Помоги проекту - поделись книгой:
Максим продолжал молчать, а Таня почему-то потеряла всякое желание быть ему «хорошей защитой»… Воспоминания настолько захватили ее, что она только через несколько секунд поняла, что надо сказать что-то, но говорить не пришлось. Гость, быстро освоившийся на своем месте, спросил:
— Каким временем вы располагаете?
Вопрос хороший, достойный, но какая-то легкая неприязнь продолжала мешать Серовой, и она посмотрела на часы. Не объяснять же ему, что сегодня, именно сегодня, в пятницу, она нарушает заведенный порядок. Прикинула, что распорядок уже сломан, взвесила:
— Четверти часа вам хватит?
По глазам посетителя невозможно было понять: доволен ли он, но Серовой было все равно. Радоваться должен.
Небольсин только кивнул, а понять, обрадовался он или нет, было невозможно.
— По порядку. Для удобства изложения и простоты понимания, — будто конферансье объявил он. — Много лет назад исчез Максим Кузнецов, которого оба мы прекрасно знали.
— Знаем, — непроизвольно перебила Серова.
Тогда, больше десяти лет назад, она была уверена, что Максим куда-то уехал. Она позвонила его маме, своей несостоявшейся свекрови, побывала у нее в Кузьминках, долго выслушивала какие-то сбивчивые речи, перебиваемые слезами, и уехала все в том же неведении. Возможности у Серовой тогда были мощные, и она быстро навела справки. Максим долгое время работал в торговой фирме, но потом ушел оттуда. Ушел как-то странно, никому ничего не сказав. Товаровед, сидевшая в одном кабинете с Максимом, рассказала какую-то невнятную историю о махинациях, но это были только слова, ничем не подтвержденные. Максим исчез бесследно. Серова решила, что он просто больше не хочет ее видеть из-за истории с журналисткой Викой, с которой сама же его и познакомила, и перестала с той общаться, продолжая убеждать себя, что Максим где-то неподалеку и просто не хочет встречаться. Он ведь и после их расставания много лет ничем не напоминал о себе.
— Вот по этому поводу я к вам и пришел, — сбился вдруг решительный гость.
Как его? Небольсин? Да, кажется, Валерий.
Татьяна Львовна хотела что-то сказать, но Небольсин продолжил:
— Максим исчез… — Небольсин потер ладонями лицо. Стало заметно, что он волнуется. Держит себя в руках, но волнуется. — Если я у окна встану, можно будет курить?
Курение было категорически запрещено во всем здании, и все знали это. Курилка была устроена на улице, за углом, подальше от ее кабинета. Серова оглянулась:
— Знаете, а у меня…
— Пепельницы нет? — перехитрил ее Небольсин. — Это не проблема.
Он взял с ее стола чистый лист бумаги, разорвал его пополам, одну часть вернул на стол, а из второй свернул кулечек. После этого, уже не спрашивая, встал у окна и закурил.
— В общем, так. Об исчезновении Макса я узнал от его матери. Мы ведь жили в соседних домах, да и с Максом дружили, так что часто забегали друг к другу, и она меня, конечно, знала. В общем, она мне позвонила, попросила приехать. Стала плакать, рассказывать, что Макс связался с какой-то дурной компанией и ведет странную жизнь. Ну, обычный материнский набор, — ухмыльнулся Небольсин, и в его голосе кровоточила тоска по тем, кто уже никогда не сможет ни отчитать, ни приласкать. — В общем, я уже думал, что она просто выплакивается. И вдруг она мне говорит: у меня, Валера, тяжело на сердце. Что-то случилось с Максом. И тут, Татьяна… простите, ваше отчество…
— Львовна.
— Так вот, Татьяна Львовна, недели за полторы до этого был убит наш с Максимом общий друг Валя Носков. Так получилось, что я в тот день дежурил и выехал на место преступления. Подробности вам знать ни к чему, но убийство было совершено с особой жестокостью. Не знай я Носкова, был бы убежден, что у него одна банда выпытывала секреты другой. Оказалось, что перед самой смертью у него в гостях был Максим. Нет-нет, его ни в чем не подозревали, поэтому поначалу я и не думал ни о чем… таком.
Небольсин неопределенно помахал рукой в воздухе.
— А сейчас?
— Что — сейчас? Ах, сейчас… А вот сейчас стали наплывать вопросы.
— Насколько я понимаю, сроки следствия давно истекли? Или я ошибаюсь?
— Нет, не ошибаетесь. Впрочем, дело и тогда было закрыто достаточно быстро. В квартире Носкова не было обнаружено никаких следов чужих людей, а допросить Кузнецова не удалось в связи с его исчезновением. Вот так.
— Тогда о чем мы сейчас говорим?
Небольсин отвернулся, затушил сигарету, повертел в руках кулек-пепельницу, вернулся к столу.
— Татьяна Львовна, вы можете вспомнить, с кем Максим встречался в ту пору и чем занимался?
Серова уже почти начала отвечать, когда вдруг вспомнила, что она и сама не пустышка, а человек достаточно серьезный и влиятельный и отвечать на вопросы постороннего человека может только при наличии серьезных причин, заставляющих это сделать. И она уже хотела сказать об этом, когда Небольсин снова заговорил:
— Уточню вопрос. Вы в ту пору слышали, что Макс интересовался расстрелом Романовых?
Глава 7
Любишь кататься, люби и саночки возить, подумал Петр Алексеевич Лопухин, учитель средней школы, щелчком отправляя окурок в полет. Пока окурок летел, Лопухин провожал его взглядом, а когда он упал в густую траву на краю склона, огорчился: какую же красоту испортил!
Красота, в самом деле, была несказанная! Она переполняла Лопухина, заставляя забывать обо всем! Вот уже пятый день они находились в Беловежской Пуще, а Лопухин только сегодня утром вдруг понял, что это — то самое место, где Ельцин и компания разрушили Советский Союз, а поняв, посмотрел на спавшую рядом Терезу и сразу забыл и про Ельцина, и про всех остальных…
До этого времени Лопухин был уверен, что воспеваемая ансамблем «Песняры» Беловежская Пуща принадлежит только Беларуси, но уже в первые же минуты их путешествия какой-то дальний родственник Терезы доходчиво объяснил, что исторически-то Пуща — польская, и придет время, когда справедливость восторжествует. Все это он излагал, сопровождая словами, которые звучали как-то сердито и зловеще, шипяще и свистяще, и очень похожи были на грубые слова, которыми ныне так любит изъясняться и российская молодежь. Уж он-то, учитель средней школы Петр Алексеевич Лопухин, это прекрасно знает!
Впрочем, выяснять значение и прикладную направленность этих слов, а тем более требовать прекращения таких речей, Лопухин и не думал, потому что этот самый родственник вез их на своем авто в ту самую часть Пущи, которая располагалась на территории Польши. Лопухин глядел по сторонам, восхищаясь всем, что он видел, а особенно, конечно, восхищало его то, что рядом с ним была любимая женщина, и теперь им можно наслаждаться жизнью без примитивных ограничений и глупых предосторожностей!
Границу пересекали днем, открыто и совершенно незаконно. Тереза, наверное, в сотый раз повторявшая, что такие путешествия здешние жители совершают постоянно, смеялась над опасениями Петра и время от времени приникала к его рту своими горячими пухлыми губами. Ах, как ты прекрасна, любимая Тереза! Все бы отдал Петр за ее любовь! Что, собственно говоря, он и делал.
Нарушение государственной границы свершилось на удивление буднично. Петр этого даже не заметил, а потом, когда Тереза сказала об этом, улыбнулся, осознав, насколько пустыми были его переживания. Еще несколько минут пути, и машина остановилась возле аккуратного домика, который был бы уместен в какой-нибудь сказке, так нежно он выглядел! Казалось, что сейчас вый дет из дверей добрая волшебница и угостит их чем-нибудь вкусным.
Но волшебница не вышла. Тереза с ключами подошла к двери и открыла ее. Петр и брат Терезы внесли чемоданы. Потом брат попрощался, пообещал забрать ровно через десять дней и уехал. И тотчас же они бросились друг к другу с такой силой, будто это — их самое первое свидание, хотя роман Петра Лопухина и Терезы Рыбаковой длился уже почти три месяца.
Тереза была женой одного из самых заметных деловых людей Сокольска, небольшого городка в Удмуртии, а их дочь Ирма училась в той же школе, где преподавал Лопухин. Однажды, взбешенный поведением «богатой невесты», как Ирма сама себя называла, Лопухин потребовал вызвать родителей. Папа, конечно, не пришел, а вот мама соизволила заглянуть по пути из фитнес-центра, который построил и содержал муж, чтобы любимая жена могла все время быть в форме.
Лопухин построил всю беседу так, что Рыбакова-мама была довольна тем, как тут стараются помочь ее дочери стать образованным человеком, а не какой-нибудь пустышкой при замечательных родителях. Договорились, что Ирма даже извинится перед учителем. Конечно, не при всем классе! Зачем травмировать девочку? Она это сделает, ну, например, в учительской! Ах, там тоже много народу? Ну, а какие помещения у вас не так сильно загружены? Всегда тут есть ученики? Ах, как плохо обстоят дела в наших школах, из рук вон плохо! Ну, если уж все так плохо, то давайте вот как: вы немного задержитесь, распорядилась мама, а я привезу девочку сама! И там она перед вами извинится.
Так и поступили. Ждать Лопухину пришлось часа два, прежде чем распахнулись двери класса, где он изнывал от злости на себя самого, безвольного и безответного! Двери распахнулись, в класс вошла, сделав два шага, Ирма Рыбакова, которая, обращаясь к портрету русского физика Эмилия Христиановича Ленца, сказала: «Ну, извините, что ли». Потом повернулась и, сказав маме, что идет погулять, исчезла.
И тут в класс внесла себя мама Тереза. Она подошла к столу, за которым Лопухин все еще ждал чего-то, села на стол, села так близко, что он слышал не только ее парфюм, но и легкий, пьянящий аромат чего-то живого и теплого. Стремительным взглядом Лопухин пронесся по Рыбаковой-маме, стараясь запомнить ее всю. Рыбакова-мама посидела так, потом сказала:
— Ну что вы так серьезны? Все еще сердитесь? Ну что, вы сами не грешили в ее возрасте? Вы и сейчас еще грешите, так ведь?
После этого она наклонилась к Лопухину так близко, что пропала резкость, и лицо Рыбаковой-мамы расплылось. Она поднесла губы к его лицу так, что почти касалась его губ, и сказала неожиданно нежным голосом:
— Давайте грешить вместе!
И они стали любовниками. Правда, «любовниками» в понимании Петра, они не были. Сначала Тереза хотела устроить так, чтобы они встречались только по ее желанию, и потребовала, чтобы он отменил пару уроков. Отказ восприняла как личное оскорбление и три дня не звонила. Зато потом неожиданно пришла вечером и осталась до утра, пояснив, что муж уехал на рыбалку.
Рыбаков-муж был известным на весь Сокольск ревнивцем. Ходили слухи, будто некоторых особенно близких друзей красавицы Терезы по его приказу жестоко избили, а двоих он будто бы сам убил. Лопухин старался не думать об этом, наслаждаясь нечаянным счастьем.
В середине мая Тереза радостно сообщила, что муж отпускает ее летом к родителям. Родители Терезы — по фамилии Ращук — жили в селе неподалеку от белорусско-польской границы, и Рыбаков-муж ехать туда не хотел.
— С мамой я договорюсь, и мы с тобой неделю поживем у Ванды, — радостно объявила Тереза любовнику.
Счастье Лопухина было так велико, что он не задал ни одного вопроса и не имел ни малейшего понятия, куда его влекут, и о том, что двоюродная сестра и близкая подруга Терезы Ванда купила себе домик на берегу озера, в Польше.
— Так мы в Польшу поедем? — спросил Лопухин и, получив положительный ответ, поинтересовался, как быть с визами.
— А никак. Наплюй на все и верь только своей Терезе, — был ему ответ.
И все. И никаких пояснений и дополнений. Ну, честно говоря, он не очень и настаивал. Счастье все еще жило в нем, и было его так много, что в душе Петра Лопухина для забот уже не оставалось места.
Домик Ванды находился в таком месте, что за эти дни они никого не видели. Тереза разгуливала перед домом совершенно нагой, и Лопухин то и дело подбегал к ней, чтобы поцеловать и снова сказать о своей любви. Проведя с Терезой эти дни, он решил для себя точно, что потребует от нее развестись с мужем и выйти замуж за него, за Петра Лопухина. Иначе просто невозможно. Петр, преодолев внутреннее моральное сопротивление, даже сделал тайком несколько фотографий обнаженной Терезы, решив для себя, что, если она станет отказываться, он прибегнет к шантажу.
Но все эти ужасные мысли и намерения исчезали, стоило Терезе прикоснуться к нему кончиками своих нежных пальцев или шепнуть на ушко всего два слова. Так и текло их счастье до сегодняшнего утра. Даже, собственно, до ночи, потому что звонок раздался именно ночью.
Вообще-то Петр был уверен, что телефонный аппарат, стоящий в углу спальни, не работает. Он никогда не звонил, пока они были тут. Звонок у него оказался резким, злым. А может быть, это уже Петр сам себе придумал позднее. К телефону подошла Тереза. В сером тумане комнаты скользило ее прекрасное тело, которое только что было в объятиях Лопухина. Разговаривала она на польском, но интонации, возгласы, очевидный испуг были понятны без перевода.
— Что случилось, любимая? — спросил Петр, едва закончился разговор.
— Надо немедленно собираться, Петя. Мой придурок, кажется, что-то знает! Не все, конечно, но он уже позвонил родителям и сказал, что скоро будет у них. Требовал меня к телефону. Мама сказала, что мы с Вандой тут, а номера она не знает. Мама у меня умница! Так что я остаюсь тут ждать Ванду, а тебе придется возвращаться.
Первые слова Лопухин воспринимал вообще как-то странно. Просто звуки, которые должны были бы складываться в какие-то слова и мысли, но этого не происходит, и звуки остаются звуками. Потом что-то проблеснуло, появился эскиз мысли. Потом появилась сама мысль. Корявая и неприятная. Что-то случилось, что может угрожать любимой женщине! И он, Петр Лопухин, обязан этому противостоять! Но что надо сделать?
— Да, конечно, любимая, я понимаю, но как я перейду границу? — спросил он.
— Ах, какой ты… проблемный, — ответила любимая. — У меня рушится жизнь, а ты думаешь только о себе. Тоже мне рыцарь!
Последние слова она произнесла с такой горечью, что Лопухин сдался:
— Хорошо, я уйду. Но скажи хотя бы куда?
— Ты думаешь, я знаю? — со слезой в голосе спросила Тереза слабеющим голосом.
— Но как же я скроюсь, если не знаю даже направления движения?
— Ах, как я тебя избаловала! Я все должна делать сама! Тебе не стыдно?
Лопухину было стыдно, очень стыдно, но это ничему не помогало, и не помогало решению проблемы. Тереза, видя, что любовник и не собирается уезжать, закатила скандал. Такой скандал, что Лопухин ушел бы обязательно, если бы знал куда.
Только ближе к обеду приехал какой-то мужик со злобным выражением лица. Объяснил Терезе, что ему позвонил ее брат и попросил помочь любимой сестричке. Переводя эти слова Лопухину, Тереза поджала уголки своих прекрасных губ: видишь, как меня любит брат? Мужик, пришедший на помощь, оценил свои услуги в такую сумму, что Лопухин заскучал. Вновь выручила Тереза:
— Возьми и уезжай немедленно! Отдашь дома, — и скривила губы свои восхитительные в предвкушении слез.
Вся дорога прошла в полном молчании и раздумьях. Мужик привез Лопухина к автовокзалу, помог разобраться в расписании и оставил его ждать автобуса, который должен был появиться через четыре часа. И все бы хорошо, но в тот момент, когда Лопухин уже почти успокоился, на привокзальной площади показались три джипа. Не обращая внимания ни на кого, джипы остановились почти посреди дороги, и из них стали выходить люди. Лопухин повернул голову и увидел мужа Терезы. Как ни велика была злость Лопухина, как ни страстно было его желание защитить любимую, увидев ее мужа в окружении головорезов, он невольно подумал, что жизнь коротка.
Вряд ли кто-то из приехавших знал его и смог бы тут разглядеть, но Петр не выдержал сам. Схватив сумку, он рванул куда глаза глядят, забыв, что совершенно не знает ни городка, ни тем более его окрестностей. Даже сейчас опасность еще не угрожала Лопухину. Но час уже пробил!
Один из охранников Рыбакова, а это с ними он приехал разыскивать жену, непроизвольно повернувшись в сторону быстро двигающегося человека (профессиональная привычка, что сделаешь), кажется, узнал его и сказал, обращаясь ко всем и приглашая всех посмеяться:
— Гляньте, вроде учитель из Ирминой школы бежит.
Мысль Рыбакова проделала несложный путь. Она прошла две точки. Первая — «Тереза прячется и что-то скрывает». Вторая — «По улице городка, расположенного в той местности, где должна быть Тереза, бегает учитель из школы, где учится их дочь», и Рыбаков сделал вывод: «Этот учитель и есть тот, с кем Тереза наставляет ему рога». Усталость, злость, просто обида и черт знает, что еще, перемешались в душе Рыбакова. Он закричал: «Взять его!», и крепкие пареньки разом бросились вслед за Лопухиным.
Им двигала жажда жизни, и он бежал, понимая, что бежать ему осталось совсем недолго. Инстинкт заставлял его искать какие-то закоулки, где можно затеряться, или проходные дворики. При этом Лопухин прыгал по дворам, топча цветы и уродуя грядки. Гонки не длились еще и пяти минут, когда он понял, что сейчас все закончится, и он делает последние шаги в своей жизни, убеждаясь, что «перед смертью не надышишься», когда вдруг калитка, к которой он подбегал, распахнулась, и сильная рука, схватив его, сразу же швырнула куда-то вниз, в кусты.
Лопухин, падая, решил, что жизнь свою он будет защищать, но только немного отдышавшись. Где-то рядом заходилась в лае собака, заглушавшая сначала топот тех, кто проносился мимо, а потом какой-то разговор.
Разговор Лопухин понимал отрывками, как и слышал. Но главное из того, что он расслышал и понял, его удивило. Голос, шедший с этой, внутренней стороны, нахально заявил, что мужик, то есть он, Лопухин, тут пробегал и скрылся за углом. «Вишь, как собаку растревожил, сволочь». Собака продолжала заливаться, и слова с «той» стороны Лопухин не расслышал, но хозяин спокойно возразил: «Я те войду! Я те так войду, что тебя сам Путин искать будет с фонарями! Ишь, понаехали, москали проклятые!»
Голос с «другой стороны» отвечал зло, очень зло, но — удаляясь. Значит, мужик не выдал его, Лопухина! Значит, Смерть, обдав своим ледяным дыханием, отступила? Значит, победила Жизнь!
И теперь Лопухин испугался уже по-настоящему. Вжимаясь в землю, он мечтал о том, чтобы и спаситель его о нем забыл, чтобы ушел в дом, чтобы можно было выскользнуть из двора и рвануть куда-нибудь подальше. Где находится это «подальше» и куда он пойдет оттуда — Лопухин не знал, но сейчас это было совершенно не важно.
Мужик, все еще стоявший возле калитки, открыл ее, выглянул на улицу, вернулся во двор и сказал:
— Вылазь, Петя, пошли, отметим твое спасение!
Сначала Петр решил, что начались слуховые галлюцинации. Но голос с усмешкой повторил:
— Вылазь, вылазь, знакомиться будем.
Выбравшись из убежища, Лопухин решил, что начались зрительные галлюцинации, потому что увидел перед собой соседа Колю Вихракова, который два раза в месяц приходил к нему в дымину пьяным, «расставшись навеки» со своей женой Ульяной. Не веря своим глазам, Лопухин молчал. Если это галлюцинации, то они не повторятся, подумал он. Они не повторились. Теперь то же самое изображение уже задавало вопросы:
— Ты чё, меня не узнал? Совсем охренел, что ли? С ума сошел от страха? А ведь я тебя с этой сукой видел дня три назад, а?
«Сукой» Коля, конечно же, именовал Терезу. С кем еще он мог видеть Лопухина три дня назад?
— Петя, ты в порядке? Пошли-ка, выпьем!
И Вихраков, схватив Лопухина за руку, потащил в дом.
Там после третьей или четвертой стопки Лопухин, наконец, заговорил. Пережив мгновения ужаса, он теперь выговаривался, будто отмываясь.
— Ты, святая душа, и не знал, поди, что она ему рога на каждом шагу наставляет? — открывал Лопухину глаза Коля Вихраков.
И разговор закипал с новой силой.
К обеду пришла хозяйка дома, которая, увидев его, сразу сообразила:
— Это из-за тебя такой переполох? Приезжие чуть с полицией не подрались. Их главный требовал, чтобы тут все дворы обыскали, стращал, деньги предлагал. Но наши хлопцы его мигом отсюда наладили.
— Куда? — живо заинтересовался Лопухин.
— Тебе-то какая разница? — лениво поинтересовался Коля Вихраков. — Ты все равно дня два должен тут отсидеться. Откуда мы знаем, где они тебя искать станут? Перехватят по дороге, и всё!
— В каком смысле «всё»? — спросил Лопухин. И сник, поняв, о каком «всё» говорит ему сейчас сосед Коля.
Так и пришлось учителю Петру Алексеевичу Лопухину провести три дня в гостеприимном доме на самом западе Беларуси, неподалеку от польской границы, недавно им, Лопухиным, дважды цинично нарушенной.
В назначенный Колей срок выяснилось, что и ему, Коле, как раз пришла пора ехать обратно. Выяснилось также, что с собой Коля везет как раз четыре тяжеленные сумки, две из которых в знак благодарности за чудесное спасение просто обязан тащить Лопухин. Правда, приняв эти условия, Лопухин решил все остальные проблемы.
Муж хозяйки, двоюродный брат Коли Вихракова Марек, на своей машине отвез их прямо на вокзал, усадил в поезд и дал в дорогу две бутылки «домашнего средства от всех хвороб».
Поделиться книгой: