Тень императора

— А чем же оно закончилось? — спросил Корсаков, от которого уже второй раз ускользала путеводная нить.

— А вот ничем и закончилось. Дело пропало. Всех, кто по этому делу проходил, признали виновными по другим делам, приговорили и расстреляли. А дело пропало. Пропало как-то… как бы это сказать… таинственно и необъяснимо. Но пропало бесследно. Правда, виновным объявили как раз руководителя нашей группы. Ну, раз уж он был на подозрении, значит, надо ему и обвинения предъявлять, верно? Вот среди прочих и это обвинение было. Но я знаю точно, что он в этом не виноват.

— Откуда знаете? Он сам вам говорил?

— Да вы что! Разве о таких вещах говорят? Да еще начальники подчиненным! Нет, он мне ничего не говорил. А знаю я потому, что дело это исчезло из моего закрытого кабинета, из ящика стола, когда я вышел на пять минут, не более. И начальника моего в ту пору в Москве не было. Так что у него полное алиби.

— И что же это за дело такое было мистическое?

— Дело и впрямь какое-то, ну, не мистическое, но загадочное. И дело, считавшееся выдуманным, высосанным из пальца. Дело о фальсификации расстрела бывшего российского императора Николая Романова и его семьи.

Все звуки и краски мира исчезли для Корсакова. Вся бесконечная и беспредельная Вселенная сосредоточилась для него в сидевшем перед ним старичке, который только что произнес некую непонятную фразу. И Корсаков переспросил:

— О чем?

— Да-да, вы не ослышались. Чекиста этого заслуженного, Позднякова Кирилла Фомича, обвиняли в том, что он в сговоре с троцкистами способствовал побегу семьи Романовых из Екатеринбурга в июле восемнадцатого года. А чтобы предательство свое замаскировать, сфальсифицировал и расстрел, и захоронения. Вот такая история.

Все вопросы вылетели из головы Корсакова. Он шел на эту встречу, чтобы найти хоть какие-то нити, ведущие к событиям Гражданской войны, и был готов к долгому и трудному разговору, возможно, к нескольким разговорам, а ему почти сразу же говорят: не расстреляны Романовы, фальсификация все это. С ума сойти!

— Александр Сергеевич, вы, пожалуйста, не… — начал Корсаков.

— Не обижусь, не обижусь. Вы просто невнимательны. Я ведь вам с самого начала говорил, что дело это было шито белыми нитками и никакого значения для судьбы этого Позднякова не имело.

— Но все-таки оно пропало?

Зеленин кивнул:

— Меня и самого это заботит. Зачем было воровать такую явную фальсификацию? Было бы понятно, если, например, какие-то листы с собственноручными показаниями стали бы где-то всплывать. Ну, решили слабого духом человека шантажировать. Бывает. Но за все прошедшие годы ни один листок, ни одна фамилия не всплыли, понимаете?

— Но сейчас вы не в состоянии следить за такими делами, верно?

— Нет, неверно! Если что-то всплывет, я буду первым, кого пригласят «для беседы». Дело-то исчезло из моего кабинета.

— Вы думаете, за столько лет об этом кто-то помнит? — удивился Корсаков.

— А вы думаете, кто-то забыл? — Удивление Зеленина казалось более сильным и искренним.

— Но ведь вы сами сказали, что дело всем уже тогда казалось надуманным, нереальным. Кому оно может быть нужно спустя столько лет?

— О, как вы… наивны. Да тогда больше половины дел можно было закрыть, проводя нормальное следствие, а не просто принимая на веру доносы. Вы думаете, в тридцатых грешил и творил беззакония Сталин и по очереди руководители НКВД? Да они просто использовали то, что создавали сами люди, их современники. Использовали с толком, с учетом расстановки сил и интересов.

— Не понимаю вас, — признался Корсаков. — Всем известно, что сталинская машина репрессий не могла бы существовать без этих жертв. И машина сама создавала, выдумывала преступления, а потом казнила тех, кто не был ни в чем виноват.

— «Всем известно»… — брюзгливо передразнил Зеленин. — Когда-то всем было известно, что Земля стоит неподвижно в центре Вселенной, а Солнце и иные небесные тела вращаются вокруг нее. Помните это из школьного курса?

— И что?

— А то, что те, кто открывал истинное положение вещей, те, кто посмел усомниться в особом положении Земли, тоже были преследуемы, как нарушители неких незыблемых правил. А пресловутые «все» свои заблуждения считали истиной в высшей инстанции.

— То есть вы хотите сказать, что репрессий не было? — Корсаков начинал злиться.

— Вы, молодой человек, так-то не сердитесь, не надо. Спорить с вами я не намерен хотя бы потому, что вы обо всем знаете из пересказов, а я все это испытал на своей шкуре. И что такое ночами не спать, ожидая ареста, тоже знаю. Я ведь после того, как Ежова объявили врагом народа, и под следствие попал, и срок получил, и домой вернулся только по истечении срока.

Зеленин замолчал и отвернулся. Игорю стало стыдно за себя. Ну что он, в конце концов, привязался к этому старику? Корсаков уже хотел как-то извиниться, искал удобную форму, когда Зеленин повернулся к нему:

— Так я это вам говорю вот к чему: все эти репрессии не Сталиным и органами были начаты! Вот вы мне можете сказать, кто и когда проанализировал ту эпоху? Проанализировал, а не просто все зачеркнул, написал «В архив» и сказал, что все в прошлом. Вот вы сейчас Троцкого обеляете? А что в нем-то хорошего было? Чем было бы лучше для России, если бы все силы пошли на свершение мировой революции? Да ведь против нас точно так же объединился бы весь мир, как против Наполеона в свое время! И такую войну мы бы никак не выиграли.

— Вы разные вещи смешиваете… — начал было Корсаков.

— Ничего я не смешиваю, но спорить больше не хочу, — сказал Зеленин спокойно. — Вы извините, но я на эти вещи очень остро реагирую. Сердце, знаете ли, уже не то.

И снова Корсакову стало неуютно. В самом деле, вытащил старика для разговора, а втянул в дискуссию.

— Давайте я вас провожу, — предложил он и, видя, что Зеленин собирается отказаться, добавил: — Просто так, без политического подтекста.

Шли молча, а перед дверью подъезда Зеленин попросил:

— Вы мне ваш телефон черкните на всякий случай. Мне кажется, что вы к повороту беседы готовы не были и растерялись. А если растерялись, то о чем-то и не спросили. Ну, а я подумаю да, может, еще чем вам и помогу.

Корсаков кивнул и сказал:

— Давайте все-таки я вам еще пару вопросов задам, а?

— Ну, разве что пару.

— Значит, вы уверены, что подозрения о том, что Романовы не были расстреляны, — ложь?

— Ну нет, этого я как раз не говорил, — ответил Зеленин. — Наоборот, что-то там было. Началось-то все с «сигнала с мест», как говорится. Тогда ведь, повторяю, врагов искали все и всюду. Вот какой-то товарищ из Свердловска и прислал письмо в НКВД, сюда, в Москву, в центральный аппарат. В письме речь шла о том, что враги народа препятствуют борьбе против них, врагов то есть. А суть дела была вот в чем. Этот товарищ, местный краевед, стал собирать слухи, которые носились по городу в его, краеведа, детские времена. Вот краевед и стал эти слухи собирать. А слухи-то были, будто Романовых не расстреливали, а куда-то увезли. Вместо Романовых же расстреляли каких-то совершенно других людей, а может быть, и вовсе никого не расстреливали. Кстати говоря, судя по его, краеведа, материалам, слухи отражали какую-то вполне реальную картину. Стал он спустя много лет все выяснять, и вдруг его чекисты задерживают и допрашивают. И подтекст допроса: зачем клевещешь на советскую власть! А краевед-то машинист паровоза, пролетарий — хлеще некуда! Он и партизанил, и в Совет избирался, и со многими ответственными работниками знаком. Пошли звонки сверху, его отпустили. Но велели молчать! Тогда-то он письмо в Москву и отправил с товарищами-машинистами.

— Погодите, тогда получается, что Романовы могли бежать?

— Могли, конечно. Но мы это не рассматривали. Нам-то нужно было вокруг этого самого Кирилла Фомича Позднякова сети раскинуть на мелкую и крупную рыбу.

— Ну, а все-таки, хоть какие-то факты там были упомянуты?

— Были, и много, но, повторяю, Романовы нас не интересовали. У меня было прямое и конкретное задание, и я его выполнял. Друг мой покойный, Антон Достоевский, судьбой Романовых интересовался и даже писал запросы.

— Достоевский?

— Именно, — улыбнулся Зеленин. — Он из беспризорников. Попал в Петрограде в знаменитую ШКИДу, слышали?

— Да, слышал, даже книгу читал и фильм смотрел.

— Вот он туда и попал. Когда его оформляли, он фамилию свою не знал, ему лет семь тогда было! Попросил фамилию Достоевского — получил! Попросил отчество директора школы — получил! Так и пошел по жизни!

— Значит, и запросы делал.

— Да. Почти на свой страх и риск, но делал. Это он мне уже потом поведал, после того как я вернулся в Москву. Разыскал меня, пришел, рассказывал о том, что происходило. Плакал, просил простить, что не смог препятствовать. А кто там смог бы препятствовать? Эта машина не знает ни мыслей, ни чувств. Так вот, Антоша этот, по-моему, с возрастом немного того… — Зеленин помахал ладонью возле виска, потом продолжил: — И рассказывал, будто отыскал он несколько человек, которые имели отношение к Романовым. Сразу скажу, все — мужского пола. То есть, как уверял Антон, возможный Алексей Романов, престолонаследник!

Час от часу не легче! Это что же получается, Алексеев так же много, как Анастасий Романовых, мотавшихся по всему свету? Боясь спугнуть исключительную удачу, Корсаков постарался голос свой сделать предельно спокойным:

— Это получается, что может быть жив прямой наследник российского престола?

— Да вряд ли, — посчитав, ответил Зеленин. — Он ведь родился в тысяча девятьсот четвертом году, это ему уж за сотню лет должно быть… — Он усмехнулся своему предположению и продолжил: — Вот потомки его, может быть, и живы.

— Да ну! Ерунда какая-то, — робко возразил ошеломленный Корсаков.

Старик Зеленин снова замолчал, и минуты три они шли молча. Потом он сказал, чеканя слова:

— Судя по вашему поведению, по стремлению сделать спокойное лицо, вы именно в этом направлении и продвигаетесь! У меня нет причин вам мешать, поэтому отдам все, чем владею. Антон Достоевский называл мне трех возможных кандидатов, но запомнил я только одного. Честно говоря, я и сейчас не верю во все эти сказки. Но вы, раз это ваша работа, поройтесь. Перезвоните мне завтра, а лучше приходите часов в одиннадцать. Я вам установочные сведения отдам.

Глава 6

Москва. Июнь

Татьяна Львовна Серова ушла из Администрации Президента сама, без чьего-либо давления или намеков. Более того, ее даже отговаривали, называя незаменимым человеком, а Серова в ответ молчала, улыбаясь. Она и сама очень сожалела о принятом решении, но отметала эмоции, повторяя себе самой то и дело, что перспектив с каждым днем становится все меньше.

Умная женщина, она как-то незаметно для себя самой поняла, что грядут перемены, которые так или иначе коснутся и кадров, то есть работников, таких, как она. Понимала и то, что перемены ей пережить не удастся, потому что на смену нынешним руководителям идут те, кто привык работать по самым простым схемам, описанным в каких-то книгах.

Серова понимала, что ее уберут, и объективно это неизбежно и полезно. Но полезно для общего дела, для России, которая уже давно пребывала на окраине мира, время от времени надувая дряблые щеки.

Что касается ее, Татьяны Серовой, персонального блага, то оно под угрозой. С новыми людьми придут новые механизмы управления, те, которые будут нивелировать личность, требуя добросовестного и точного выполнения воли руководства. Становиться такой преградой она никак не хотела, потому и пришла с разговором к своему непосредственному руководителю. Пришла сразу же после возвращения с рождественских каникул, на которых вовсю пользовалась имеющимися льготами и возможностями. Даже любовника открыто взяла с собой. Показала всем, что «подставляется», значит, конфликта не хочет. Ее руководитель, человек умный и осторожный, выслушал, признал, что у нее есть право на поступок, обещал подумать, но, когда она уже поднималась, чтобы выйти из кабинета, процитировал Маяковского: сегодня, дескать, рано, а послезавтра — поздно.

И Серова, ощутив, что босс на ее стороне, попросила: мол, немного отстала от жизни, сидя в кабинете, помогите спокойно войти в бизнес. Тот откликнулся сразу же и вполне адекватно: в какой хотите? Было бы хорошо начать помощь именно с этого совета, ответила Серова. Куда сейчас лучше пойти старухе? Искренность ее босс оценил по достоинству. Видимо, был подготовлен и откликнулся быстро и конструктивно. «Старуху» принял, рассказав какую-то байку. Совершенно «между прочим» сказал, что видел ее в Германии с очень воспитанным молодым человеком. Закрыл тему. Подсказал профиль деятельности, называл потенциальных первых клиентов, предложил обращаться с проблемами «не чинясь и не считаясь визитами». Пообещал воспользоваться, в случае необходимости, возможностями ее фирмы. На прощание сделал царский подарок: двухэтажный особняк в переулочке сразу за Садовым кольцом. Оформили долгосрочную аренду, все чин чинарем.

И все пошло своим чередом. Связи сохранились и даже приумножились. Ее узнавали, приглашали, соглашались побеседовать, благожелательно реагировали на предложения о сотрудничестве «в информационной сфере». Между прочим, как бы там ни менялись люди и порядки, но даже того, что Серова знала в рамках своей прежней должности, было достаточно, чтобы консультировать и вносить очень серьезные коррективы в планы некоторых клиентов. Клиенты, как правило, поначалу сопротивлялись и ворчали, но, наступив несколько раз на те самые грабли, о которых предупреждала Серова, предлагали продлить сотрудничество, и тогда уже условия ставила Татьяна Львовна. В течение двух лет она создала отличный коллектив, в котором все было подчинено решению одной задачи — хорошо делать свое дело. Три отдела, которые для солидности именовали департаментами — планирования, реализации и обеспечения. Четвертый отдел не афишировали, просто служба безопасности. Всем внушали, что это просто-напросто осовремененная «вахта», и людей подобрали соответствующих. Простые смертные на эту уловку клевали, но те, кто хоть немного разбирался, обиженно кивали, потому что глаза выдавали в «вахтерах» профессионалов экстра-класса. А профессионал остается профессионалом и в мешковатой куртке с наивным шевроном «Охрана». Ну, в общем, кому надо, понимали, и ладно.

С тех пор ее собственные обязанности сводились только к подписанию выгодных договоров и выполнению представительских функций. Ну, и, конечно, визиты «наверх». Эти визиты были секретом Полишинеля не только в фирме, но и в довольно широких кругах. Все знали, что не реже двух раз в месяц Серову приглашают встретиться люди «оттуда». Как правило, спустя некоторое время после такого визита общественное мнение начинало бурлить «по поводу». По какому? Важно ли? Важно, что все знали: Серова работает под такой крышей, с которой лучше вовсе не сталкиваться. И не сталкивались. Рабочий день Татьяны Львовны был расписан почти по секундам, и все это знали. Например, по пятницам с утра она вызывала директоров департаментов персонально, а в шестнадцать ноль-ноль проводила общую планерку, на которой расставляла тактические акценты на следующую неделю. Сегодня была пятница, и часы уже отстучали одиннадцать, когда из кабинета Серовой вышел директор департамента обеспечения. Обычно после этого Милочка, секретарь Серовой, готовила ей кофе, и это означало паузу на четверть часа. Время шло, а Серова не выходила, не звонила, и секретарша ничего не могла ответить директору департамента планирования, который то и дело звонил, пытаясь узнать «не пора ли»? Наконец Милочка заглянула, но увидела только спину Серовой, стоявшей у окна, и спрашивать ни о чем не стала, не решилась. Напряжение росло. Ожидался выход Серовой с непредсказуемым продолжением. Внезапно двери кабинета распахнулась, и Татьяна Львовна, не сказав ни слова, миновала приемную.

Никто, конечно, и знать не мог, что получасом ранее зазвонил ее мобильный, которым Серова пользовалась редко, а номер его знали очень немногие, и предназначен этот телефон был для срочных контактов. Для таких ситуаций, когда минуты могли решать все! Посмотрев на дисплей, Татьяна Львовна увидела «номер не определен». Это было странно, очень странно. И она отменила звонок. Но телефон заверещал вновь. И она снова сбросила звонок. Так повторилось еще два раза, прежде чем она подумала: какой-нибудь пылкий влюбленный пытается дозвониться до своей пассии, ошибся номером и психует, предполагая самое страшное. Серова улыбнулась, услышав очередной звонок, и ответила:

— Вы звоните не туда. Это — не тот номер, который вам нужен.

Она сделала все, чтобы неведомый абонент услышал ее улыбку и ощутил доброжелательность. Она уже готова была ответить «Ничего» на его извинения, но в трубке прозвучало:

— Татьяна… Простите, не могу вспомнить ваше отчество…

Называть отчество неизвестно кому Серова не собиралась и уже готова была прервать паузу, но голос ожил:

— Нам надо повидаться.

Ну, это уже наглость, решила Серова.

— Вы в своем…

Но ее перебили властно и решительно. Без извинений и поглаживаний по макушке.

— Я о Кузнецове. Максиме Кузнецове. Если вспомните, конечно.

Последняя фраза звучала не только со злостью, но и с болью.

Серова опешила. Максим Кузнецов — единственный Мужчина в ее жизни. Она это поняла давно и давно уже заставила утихнуть ту боль, которая была связана с этим именем.

— Максим? Он ведь…

— Нам надо поговорить с глазу на глаз, — перебил ее собеседник.

Серова автоматически глянула на часы. Имя Максима и сейчас действовало на нее магически, и она ни секунды не сомневалась, что поедет на эту встречу, где бы и в какое время ее бы ни назначили. Но ехать не пришлось.

— Я в паре минут ходьбы от вашего офиса. Если бы вы смогли спуститься, то мы побеседуем. Я бы и сам поднялся, но не хочу светиться, понимаете?

Даже если бы она ничего не понимала, согласилась бы! Только сейчас она поняла, что все это время Макс был рядом каждый миг. Попробовала отругать себя «интеллигентной идиоткой», осеклась…

— Я буду у входа через минуту.

— Через три, — автоматически поправили ее. — Две минуты на то, чтобы не спеша спуститься по лестнице.

— А еще минута?

— Еще минута на то, чтобы не спеша выйти из кабинета. Возьмите с собой мобильник, я позвоню, чтобы вам меня не высматривать. Начинаем.

Именно после этой команды Серова и вышла из кабинета. По коридору шла медленно, по лестнице спускалась степенно, а внутри все бурлило. Едва вышла к посту охраны, увидела того, кто звонил. Человека, который ждал ее, она узнала сразу. Где-то они виделись, правда, давно. И воспоминание было кратким и каким-то щемящим. Невысокий, плотный, волосы с проседью. О таких говорят «соль с перцем». Он тоже узнал ее и пошел навстречу. Серова кивнула охраннику:

— Это ко мне, — и повела рукой, указывая в сторону лестницы.

Поднимались и шли по коридору молча. В приемной спросила:

— Чай, кофе?

— Потанцуем, — неожиданно буркнул незваный гость, и Серова чуть не рассмеялась, увидев, как поползли к макушке брови всегда спокойной Милочки.

В кабинете расположились в углу возле журнального столика. Серова хотела сказать что-нибудь вроде «слушаю вас», но гость и сам не стал ждать более.

— Небольсин Валерий. Нас знакомил Максим. Это было неподалеку от «Валдая».

Да-да, кажется, именно там, на Новом Арбате, это и было! И сразу же стало ясно, почему этот плотный мужчина вызывал неприязнь. В тот раз он очень агрессивно разговаривал с Максимом. Агрессивно и неуважительно. Правда, их роман уже заканчивался, обоим было ясно, что все закончено, и ни один не хотел с этим соглашаться. Дураки… Они едва успели поругаться и шли молча. Таня порывалась повернуться и уйти, а Максим, будто предчувствуя это, время от времени хватал ее за руку.

Вдруг сзади кто-то подхватил их обоих и громко поздоровался.

— Знакомься, Таня, это — Валера Небольсин, можно сказать, друг детства, — пояснил Максим, пожимая руку румяному и бодрому милицейскому лейтенанту.

Тот протянул руку Тане, и ее ладошка сразу же утонула в его лапе. Странно, но сам он не производил впечатления здоровяка. Так, среднего роста молодой парень. А Небольсин зажал ее руку так, что она понимала: не вырваться. Держит и осторожно, и крепко.

— Максим, а что же ты не женишься? — задал лейтенантик вопрос, ответ на который они уже давно искали, но никак не могли сформулировать его вслух.

А этот сразу сумел. Чего он, собственно, лезет не в свое дело? Тане стало неприятно еще и потому, что Максим смутился. Надо же, красна девица! С ней только ругается, а с этим… она не нашла слов… с этим тут же покраснел. Хотела сказать что-нибудь суровое и краткое, чтобы лейтенантик сразу же понял, что имеет дело с серьезной женщиной, но выдавила только: «Это наше дело».

— Ваше, ваше, — согласился милиционер и отпустил ее руку. — Ты, Кузнец, еще и защитой хорошей обзавелся.