Главная роль 2

— С миром ступай, цесаревич, — перекрестил он меня.

Кивнув, я открыл дверь и вышел из кабинета. Остап понимающе ухмыльнулся, сидящий на скамеечке поп из свиты епископа подскочил и поклонился.

— Кх-м, — раздалось робкое из-за закрытой двери кабинета.

Вернувшись, я развел руками на удивленного Афанасия:

— Слаба плоть — не спал толком, вот и «ступил».

«Ступить» в эти времена глаголом еще не стало, поэтому епископ сочувственно вздохнул:

— Совсем себя не бережете, Ваше Высочество.

На приеме, где мы познакомились, я разрешил всему духовенству скопом опускать «императорское».

— Врачевал, — скромно признался я и сел в кресло, указав Афанасию на стул.

Опустившись напротив, епископ одобрил:

— Врачевать — это богоугодно.

— Очень рад, что ты пришел, батюшка — сам по пробуждении к тебе собирался. Александр Федорович маски шьет — слышал?

— Слыхал, — степенно кивнул Афанасий.

— Ежели после пошива в воде святой искупать, да с молитвою, надежнее будет.

Епископ покивал и на это:

— Распоряжусь.

Я благодарно улыбнулся, и Афанасий перешел в дозволенную рангом атаку:

— Раскольники пожаловали, Ваше Высочество.

Изобразив на лице скорбь, я тихонько его пожурил:

— Зачем ты так, батюшка? Господу не жесты да различия в толкованиях нужны, а вера. Не крепки они в ней разве?

— Гордецы они, — насупился Афанасий. — Носы от храмов православных воротят, своих везде тащат…

— Опиума не курят, — перебил я и продолжил, с каждым словом заставляя епископа вжиматься в стул. — Видел бесноватые что творят? Аптеки по бревнам разносят! Городовых лупцуют! Это так вы в губернском городе паству окормляете? Тьма идет! — встав, я оперся руками на стол, наклонился к начавшему потеть Афанасию и по слогам прошептал. — Ма-те-ри-а-лизм!

— Страх-то какой! — перекрестился батюшка и попытался свести экспресс-диспут к ничьей, пододвинувшись ближе с ласковой улыбкой. — Наступает тьма, как есть — глубоко в душах засела. Вы на нас не серчайте — огромен Иркутск, за каждым агнцем пригляд держать смиренных рабов Его, — перекрестился. — Не хватает. Работа, однако ж, ведется исправно — сами поглядите, Ваше Высочество, — указал на окошко. — На каждого бесноватого полтыщи крепких в вере приходится.

— Потому и говорю с вами, — кивнул я, вернувшись в кресло. — Иного бы, благодать утратившего, на каторгу бы погнал.

Афанасий поёжился, взял себя в руки и перешел в контратаку:

— Когда тьма идет, сплачиваться надо! Верою да единством на происки ее отвечать! Издревле Русь Православием спаяна была, до самых недавних дней, ныне же — расколота! Из трех пробоин тьма сочится, да в еще одном княжестве! Другое же княжество и вовсе язычники топчут!

— То ситуация временная, — отмахнулся я. — Ты, батюшка, человек подневольный, посему я на тебя не сержусь — тебе Синод велел, ты и пришел.

— По велению души пришел! — гордо поднял он подбородок.

— Толку с тобою религиозные диспуты вести нету, — пожал я плечами. — В столицу прибуду, вот с Синодом и пообщаюсь. Ежели замирятся с двуперстыми, уйдешь ли по велению души в скит лесной?

Афанасий покраснел, потянул очень позорную для него паузу, и вернул мое к нему уважение:

— А и уйду!

Если человек за свои убеждения готов до конца идти, при этом никому не причиняя вреда, уважения вполне заслуживает.

— Гордыня тобою овладела, — подозрительно прищурился я на него. — Синод еще ответа своего не дал, а ты поперек идти собрался.

— Господь на небесах, да на земле церковь, — не стушевался Афанасий. — Грешен человек.

— Грешен, — вздохнул я и поднялся из-за стола. — Идем со мною, батюшка, к братьям нашим православным, вместе «Царю небесный» споем. Праздник завтра светлый, радоваться нужно.

— Нужно, — пошел за мной к выходу епископ. — Споем, а опосля поговорю с ними, авось и вразумлю.

Отправив вперед казака с приказом старообрядцам выходить из гостиницы, которую я для них заблаговременно снял целиком, на улицу, отправил другого по ученым с приглашением на ужин в ресторан — сегодня будем кушать у Петрова и Щербакова, конкуренцию которым в вип-питании составляют рестораны господина Барбиери и господина Шульца. Всего три, да — Иркутск процветает, но не настолько, чтобы состоять из одних богачей, ибо даже «средний класс» часто себе позволить кушать в ресторанах не может. Зато полно вполне приличных харчевен — больше тридцати штук, плюс всяческие пекарни да коробейники с пирожками.

Имеются и благотворительные учреждения — вот, справа от нас дотационная, благотворительно-дешевая столовая для малоимущих, ее организовало и построило местное благотворительное общество «Утоли моя печали» еще в 83-м году. В общество я уже пожертвовал, и теперь в паре улиц отсюда обустраивается бесплатная столовая для детей на полсотни мест — денег хватит на двадцать лет функционирования, а дальше, я надеюсь, нужда в ней отпадет.

Старообрядцы встретили меня как положено — хоровой молитвой и поклонами. На Афанасия смотрели настороженно, но без опаски — разрешительные бумаги у них есть, заступник в моем лице — тоже, так чего переживать?

Мы дружно спели «Царю небесный», и я немного пообщался с народом — спросил о тяготах пути, нуждах и проблемах, пригласил на народные гуляния в честь Троицы — в них мне вкладываться не пришлось, местные и сами погулять не дураки. На прощание высказал Афанасию пожелание:

— Приходи завтра утром в дом управляющего акцизами, батюшка.

И, оставив епископа вести пустые религиозные диспуты, отбыл в ресторан — как раз время ужина подошло. Сидя за покрытым белой скатертью столом на резном дубовом стуле, в обильно блестящем свечами и золотом убранстве, отведал барашка под вареный горох да картошечку, запил все это квасом и послушал из уст Ивана Александровича Ермолова, двадцатисемилетнего энтузиаста естествознания, новости:

— Бумаги готовить начали, Ваше Императорское Высочество. Привилегию в Германии оформим?

Какую еще «привилегию»? Я патент просил — его в эти времена не может не быть, потому что оружейники, например, за производство своих железяк на чужих заводах получают отчисления. Спрашивать как-то стремно: засмеют, так что улыбаемся и киваем:

— В Германии, да.

Потом у Кирила поспрашиваю — он поздним вечером вернется, суетится по торговым делам в компании старшего сына Второва и с приказом выкупить японские акции с местной биржи и из частных рук, если таковые найдутся.

Через пару минут обсуждения «привилегии» разговор сам собою дошел до прояснившего ситуацию момента:

— Ваше Императорское Высочество, будет ли мне дозволено спросить, почему Россия не подписала Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности? — задал очень неудобный вопрос Василий Григорьевич Шеин, тридцатитрехлетний врач и химик-любитель.

Откуда мне знать? Но смысл понятен: не подписали международный документ, поэтому патент получать приходится в Германии. При этом договор — Парижский, а с Германией дипломатические отношения систематически ухудшаются. Удивительно!

— До недавних пор, господа, работу Цесаревича выполнял мой брат, царствие ему небесное, — перекрестились. — А потому я не в полной мере вникал в государственные дела. По возвращении в Петербург я поговорю с министрами об особенностях получения привилегий.

Господ это устроило, ужин продолжился десертом в виде торта с земляникой — уже сезон! — под подаренный Императрицей Цыси чай, что является полнейшим надругательством над изысканным напитком.

Промокнув салфеткой испачканные кремом усы, двадцатитрехлетний — самый молодой — естествоиспытатель и выпускник столичной академии Иван — Иванов в этом времени значительно больше, чем в моём — Никанорович Правиков поделился муками совести:

— Стыдно чужое открытие присваивать, Ваше Императорское Высочество, пусть и сбежать хотел. Мы с уважаемыми господами, разумеется, так не поступили бы, но это же его открытие было!

Научные границы в эти времена не всегда совпадают с государственными, и я этого не учел, когда поленился сочинить нормальную версию или хотя бы сделать многозначительные глаза и промолчать.

— Не хотел рассказывать, — вздохнул я, отложив вилку. — За столом тем паче, но, коли мы уже отужинали, — знаком велел официанту долить чайку. — Прескверная история, господа.

Любопытство в список необходимых ученому качеств входит, а потому господа придвинулись поближе.

— Трое замечательных ученых открыли способ получения Сибирия. Через полчаса в лаборатории лежало два покойника, а один убийца бежал домой. Там он нашел жену — она ему, говорят, не больно-то нравилась, а потому он и ее загубил. Оставив за спиной три прерванные жизни, он устремился в Англию. Англичане его за это щедро наградили — пытками. Хвала Господу, — перекрестились. — Наши его отыскали, вернули и секрет выведали. Мало душегуб после этого прожил, — скорбно вздохнул.

— Поделом! — выразил общее мнение полностью избавившийся от угрызений и сомнений Иван Никанорович.

Глава 13

Ласковые солнечные лучи скользили по домам, закрытым в честь праздника лавкам и мастерским, теплый ветерок ненавязчиво трепал волосы, выспавшийся организм откликался на отличную погоду и не менее отличные новости прекрасным настроением. Идеальный во всех отношениях день для встречи праздника Святой Троицы! Считаем!

Первый большой повод для радости — Арисугава со своим успевшим пройти модернизацию наземным контингентом меньше чем за двое суток после объявления войны (как японцам и положено, объявили за одну минуту до непосредственного нападения) пробился сквозь рыхлые, сильно пахнущие феодализмом, вооруженные чуть ли не копьями да луками ряды корейцев до самого Сеула, с наскока взяв дворец со всеми его обитателями. Вдовствующая (по документам император Коджон скончался от ее рук за сутки до входа японских войск) императрица Мин ныне убыла в Японию, где сочетается браком с каким-то важным японцем. Ее сын и наследник корейского трона — Сунджон — объявлен корейским императором и уже выпустил декларацию о том, как сильно злая мать не давала ему сделать корейцам хорошо. Сам он в ближайшее время женится на одной из японских принцесс.

Формально Корея суверенитет сохранила, но все всё понимают — теперь это полноценная японская колония. Потери в этой кампании никто не считал — это ж азиаты, кого это волнует? Я тоже в эту сторону думать не буду. Великие державы, за исключением России, которая хранит многозначительное молчание, «вторжение» осудили, но этим и ограничилось — слишком много событий произошло в Тихоокеанском регионе за совершенно никчемный срок, и привыкшие смотреть туда с ленцой и скепсисом важные джентльмены тупо не успели даже не помешать, а хотя бы осознать случившееся в полной мере. Словом — большой войны в Азии в ближайшие годы можно не ждать. Англичане, полагаю, даже довольны — они же сами Японию в противовес нам «выращивать» собирались, и в их глазах я скорее всего выгляжу полным кретином, ибо англичане флот японцам построить могут, а Россия — нет. С кем выгоднее дружить молодому азиатскому хищнику? Что с прагматиков взять — принять во внимание сакральную составляющую глобального противостояния, в котором мы с Муцухито, как богоизбранные, вместе противостоим материалистам, англичане не в состоянии, и я их хорошо понимаю — сам бы хрен в такую чушь поверил.

Второй повод для радости — личные владения, которыми меня пожаловал японский Император. Я теперь Князь Курильский, с соответствующей грядой, формат которой скопирован с княжества Рассветного — «широкая автономия с нюансами». Жест оценили и я, и Александр — лучшего жеста доброй воли и более стратегически значимого подарка и не придумаешь. Что мне делать с Курилами? А ничего — пусть будут, может какую-нибудь метеорологически-геологическую станцию открою, пусть ученые мужи развлекаются. Оговоренный заранее «бонус» в виде свободного для нас пользования корейскими портами конечно же в силе.

Третий повод для радости — геноциду подверглись не все встретившиеся японцам корейцы. Арисугава мои слова о пагубности такого подхода усвоил хорошо, поэтому в Манчжурию из Кореи перебралась пара тысяч новых наших граждан — Омельянович-Павленко с подручными пахали как проклятые, но успели возвести лагерь для «беженцев» и наладить в нем перепись, питание, какую-никакую медицину и курсы по изучению русского языка. Я таким поворотом доволен — взаимная ненависть не позволит корейцам и китайцам сговориться и начать куролесить с целью возвращения Манчжурии Китаю. Разделяй и властвуй!

Четвертый повод для радости по сравнению с геополитическими сдвигами кажется незначительным, но лично для меня и — чего уж тут — всего человечества крайне важен: в полученной мною с утра записке выбранный «ночной сиделкой» доктор Василий Григорьевич Шеин писал, что нога Андрея «лопнула» и выпустила из себя гной, а лихорадка пошла на спад. «Сибирий» работает, и теперь превратится в мощный козырь, который увеличит мою репутацию еще сильнее.

Повод пятый — рукопись князя Ухтомского «Книга джунглей» успешно добралась до Европы, переводится на тамошние языки и скоро попадет в печать. Доход ожидаю в районе статистической погрешности, но все равно приятно.

Повод шестой — полученное мною письмо от Маргариты Прусской. Увы, ответных признаний в любви в нем не нашлось — «Ваше Высочество, ваше письмо мне приятно, но все это так неожиданно! Буду рада, если вы при первой же возможности посетите Германию, чтобы мы могли хотя бы познакомиться». Надо продолжать переписываться и при первом удобном случае ехать в Германию — мне туда так и так прокатиться необходимо.

Дрожки остановились у дома управляющего акцизами, где все уже было готово: сбежались городские журналисты — для фиксации открытия в газетах, к ним добавились духовенство — начало выздоровления потенциально безнадежного больного в Святую Троицу иначе как чудом Господним не объяснишь, а потому без молебна не обойтись. Здесь же обнаружились старообрядцы и толпа зевак — сегодня же выходной, вот и сбежались посмотреть.

Мы с составившими мне компанию генерал-губернатором Константином Николаевичем и Эспером Эсперовичем Ухтомским спешились. «Летопись» нашего путешествия ведется, как и прежде, и смена цесаревича лишь добавила ей изюминки, потому что текст из верноподданнических песнопений превратился во что-то реально ценное — прежде всего для меня самого, как источник мифов, которые разойдутся по всему миру. «Книжный» я ничего общего с собой настоящим не имеет, ибо лишен сомнений, энциклопедически образован, мастерски разруливает выдуманные Ухтомским и реальные проблемы и вообще окружен ореолом богоизбранности.

Привычно попросив народ не тратить время зря, а молиться, мы прихватили пару журналюг и фотографа и вслед за рассыпающимся в благодарностях и плачущим хозяином дома прошли в комнату Андрея. Мои доктора уже были здесь — размотали ногу и старательно конспектировали и зарисовывали прогресс. В уголке примостилась жена управляющего акцизами — стоя на коленях, женщина тихонько молилась и роняла слезы облегчения.

Оценив лопнувшие, сочащиеся гноем струпья и слегка порозовевшие щеки пациента, я напугал увлекшихся, а потому не заметивших нашего появления докторов:

— Поздравляю вас с грандиозным успехом, господа!

Господа подпрыгнули, пороняли блокнотики и поклонились.

— Доброе утро, — поздоровался я, тем самым разрешив разогнуться. — Прошу вас поторопиться с записью наблюдений — больной нуждается в перевязке.

Через две минуты ученые отчитались о завершении, и доктору Блинову было доверено засыпать в открывшиеся раны порошок и покрыть ногу толстым слоем насыщенного «сибирием» жира.

Сделав коллективную фотографию на фоне кровати с больным, я десяток минут подиктовал журналистам тезисы, которые обязательно должны попасть в статью — мое участие не афишируется, «сибирий» работает, применять его следует так и так, а вскоре запустится промышленное производство. Последнее организует Второв — анилина у него много, достаточно набрать персонал и выписать нужные химикаты.

— Пришел в себя, — заглянул в отжатый мною у хозяина кабинет доктор Блинов.

— Отлично! — обрадовался я и вернулся в комнату больного.

Андрей после долгой и тяжелой болезни узнавал только маму, но мне хватит и такого его участия — достаточно фотографии, на которой я дарю ему купленную в Индии игрушку удивительной для меня конструкции: работает на угле, водяной пар из специального резервуара двигает слона и «кормящего» его мальчика. И представить не мог, что в эти времена такую прелесть можно встретить.

Пожелав вновь уснувшему мальчику выздоровления и напомнив управляющему акцизами о важности дальнейших молитв, мы покинули дом, порадовали народ новостями о том, что новое лекарство доказало свою эффективность, пообещали вскоре явить их взорам исцеленного Андрея, и все разошлись: в основном на народные гуляния, а доктора с запасом стрептоцида — проводить дальнейшие исследования на больных из местных госпиталей.

* * *

Ошалев от собственной отваги — я это понял по трясущимся рукам — четырнадцатилетняя (то есть «на выданье», но ко мне это не относится) не особо симпатичная (что поделать, в мои времена даже в кино далеко не все были красивы, чего уж говорить про реальность) крестьянская девчушка в бело-красном народном платье с пестрым фартуком, тряхнув толстой черной косой и блеснув на меня большими, карими глазами, надела на мою голову венок из березовых веток — для этого мне пришлось нагнуться.

— Спасибо, красавица, — улыбкой поблагодарил я ее, и, заалев и без того подрумяненными щеками, девчушка убежала к подругам, заняв свое место в начавшемся хороводе.

Теперь придется некоторое время ходить так, чтобы отец не наказал хворостиной рискнувшую нарушить негласные правила и подойти ко мне дочку. С холма, на котором мы с городской верхушкой с комфортом разместились за столами, спрятавшись от припекающего солнышка под навесом, праздничную программу было видно отлично: вот здесь водят «смешанные», состоящие из людей обоих полов хороводы да поют песни, по другую сторону холма военные и волонтеры отрабатывают мой коронный номер, «накорми всех, кто пришел из полевых кухонь». Помимо каши с мясом, имеется «полевая печка», которая снабжает народ пирогами с яйцом. На всех, конечно, не хватит, но в отсутствие массового голода народ из-за пирожка зубы друг дружке выбивает только ради куражу, без перехода в массовые беспорядки.

Дети тоже не обделены — сахарные леденцы на палочках можно плавить и в Иркутске. Для детей же, на отдельной полянке, организовали сцену, на которой выступают как местные, так и прослышавшие про массовые гуляния в мою честь актеры и фокусники, прибывшие в город в надежде поживиться. Не прогадали, и теперь с третьей стороны холма можно понаблюдать как мужик «дышит огнем» при помощи спирта и факела. Судя по радостному визгу, маленьким зрителям очень нравится!

— Вселиственный мой вянок, ладо-ладо, мой вянок! — зарядили «хороводники».

— Хорошо-то как! — не удержался я от сочного потягивания.

Чай не каменный.

— Благостно, — согласился со мной епископ Афанасий.

Ничего у него со староверами не вышло — посотрясали воздух да при своём остались.

— Девки красивые, — опошлил момент князь Оболенский.

Все трое приперлись — я их последние дни и не видел толком, потому что князья наносили визиты местным и окрестным дворянам. Тем, чей достаток, статус или происхождение таких высоких гостей достоин, конечно. Сидели бы там и дальше, а то растворяться в пасторали мешают.

Повернувшись к Остапу, я велел:

— Найди отца той, которая мне венок подарила.

Кивнул, секретарь пошел выполнять задачу, а я подмигнул Оболенскому:

— Не все же тебе в холостяках ходить, Николай Дмитриевич.

Дамы и господа грохнули, князь не стушевался и приосанился:

— Нет уж, господа, я свою свободу ни в жизнь на оковы супружеского долга не променяю!

Посмотрим, как ты запоешь, когда мне понадобится важный человек — а Оболенский аж из Рюриковичей — для скрепления какой-нибудь важной договоренности средней руки браком.

— Во лузях, во лузях, во лузях зеленых… — грянул хоровод следующую песню.