Помоги проекту - поделись книгой:
— То есть вашего друга убили профессионалы, но их уровень никак не соответствовал возможной вине жертвы? — перебил Дружников.
Небольсин посмотрел на него, а потом сказал, не скрывая уважения:
— Точнее не скажешь!
— И Максим Кузнецов был последним, кто был там перед убийством?
— Не считая убийц — да, — уверенно сказал Небольсин.
— И после этого исчез! — констатировал Дружников.
— Знаете… — подала голос после долгого молчания Серова. — Макс как-то в те дни позвонил и стал расспрашивать о событиях в Екатеринбурге летом восемнадцатого года…
— Почему вас? — удивился Небольсин.
— Почему меня? — в свою очередь удивилась Серова. — Ну, хотя бы потому, что темой моей научной работы в свое время был именно тот самый расстрел.
Наступила пауза. На молчавшую Серову так же молча уставились Дружников и Небольсин. Но надо отметить, что их взгляды существенно различались. Взгляд Небольсина был наполнен сочувствием и желанием оберегать и защищать, а Дружников явно готовил кучу вопросов!
— И что же его так заинтересовало в этих событиях? — прервал молчание Дружников.
— Он толком так и не объяснил, а я… — Серова замялась. — Мы с ним тогда только-только расстались, и мне не хотелось…
— Понимаю, — сказал Дружников, — но вы ответили на его вопросы?
— Нет! За пару дней перед тем у меня брала интервью по той же теме одна журналистка, и я отправила Макса к ней. Сказала, что азы он у нее выведает, а если потом понадобятся уточнения, то договоримся о встрече…
— Что за журналистка вас расспрашивала? — не унимался Дружников.
Серова помолчала, глядя на него, потом сказала:
— Надо посмотреть записи, ведь столько времени прошло…
— Отлично! — согласился Дружников. — Честно говоря, не надеялся на такое обилие информации…
— Да мы ведь вам ничего толком и не рассказали, — удивилась Серова.
— Это вы зря, голубушка, — улыбнулся Дружников. — Бывает, что какая-нибудь мелочь решительно ломает всю картину, которая уже почти была сложена. Вот, например, сейчас выясняется, что перед исчезновением Кузнецов оказался втянутым в какую-то историю, завершившуюся убийством…
— Макс не мог никого убить! — воскликнула Серова.
— Да он и не убивал, мы ведь все выяснили… — подался вперед Небольсин, аж толкнув массивный стол.
— А его никто и не обвиняет, но если вы, Валерий Гаврилович, не лукавите, то он был последним, кто видел покойного живым?
Небольсин кивнул.
— Теперь, Татьяна Львовна, ваша эта журналистка… Не знаю, как вам, а мне кажется знаковым такое совпадение: и Кузнецов, и неведомая ему журналистка вдруг интересуются одним и тем же, а? — Дружников помолчал, потом сказал: — А ваше, Татьяна Львовна, предложение обменяться телефонами я считаю весьма своевременным.
После того, как обменялись, снова посмотрел на обоих, и добавил:
— Звоните, как только мелькнет любая мысль. Любая!
Глава 13
Оборона и отступление — важные элементы тактики и стратегии любого сражения. От великого до самого небольшого. Стоит дать промашку, стоит что-то упустить, и вся продуманная операция оказывается под угрозой. Даже если кажется, что бой идет к завершению и твоя победа не за горами, не смей расслабляться, будь готов к неожиданностям. Все может измениться в один миг. Тьфу ты, философ!.. Корсаков мотнул головой, отгоняя сон. С усталости, что ли, на философию потянуло? Хотя, конечно, усталость тоже давала о себе знать. Больше суток в движении и напряжении провел Игорь и не знал, когда же можно будет хотя бы вздремнуть. Да черт с ним, со сном! Знать бы, когда и чем закончится вся эта история. Ну, хотя бы этот ее отрезок, сокольский. Когда небо начало сереть, Корсаков позволил себе слегка расслабиться. Вряд ли кто-то будет налетать на дом сейчас, когда соседи могут увидеть. Помешать, может, и не помешают, а в полицию вполне могут позвонить. Игорь еще раз обошел все «заставы», проверил их и тотчас провалился в сон. Лег на диван, и все рассчитал точно: часов в семь утра солнечные лучи переползли на его лицо. Поглаживания были нежными, но лучи сами по себе — теплыми, даже, пожалуй, горячими. Солнце Корсаков любил, но вот солнечные лучи утром его раздражали. В теперешней обстановке это было несомненным плюсом: он сразу проснулся. Он и так проснулся бы, скорее всего, но, как говорится, береженого Бог бережет. Сейчас, при свете дня, все было не так серьезно, но вчера вечером он был, пожалуй, на грани.
В этот дом на окраине Сокольска он пришел вчера утром, прямо с поезда. А отправился сюда уже во второй раз за последние дни после разговора с Лопухиным, который понемногу стал раскрываться, хотя, как понимал Корсаков, ответа на главный вопрос Петр не знал. Скорее всего, он никогда и не слышал этого вопроса. Вряд ли хоть раз в жизни Лопухину задавали вопрос о его родстве с последним российским императором Николаем Романовым. Для Лопухина это было не важно, и здесь, в этой тиши окраины небольшого провинциального городка, Корсаков отлично это понимал. Лопухин тут был счастлив в той мере, которую сам себе определил, а больше ему было не нужно. Окажется он в конце концов внуком императора или не окажется, для Петра Лопухина ничего не изменит.
Что-то вдруг толкнуло Корсакова, что-то скрежетнуло у него в голове. Какая-то странная мысль промелькнула и спряталась за уголком памяти и логики. Он вернулся в своих рассуждениях назад, замер и нашел ответ. Лопухиной была первая жена Петра Первого! Ну конечно! Евдокия Лопухина, мать Алексея! Того самого царевича Алексея, который был то ли казнен по приговору, то ли тайно убит мастерами заплечных дел из опасений, что повернет Россию вспять, отвергнув все преобразования великого отца. Да, точно, ворошил свою память Корсаков, Лопухина! Ну, а Петр он и есть Петр! Было их несколько на российском троне, но в веках остался только один — Великий! Надо посмотреть, был ли отец Петра, о котором он рассказывал так мало, Лопухиным от рождения или фамилию ему дали потом? Между прочим, это очень важно. Если фамилия появилась потом, то в ней скрыта некая символика, которую мастер слова призовет на службу себе. Корсаков ухмыльнулся про себя: журналюга, блин. Впрочем, то, что он нашел в подполе дома, разрешало ему рисовать самые радужные перспективы!
В этот домик он отправился сразу с вокзала, идя точно по маршруту, который ему описал Лопухин. Поплутал, правда, но это уже мелочи. Зашел к соседям, отдал письмо, написанное Петром, получил ключи. Едва вошел в дом, сразу же стал узнавать его по описанию Лопухина. Теперь надо было найти вход в подполье. Теперь — вниз. Внизу раздался шорох. Крысы, подумал Корсаков. Или кроты? Ну все равно, надо лезть. Включил фонарик, успел увидеть несколько крыс, убегавших в разные стороны. Где-то тут, справа, должен быть стеллаж. Точно. А внизу — металлический короб, завернутый в мешок. И он на месте. Тяжелый, черт. Корсаков вытащил мешок наверх, закрыл подпол и подумал, что крыс он все-таки боится. Мерзкие твари!
В мешке, кроме короба, о котором говорил Лопухин, лежал еще один сверток. Выглядел он новеньким, недавно упакованным. Лопухин о свертке ничего не говорил, только о металлическом коробе, значит, появился сверток уже после его отъезда. Или он туда и вовсе никогда не лазил? Ладно, разберемся. Корсаков открыл короб, внутри которого лежали два больших пакета, обернутые в мешковину. В одном пакете хранились старинные газеты и журналы. Точнее, вырезки из них. С фотографиями семьи последнего российского императора Николая Романова. Чаще всего попадались фотографии цесаревича Алексея, и Корсакову стало казаться, что есть какое-то неуловимое сходство между Алексеем и Петром Лопухиным, который живет сейчас в подмосковном поселке в доме сестры Корсакова Нади. Второй пакет хранил письма и какие-то документы, написанные примерно в то же время, может, чуть позже. В третьем, новом, пакете лежал тщательно упакованный ноутбук. Модель, правда, старая, примерно десятилетней давности, но «Тошиба» есть «Тошиба». Ноутбук работал.
Сначала Корсаков изучал содержимое тех пакетов, о которых узнал от Лопухина, доставая лист то из одного пакета, то из другого. Перечитывал, то глотая целые абзацы машинописного текста, то вглядываясь в узорчатую вязь письма с «ятем» и прочей дореволюционной буквенной бижутерией, то разбирая неровный почерк человека малограмотного, но уверенного в том, что его все поймут. Потом перешел к ноутбуку. Судя по флажку, всплывавшему почти на каждом файле, прежним хозяином этой «Тошибы» был человек по имени Максим Кузнецов. Кузнецов, судя по количеству созданных им файлов, проделал огромную работу, и странно было, что он не воспользовался ее плодами. Во всяком случае, файлы эти были разрозненными, не сведенными в какой-то связный текст, и это удивляло. Удивляло тем больше, что даже в названиях файлов и в компоновке, в распределении их по папкам чувствовалась логика изложения. Кузнецов настолько четко определил цель исследования и наметил свой путь к этой цели, что удивление Корсакова только увеличивалось! Почему собранные файлы так и остались разрозненными?! Это стало еще более интересно, когда Игорь понял, к чему сводились исследования Кузнецова. Он шел тем же путем, которым сейчас идет и Корсаков. Кузнецов много лет назад шел по следам таинственной истории, связанной с расстрелом семьи бывшего императора всероссийского Николая Романова летом тысяча девятьсот восемнадцатого года. Еще больше удивился Корсаков, когда из документов и записей понял, что к этому событию, к расстрелу, мог иметь прямое отношение дед Кузнецова, молодой венгр по имени Миклош Сегеди. В более поздних документах он уже именовался Михаилом Сеглиным и, судя по всему, сделал довольно успешную карьеру в Советской России. Интересно, интересно…
Корсаков раскладывал по полочкам и перекладывал с места на место информацию, найденную до него и сложенную в этот металлический короб. Другой вопрос, конечно, заключается в том, как этот короб попал сюда? Если верить Лопухину, то короб этот появился в подполе вскоре после исчезновения его отца, охотника Алексея. А что, если Алексей не погиб, как все считали? Что, если он просто исчез? Почему? Да мало ли почему! Ну, например, просто пришлось скрыться. Именно! Он вынужден был скрыться по какой-то причине.
Царевич Алексей скрылся, и вместе с ним ушли люди, которые всегда находились рядом? Может быть, как раз те самые офицеры, о которых так много сказано в найденных документах. Они отправились вместе с Алексеем, сопровождая и оберегая его. А таскать с собой металлический короб не решились. Ну зачем им такая ноша? Толку никакого, а помешать может. Кроме того, если путь, в который они отправились, казался им рискованным, то документы в самом деле лучше оставить тут, в доме, где они спокойно будут лежать и ждать своего часа. Документы не люди, ног не имеют, и сами по себе никуда не денутся, пока о них не станет известно. Логично? Логично! Так, что дальше?
Корсаков снова зарылся в документы. Все, что он узнал из «досье Степаненко» казалось теперь мелочами в сравнении с тем, что лежало перед ним. Если правда хотя бы половина из того, о чем тут рассказано, многие страницы истории двадцатого века надо будет переписывать!
Странным образом в эту ночь все улеглось в голове Корсакова в четкую последовательность и просилось на бумагу. И не только на бумагу. Сейчас, понимал он, можно и нужно решать две главные задачи. Первая — доминирующая — состояла в том, чтобы снять все вопросы относительно документов, лежавших перед ним. Уверенность уверенностью, а факт фактом. Если для серии статей материалы наберутся, то для серьезных заявлений их может и не быть вовсе. К этим материалам следовало добавить некую конструкцию, основанную на фактах и доказательствах. Все-таки то, что он собирался публиковать, можно рассматривать как антипрезидентское, а то и антигосударственное выступление. Ведь в свое время Президент России своим присутствием на церемонии захоронения останков Романовых в Петропавловской крепости придал ей официальный характер. А он, Корсаков, теперь намерен своими публикациями объявить, что в Петропавловском соборе захоронен неизвестно кто! Это, знаете ли, — непорядок! А если это непорядок, да еще задевающий высшую власть, то надо быть предельно осторожным. Значит, каждое слово в его публикациях должно быть окружено такой стеной вопросов и ответов, аргументированных ответов, чтоб сквозь нее, эту стену, не смогла бы пробиться ни одна атака. И это — задача номер один!
Одна мысль влекла за собой другую. Кто-то ведь увозил от дома Корсакова тех, кто преследовал Лопухина. Это Корсаков видел своими глазами. Минувшей ночью никто не появился, хотя поздним вечером опасность назревала, это Игорь знал точно. Значит, кто-то ему помог? Или, говоря точнее, кто-то помешал тем, кто хотел ворваться в дом? Весь день размышлял Корсаков, отходя постепенно от того напряжения, которое охватило его ночью. Он чувствовал себя тем лучше, чем точнее вызревал у него план действий. Однако стоило ему на секунду отвлечься, как организм решительно напомнил о своих естественных потребностях. Голод господствовал над телом и душой известного журналиста, и он отправился в магазин. Взял только необходимое, зная, что с голода может проглотить слона. И пачку чая, чтобы отдать соседке. Попросил взаймы еще утром, когда ключи брал.
Соседка обрадовалась не столько чаю, сколько новому человеку, усадила ужинать, пока не остыло. И пока Корсаков ел, говорила и говорила почти без остановки. Игорь уже утопал в вязи слов, когда новый поворот заставил его встрепенуться.
— …То ли это Антошкины парни баловали, то ли чужие, я и не пойму, — сокрушалась бабулька, — правда, ничего не сломали, не сожгли, а мало ли… Вдруг внутри чего напоганили.
— Вы про что сейчас? — поинтересовался Корсаков.
— Да говорю, прошлую ночь шастали тут какие-то парнишки, — вернулась к своему повествованию хозяйка дома. — В двери-то не заходили, это я точно знаю, а вот зачем приходили, не пойму.
— И долго крутились?
— Час, наверное. Как раз темнеть начало. Я с вечера-то легла, вроде и спать сильно хотела… — старушка явно намеревалась перейти к вечному рассказу о бессоннице.
— А много их было? — перебил ее Корсаков.
— Ой, да я ведь и не упомню, — огорчилась Старушка. — Темно было. А ты сейчас-то их не видел?
— Кого? — удивился Игорь.
— Дак парней, — охотно пояснила собеседница, — они только что у тебя возле ворот стояли. — Она выглянула в окно. — Нет уже. Ушли, видать…
— А что, — попробовал углубить тему Корсаков, — часто тут кто-то появлялся, пока Петра не было?
— Да никто не появлялся. Вот, говорю же, вчера, да сегодня шастают.
— Может, рыбаковские? — попробовал проявить свою осведомленность «московский гость».
Бабулька ответила, не задумавшись ни на миг:
— Нет. Антошка — хитрый, если что задумает, сделает так, что никто никогда на него и не подумает. — И неясно было, порицает она Антошку или восхищается им.
Наверное, просто для того, чтобы снять напряжение, Корсаков спросил:
— Вот вы сказали, что чужих сразу заметили бы, так?
Старушка кивнула.
— А в прежние времена таких вот «чужих» тут много появлялось?
— Так это смотря какие времена прежними считать, — разумно заметила хозяйка дома и замолчала. Потом сказала: — Оно, конечно, Москва — центр, но у нас тоже интересные вещи происходят. Если походить, людей порасспросить… Много тут интересного бывало, старые люди, поди, много интересного могли бы рассказать. Да и рассказывали. В старые-то времена, когда я еще девчушкой совсем была, телевизоров-то не было, так вечерами-то собирались то у одних ворот, то у других, семечки лузгали да языками трепали, — усмехнулась старушка. — Дак, а мужики-то все по сарайкам да по стакашкам самогон разливали. Ну, и, понятное дело, лясы точили, сказки всякие рассказывали…
— Про сказки, это в каком смысле? — уточнил Корсаков только для того, чтобы хоть что-то сказать и отогнать сон.
— Ну, не то чтобы там про Бабу-ягу, например, а такое, что и проверить нельзя, а прилюдно-то и возражать не всякий решится.
— Ну, а о чем, например, рассказывали?
— Да про все, про разное. Кто о чем. Через нас вот в Гражданскую-то многие ведь убегали с фронтов. Кто за границу, в эмиграцию, а кто и прятался в деревнях.
— Кто прятался? — насторожился Корсаков.
Старушка оживилась:
— Вот сама не видела, да меня тогда и на свете еще не было, а мама с бабушкой рассказывали, будто в июне сорок первого приходит в город мужик, по виду — вполне сельский житель, одет, как все, и идет прямо в военкомат. Приходит и просится к начальнику, а его не пускают, дескать, занят он. Мужик требует: мол, важное дело, а ему снова отказывают. Ушел мужик, а уже поздно вечером, когда чуть свободнее стало, снова заходит и требует, чтобы допустили. Ну, допустили, и он с порога говорит: мол, требую направить меня в действующую армию! Военком ему: мол, куда ты, дед, пойдешь, в твоем-то возрасте! А тот вдруг и говорит: я, говорит, полковник императорской армии, имею большой опыт участия в военных действиях, и сейчас на фронте принесу много пользы Российской армии. Военком насторожился: мол, как это полковник царской армии? Почему не знали о тебе ничего? Тот отвечает, что скрывался, опасаясь суда и наказания, а сейчас намерен вину свою искупить кровью! Военком не знает, что делать, а мужик этот, ну, то есть царский полковник ему говорит: ты, говорит, меня сейчас под стражу посади и срочно сообщи куда положено! Ну, сажать не стали, а сообщить сообщили. Приезжает какой-то чин из центра, с мужиком этим разговаривает, а потом звонит в тот же самый центр. И мужика этого срочно в армию снаряжают: мол, если правду говоришь, то все грехи твои тебе простят и после войны будешь обычным гражданином без всяких там… ну… наказаний.
— И что, как он воевал? — спросил Корсаков, уже не скрывая заинтересованности.
— Как воевал — не знаю, но дело в другом. Мужик тот спрашивает: мол, правда ли? Тот отвечает, что ему дано такое указание — предложить. Тогда мужик этот говорит: дай мне два дня. Ну, дали ему два дня, а через два дня он вернулся, да с собой еще человек сорок привел! Да все сплошь — бывшие золотопогонники!
— А что же они… — спросил было Корсаков.
— А они, видишь ли, все прятались в отдаленных селениях, занимались кто чем, чтобы на глаза новой власти не попадаться, а как Родина в опасности, все решили, что хватит прятаться, потому что погибать за Родину — дело святое! Им даже разрешили перед уходом на фронт молебен отслужить. Тайком, конечно, никого из наших-то не пускали, да и вообще… Но — разрешили!
— И кто-то может об этом рассказать?
— Так я тебе и рассказываю, — будто обидевшись, сказала старушка. — А потом и тетки у нас появились, видать, из тех же мест, скорее — жены тех самых… Одна у маминой сестры в школе учительшей была, пению их учила, так они с ее слов песни на разных иностранных языках учили, а потом пели на уроках! Да, и много их было, но жили они тут, но недолго…
— Как «недолго»? — удивился Корсаков. — А потом что?
— А потом война закончилась, они и уехали кто куда, письма потом сюда писали тем, у кого в войну жили, в гости звали… — сказала старушка и разговор прервала. — Ну ладно, мне спать пора, да и тебе тоже. — Закрывая ворота, сказала: — Ты, это… если что — кричи, я народ соберу…
Едва войдя в дом, Корсаков быстро осмотрелся, помня, что отец Лопухина был охотником. Нашел три двустволки, несколько коробок заряженных патронов. Прошелся по периметру, прикинул места, через которые проще всего было бы вламываться в дом, и устроил там «тревожники» и «блоки». Если кто-то полезет через окно в темноте, непременно будет иметь проблемы. И шум поднимет и сам может запросто, например, ногу сломать. Вспомнив рассказ соседки, прикинул маршруты возможных перемещений на случай нападения. Долго думал о возможном отступлении. Местность он все-таки почти не знал, значит, убегать ночью рискованно. Потом подумал, что люди возле дома могли появиться, ожидая его, Корсакова, появления. И сам же себе задал вопрос: откуда бы они могли знать, что он сюда приехал? Кто это вообще мог бы быть?.. Думать было бесполезно, потому что исходных данных не было… Надеялся, что кто-нибудь все-таки появится ночью, но напрасно. Никого не было, значит, и новостей никаких.
А в такой ситуации выход один, как говорил прапорщик Седельников: шевельнуть нору. Только вот, как ее шевельнуть? Именно этим и загрузился Корсаков. Ломал голову недолго. В конце концов, как говорил тот же Мельников: все хорошие планы изобретены давным-давно. Надо только их знать и уметь вовремя вспомнить. План начал вызревать. И — вызрел. Теперь Корсаков точно знал, что ему надо делать в ближайшие три-четыре дня.
Из дома ушел открыто, днем, часа в три. Поезд отходил через сорок минут, идти до вокзала было минут двадцать — двадцать пять, да и там еще кое-что надо было сделать. Поезд, на который спешил Корсаков, шел в Екатеринбург. Тот самый Екатеринбург, где началась вся эта история. Что ни говори, а даже сейчас, прочитав документы, найденные в подвале лопухинского дома, Корсаков все еще слабо верил в то, что целый город мог стать жертвой мистификации, которую устроили несколько человек. Если все рассказы — фикция, то и продолжение — та же самая фикция. Тогда все было так, как было, и, скорее всего, в Петропавловской крепости покоятся останки последних Романовых.
Ответ на этот вопрос Корсаков и хотел найти в Екатеринбурге. Был там человек, фанатично увлеченный историей родного города, много лет собирающий все легенды и слухи, которые только появляются. Говорили, что ему много раз предлагали большие деньги за его архив не только российские журналисты, но и крупные издания, известные во всем мире, но архив все так же оставался на Урале.
Сев в вагон, выдержал бой с бабой, которая требовала уступить ей нижнюю полку. Баба была толстая, неопрятная, потная, и Корсаков с каждым новым ее словом ощущал растущую злость. В данном случае злость была ему на руку. Дождавшись, пока баба, кряхтя и матерясь, заберется на верхнюю полку, Корсаков отправился в вагон-ресторан. Там он внимательно изучил меню и начал «подкрепляться». После салата и борща попросил бутылку коньяка и плитку шоколада. Увидев двух студенток (наверняка студенток, кто еще летом катается в поездах?), заказал еще шампанского и пересел к ним. Девчонки оказались неломучими, сразу же и познакомились. Игорь, Лена, Света. Первую бутылку шампанского девочки с помощью Корсакова выпили быстрее, чем он свой коньяк, и ему пришлось заказывать вторую шампанского. Ну, впрочем, это, можно сказать, было только начало…
В купе Корсаков вернулся уже вечером и сразу же получил именно то, чего хотел. Соседи по купе встретили его удивленными взглядами, а разбитная баба, уже устроившаяся на его нижней полке, нахально спросила:
— А чего вы вернулись?
Партию надо было разыграть до конца, и Корсаков, дыша полной грудью, чтобы все слышали коньячный аромат, чуть заплетающимся языком спросил:
— Откуда?
— Ну, не знаю уж, куда вы перебрались, — смело ответила «захватчица».
— А с чего вы решили, что я перебрался? — чуть повышая голос, начал «скандалить» Корсаков.
— Дак ваш же друг сказал, — пояснила баба.
— Какой друг?
— «Какой друг»? А я почем знаю, какой друг?
— Ну-ка, марш с моего места, — решил обострить ситуацию Корсаков. — Это что еще такое — места занимать?!
— Постойте, мужчина, что вы кричите? Женщина заняла свободное место, — вступила в разговор попутчица с верхней полки. Видимо, она проиграла битву за освободившееся место внизу и теперь хотела реванша. — Пришел ваш друг, сказал, что вы встретились в вагоне-ресторане. Вы ведь были в вагоне-ресторане?
— Ну, был, и что?
— Вот пьют, а потом ничего не помнят, — попыталась усилить свои позиции «захватчица».
«Верхняя», поморщившись в знак полного неодобрения поведения «нижней», терпеливо пояснила:
— Он сказал, что вы перебираетесь в их купе и дальше едете с ними. А его, как самого молодого, послали забрать ваши вещи, чтобы вы… после вагона-ресторана… не гуляли по вагонам, понимаете? Ну, наша… попутчица решила, что место освободилось.
— Как это «вещи забрал»?! — ужасным голосом взревел Корсаков. — Кто ему позволил?
После этих слов «захватчица» вдруг села, переменившись в лице.
— Вы что, позволили мои вещи унести? Да вы же… вы же… вы — соучастники воровства! — снова заорал Корсаков. Одной рукой он скинул с сиденья бабу, другой откинул крышку, под которую укладывал свою сумку. Отделение было пусто. Все шло как по маслу. Корсаков сел, изображая растерянность. — Как же так-то, а? Вы кому же мои вещи-то отдали, а? — Высунувшись в коридор, все тем же противным голосом заорал: — Пррраааааааааваааааааааааадник!
Протоколы составляли долго, попутчицы все время перебивали друг друга, полицейский злился, а проводник и бригадир с ярко выраженным неодобрением смотрели на Корсакова, и тот был с ними согласен. Более того. Он бы с удовольствием отвел их в сторонку и все рассказал, но не мог. Он должен молчать, зная все, как молчал любой нормальный советский разведчик в любом советском кинофильме. Зато теперь те, кто присматривал за ним, знали точно, что ничего он не нашел, и в Москву никакие документы и бумаги не везет. А это сейчас — почти полная гарантия того, что его не тронут. Суета вокруг украденных вещей улеглась уже глубокой ночью, баба вынуждена была уступить завоеванное нижнее место, и Корсаков заснул счастливо и безмятежно. То ли выпитое, то ли нервная встряска, то ли предчувствие надвигающихся событий руководили им, Игорь не знал. Но весь день он мирно спал, набираясь сил.
Запись телефонного разговора, состоявшегося … июля … года:
Поделиться книгой: