоке — «куратору» от Охранки такая идея очень понравилась, а среди печатей имеется моя личная — унаследовал от Николая. Содержимое господам явно не понравилось, но подписались все, включая Второва.

— После получения патента стандартного образца, подписки потеряют актуальность, и вы сможете рассказать об открытии всему миру, — успокоил я их. — Но о моей роли распространяться прямо запрещаю. Сибирий получен в городе Иркутске, в попытке изобрести новый краситель на основе анилина, по заказу Александра Федоровича Второва, — направил лучик будущей славы и на Второва. — А теперь берите порошок, идем проводить испытание.

Очень надеюсь, что Андрюшка поправится, иначе я попаду в неловкое положение и буду вынужден утешить его родителей тем, что душа ребенка в Раю. Не хочу.

Всей честной компанией погрузившись в приготовленные рейткнехтом Юркой экипажи — очень он доволен тем, что по возвращении на сушу может развернуться во все должностные обязанности — и отправились к дому управляющего акцизными сборами. К себе я пустил Второва и доктора Блинова, ибо есть о чем поговорить:

— За ужином я объяснил, что инфлюэнца передается по воздуху. Способ минимизировать ущерб прост — нужно нашить повязок из нескольких слоев ткани с лямками. Ими можно закрыть нос и рот — воздух через нее проникает, а вот «капли», в которых инфлюэнца и содержится — нет. Александр Федорович, — повернулся к купцу. — Нужно как можно скорее перевести часть ваших фабрик на производство описанных мною масок. Государственный заказ на половину миллиона штук. Возьметесь?

«Государственный заказ» для любого коммерсанта звучит словно ангельская музыка, и Второв заработал в моих глазах уважения, продемонстрировав честность и рациональность:

— Сейчас я не могу точно сказать, хватит ли у нас сырья, Ваше Императорское Высочество. Часть производственных мощностей загружена другими заказами, отмена коих выльется в большую неустойку. Некоторым партнерам не чужд гуманизм, как и мне, и они, безусловно, согласятся обождать ради спасения людей от инфлюэнцы, но для других бизнес важнее всего остального, — мастерски изображая, насколько сильно он хочет помочь, поделился сложностями Второв.

— Получите бумагу, согласно которой «недовольным» придется подождать, — пожал я плечами. — Нормальный купец или фабрикант должны осознавать вред, который приносит всей государственной экономике избыточная смертность населения. Живой покупатель нужен всем, а мертвый — только гробовщику и могильщикам. С сырьем вам придется разобраться самому, Александр Федорович. Рекомендую обратиться к китайцам — полугодовое освобождение от пошлины на закупку тканей и хлопка я вам выдам.

Глаза Второва блеснули — условия пускать весь беспошлинный объем сырья на маски не было, и он, я уверен, сказочно наварится за эти полгода. И он, и «партнеры» — никто не мешает продать недовольным отсрочкой своих заказов немножко сырья с божеской наценкой. Казна недополучит, но я же под госзаказ выделю китайские деньги, так что то на то и выйдет.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество!

— Как только закончим с лечением юноши, отправимся шить образцы, — выдал я инструкции.

Управляющий акцизами, как и положено чиновнику высокого ранга, жил в двухэтажном особняке, выкрашенном в желтый цвет. Маленькие окна начинают меня угнетать — в наших краях и так с солнышком проблемы. Ничего не попишешь: сначала нормальное отопление, потом санитарные нормы с размерами окон.

Встретивший нас слуга открыл ворота, и по пути к дому мы полюбовались окутанными нежным утренним светом деревьями. Как только мы спешились на выложенную булыжником дорожку, на крылечко выкатился осунувшийся, но питаемый надеждой Илья Степанович.

— Молился? — чисто для порядка строго спросил я.

— Всю ночь молились, Ваше Императорское Высочество!

— Веди.

Миновав привычно украшенные ковровыми дорожками, картинами, портретами и позолотой коридоры, мы поднялись на второй этаж и вошли в душную, неприятно пахнущую болезнью, спальню. На кровати у правой стены, под одеялом, лежал бледный, худющий, тяжело дышащий ребенок возраста первоклашки. Сидящая на стуле рядом с ним полная, одетая в симпатичное платье с кружевами и чепчик дама средних лет, бросив в тазик тряпицу, ожидаемо упала на колени.

— Встань, — попросил я. — Не мешай и молись, — указал ей на правую стену.

Мы с доктором Блиновым подошли к кровати, он убрал одеяло и снял с правой ноги юноши повязку. Нашим глазам предстала распухшая от колена до стопы, покрытая струпьями нога. Без антибиотиков такое лечится с трудом, и, будь передо мной взрослый, ему стрептоцид бы уже не помог. Будем надеяться, что молодой организм поможет.

— Сибирий не убивает вызывающие болезнь микроорганизмы, — принялся я объяснять для конспектирующих ход «испытания» докторов с учеными. — Однако прекращает их размножение, давая возможность защищающему нас иммунитету сделать свое дело — излечить болезнь. Принимать его внутрь можно лишь в малой концентрации, зато можно полоскать горло — это поможет от инфлюэнцы. Прошу вас, Игорь Иванович — нужно помыть ногу и нанести на нее порошок, после чего забинтовать. Данную процедуру надлежит повторять ежедневно. Результаты лечения мы увидим в ближайшие дни — препарат не был должным образом опробован, посему я не могу сказать точно. Також, в следующий раз, перед процедурою, надлежит смешать порошок с жиром — так он лучше впитается. А сейчас помолимся за исцеление раба Божьего Андрея.

Пока доктор Блинов работал, мы опустились на колени перед иконами и помолились. Выздоравливай, Андрей, нам всем это очень нужно.

Глава 12

— Нет, господа, я знаю, как работает научное любопытство, — покачал я головой в ответ на просьбу ученых остаться наблюдать мальчика. — Ногу будете раз в час разматывать, смотреть, имеется ли прогресс.

Господа виновато отвели глаза — угадал.

— Мы среди исследования нового для мира лекарства, — успокоил я их. — Вы потребны мне здоровыми и выспавшимися. Выберите одного дежурного наблюдать больного до вечера. Игорь Иванович, — обратился к Блинову. — Составите нам с Александром Федоровичем компанию в пошиве образца маски, строгое следование которому будет обозначено в договоре?

Второв удар выдержал стоически — и без «оптимизации затрат» капиталы нарастит изрядно.

— Проедемте на фабрику, Ваше Императорское Высочество, — поклонился он и повел нас на выход.

Оставшиеся в помещении светила уездной науки тут же принялись тихонько ругаться, решая, кто останется наблюдать такой интересный эксперимент. Попытавшиеся догнать меня хозяева дома с их благодарностями были отправлены по известному адресу — молиться, а не тратить время на скромного меня.

По пути к фабрике я успел замотивировать Второва:

— Я к вам, Александр Федорович, обратился потому, что вы быстрее других сможете большое производство развернуть. Дело это архиважное, а потому, если заказ исправно отработаете, будете удостоены княжеского титула.

Время от времени Империя выдает особо богатым и полезным купцам титул барона, но княжеский — никогда. Кому не хочется быть круче других? Уж точно не Второву! Прищурив глаза, он изобразил на лице мечтательное выражение, тут же взял себя в руки и пообещал:

— Не подведу, Ваше Императорское Высочество!

— Георгий Александрович, — выкатил я приятный бонус. — Это касается и вас, Игорь Иванович. Приоткрою перед вами завесу тайны — вам с другими учеными господами придется вскоре покинуть славный Иркутск. Я здесь задержусь еще на неделю, поэтому постарайтесь передать дела толковым ученикам.

Какой уездный врач не хочет заделаться врачом столичным? Такие, полагаю, найдутся, но доктор Блинов, судя по загоревшимся глазам, к ним не относился:

— Слушаюсь, Георгий Александрович!

Нельзя «открывателям» в Иркутске сидеть, у меня на них большой план есть.

Швейная фабрика представляла собой огороженный деревянным забором бревенчатый одноэтажный барак на окраинах Иркутска. Рабочий день уже успел начаться, поэтому внутри, за швейными машинками и прядильными станками, трудились одетые в темные однотипные униформы из штанов да камзолов, швеи мужского пола. Возраст сильно плавал — лет от пятнадцати (по этим временам таращащийся на меня с открытым ртом пацан считается вполне взрослым) до тридцати с лишним. Скудная в Империи продолжительность жизни, и до реально солидных лет доживают сильно не все. Дамы тоже нашлись — примерно треть, тоже в однотипной одежде, но в виде закрытых платьев с подолом до пола и белых фартуках. Молодых девушек не замечено — все от двадцати и старше. Такая себе эмансипация — за ту же работу дамам в эти времена платят меньше, чем мужчинам. Детям платят еще меньше — он же маленький, зачем ему взрослые деньги? Однажды я это дело поправлю, но не сейчас: усовестить Второва можно, и он зарплату на своих предприятиях уровняет, но лучше подождать и принять сразу трудовой кодекс.

На фабрике было неплохо — окна здесь побольше, чем в жилых или присутственных зданиях. Чистота — образцово-показательная, хорошая погода позволила открыть окна, впустив в цех свежий воздух. Не знаю, как здесь зимой, но летом вполне неплохо.

Вызванная нашим появлением суета быстро упорядочилась, и я поговорил с рабочими — ко Второву претензий ни у кого не оказалось: платит хорошо, наладил централизованное бесплатное питание, некоторые рабочие прибыли из деревень на «отхожий промысел» и живут в общежитии с четырьмя койко-местами на комнату. Рабочий день по этим временам приемлемый, десятичасовой, но ночные и дневные смены — фабрика круглосуточная — оплачиваются в одинаковом размере. Это мы тоже потом зарегулируем.

Пока Второв с начальником фабрики водили меня по цеху, рассказывая об оборудовании, я думал о детском труде. Пакость страшная — ребенок должен учиться и веселиться, потому что попахать успеет во взрослой жизни, но понятие «детство» еще только зарождается. Введешь запрет на детский труд, и по стране прокатится волна голодных смертей — не от хорошей жизни подросток к станку становится, а от безысходности. Второе большое последствие — всплеск детской преступности: запретил царь работать, а жить как? Сначала нужно как минимум побороть голод, развернуть сеть школ — с бесплатным питанием! — ПТУ — тоже с питанием — и пионерских лагерей, а уже потом думать про запреты.

Блин, а как называть лагеря в отсутствие пионерского движения? Стоп, а почему «в отсутствие»? Молодежная организация государству нужна хотя бы за тем, чтобы вкладывать в юные головы правильные тезисы. Обязательно займусь.

Афанасий Никитович Рыбин, самый опытный швей на этой фабрике, быстренько раскроил белую хлопковую ткань, скрепил между собой слои при помощи машинки и добавил лямки. Мы с доктором примерили, попробовали подышать — нормально, я спросил Афанасия насчет детей и пообещал оплатить трем его сыновьям учебу в гимназии.

Далее мы переместились в кабинет начальника фабрики. Солидно перекидывая костяшки на деревянных счётах, Александр Федорович высчитал, что маска стоит две копейки. Обрадовавшись такой никчемной себестоимости, я увеличил заказ до миллиона и выписал вексель на тридцать тысяч рублей, объяснив избыток средств:

— Людей вы, Александр Федорович, не гноите — это очень хорошо. Но срочность и величина заказа требуют от вас увеличения рабочих часов. Нагрузка на рабочих увеличится, и я приказываю вам щедро оплачивать их переработки — десять дополнительных тысяч должны уйти на это целиком.

Второв конечно же заверил меня, что «да я бы и так доплачивал!», а я сделал вид, что поверил ему. Перед уходом поделился способом поднять мотивацию персонала почти без затрат:

— В Японии мне довелось посетить некоторые их производства. Там на самых видных местах висят так называемые «доски почета», на которые помещают фотографии да имена самых усердных работников.

Моментально оценив перспективы такого новшества, Александр Федорович пообещал:

— Я немедленно воспользуюсь таким интересным способом поощрения!

Вот они, коммерсанты — все, что угодно, лишь бы зарплату не повышать. Попрощавшись с господами, я покинул фабрику, разминулся с доктором Блиновым у экипажей и отправился в губернаторский дом. Дав слугам меня раздеть, я запретил Андреичу будить меня до пяти часов вечера и вырубился с чувством выполненного долга.

* * *

Проснулся я от очень нехорошего шума. Бросив взгляд за окно, определил время как «почти полдень» и не увидел ничего подозрительного, а потому кликнул Андреича. Моментально появившись в комнате, камердинер «порадовал» новостями:

— Бесноватые бунтуют, Георгий Александрович.

Я недоуменно поднял бровь.

— Курильщики опию, — уточнил Андреич. — Курильни которую неделю закрыты, так эти грешники, — перекрестился на Красный угол. — Из аптек да у купцов, которые дрянью торговали, все запасы выгребли, а теперь чудят — две аптеки по бревнышкам разнесли, троим урядникам бока намяли…

За окном послышался одинокий выстрел, после которого крики из гневно-подзуживающих превратились в жалобные. Сработал предупредительный, не совсем у наркоманов тормоза от ломки отключились.

— Ужо им казаки теперь покажут! — погрозил окну Андреич.

— Ступай, дядька, — зевнул я и повернулся к стене.

Окна для моего участия в этой ситуации нет — обычная уголовщина, и теперь наркоманы поедут лечить зависимость на каторгу. Сами виноваты.

Следующее пробуждение было запланированным, и во время одевания Остап доложил:

— Епископ пришли, на двуперстых жаловаться.

Догнал меня Крестный ход! Я же путь срезал, а они шли по коренным русским землям, регулярно останавливаясь на молебны и ночевки. С Иркутским духовенством я познакомиться уже успел — религиозные мероприятия посещаю как положено. Одевшись, я переместился в отданный мне губернатором в пользование кабинет и велел запустить гостя.

Каждое движение епископа Афанасия словно иллюстрировало собою противоположность известному тезису о том, что жизнь наша — тлен и суета. С суетой и тленом батюшке было не по пути, а потому он двигался степенно и важно, покачивая тяжелым золотым распятием над солидным брюшком. Огладив седую бороду, Афанасий совершил акт юродства, неожиданно цапнув меня за руку и приложившись к ней губами. Не оставшись в долгу, я сделал руки лодочкой:

— Благослови, батюшка, на дела добрые.