Помоги проекту - поделись книгой:
Надя кивнула, посмотрела на своих коллег и те тоже закивали.
— Ну, а приоритеты он как-то выделял?
— Он-то, конечно, выделял, — сказал Артем, — но перед нами не отчитывался.
— Понимаю, — кивнул Рябов, — ну, а о том, чем занимались вы, рассказать сможете?
Снова заговорила Надя:
— Ну, нам, например, нашей группе, — она прикоснулась к руке Артема, будто приглашая и его к разговору, — поначалу приходилось просто обходить дворы и расспрашивать о разных историях из прошлого.
— Ходили по Городу? — перебил Рябов.
— И по Городу, и по деревням, да вообще по области…
— У нас было человека четыре с Урала, так он их туда отправил! — вмешалась Люда.
— Да, да, да! — оживленно закивал Артем. — Мне потом они рассказывали, отчеты писали…
— А ты, получается, был у него типа бригадиром? — спросил Рябов.
— Ну, вроде того, — подтвердил Артем.
— Правильно я понимаю, что эти, назовем их полевыми, работы велись летом, в каникулы? — спросил Рябов.
Собеседники дружно закивали, а Надя сказала:
— Ну, типа того.
Так встреча и завершилась ничем.
Рябов не торопясь шагал по бульвару, когда заверещала мобила с местным номером, который ему дала Тамара.
— Алё, Виктор? Это Надя…
— Кто?
— Ну, Надя! Мы сейчас с вами в кафе разговаривали…
— А-а-а-а… Что случилось, Надя?
— Ничего… Поговорить надо!
— Ну хорошо, возвращайся в кафе.
— Не пойду в кафе, я за вами следом иду…
Они шли по улице, когда женщина сказала, не скрывая злости:
— Ты, если что, Людку поменьше слушай, врать она будет!
— А она… — начал Рябов.
— Погоди, не сбивай, — попросила Надя. — Она от него что-то требовала, и он ее выгнал.
— Не она ушла, а он выгнал? — уточнил Рябов.
— Он, он! — подтвердила Надя.
И снова махнула рукой, увидев, что Рябов хочет спросить.
— Ты погоди, а то я собьюсь. Он ее выгнал, как раз когда мы устроили «охоту на золото»…
— Чего? — не удержался Рябов? — Какую еще «охоту»?
— Ну, ты же знаешь, что разных историй о том, как и что тут было в Гражданскую, полным-полно, — охотно ответила Надя. — Вот Доброхотов и предложил собрать все-все-все, что об этом говорят в деревнях…
— В деревнях? — снова перебил Рябов. — А почему только в деревнях?
— А он говорил, что в городах сейчас сознание поломано и засорено теликом да Интернетом, поэтому перестает быть самостоятельным. В городах больше повторяют услышанное, чем сами думают, понимаешь?
У Нади даже голос стал поучающим, безапелляционным, и Рябов улыбнулся:
— Понимаю.
— Ну вот! И мы много чего собрали за то лето, и собирали все, чтобы проводить семинары, а тут эта…
— Ей-то чем поиски помешали?
— Ну… — Надя замялась. — Она говорила типа… Ну, не она говорила, про нее говорили, что она с какой-то… группой общается…
— Что за «группа»? — насторожился Рябов.
— Ну, будто какие-то… ну, типа уголовники, но не уголовники…
Надя явно не знала, как сказать о том, что считала важным.
— Так, Надя, давай спокойно разберемся, — предложил Рябов. — Кто они такие, эти ее знакомые, нам сейчас неинтересно. А интересно нам, чего они хотели от Дениса Матвеевича и как им в этом помогала Люда, так?
— Ой, я тут не помощница! — почти вскрикнула Надя. — Я все это только слышала, да и то не вспомню, от кого слух шел…
Судя по ее голосу и движениям, она почему-то закрылась, и закрылась наглухо, понял Рябов. Ну что же… Как говорится, каждому овощу — свое время…
— Ладно, — сказал Рябов вслух. — Телефон мой ты знаешь, надумаешь — звони! У меня еще много важных встреч сегодня.
Встреча, на которую он шел сейчас, в самом деле была весьма важна.
С юристом Алексеем Романовичем Уланиным Рябов познакомился практически в самом начале своей новой карьеры, и с тех пор предпочитал работать с ним. Главное качество, за которое Рябов его ценил, — деловитость. Уланин если брался за работу, то посвящал ей по двадцать пять часов в сутки! Но мог спокойно и без объяснений отказаться от выгодного предложения, если сомневался в чем-то. Вторым важным качеством была деликатность, столь непопулярная по нынешним временам. Не сохранение тайны, предписанное законами и традициями адвокатского корпуса, а именно деликатность, когда ни одна мелочь, которая может задеть клиента, не станет достоянием общественности.
Рябов позвонил ему сразу же, как только остался в доме один после ареста Нины и ухода Тамары. Изложил суть, ответил на все вопросы, и после короткой паузы Уланин попрощался, обещав перезвонить сразу же, как только прояснится ситуация. К удивлению Рябова, перезвонил он уже через несколько часов, ранним утром, и сообщил, что готов вылететь в Город, а уж там от звонится по готовности. Поэтому, услышав приглашение на встречу, Рябов уже не удивлялся, а радовался, понимая, что без повода Уланин встречаться не стал бы.
И вот сейчас в пустынном ресторане Уланин, не торопясь и довольно подробно, рассказывал о том, что уже успел сделать, ничуть не смущаясь тем, что параллельно он еще и поглощает пищу.
— Кулябкин на встречу согласился сразу, вел себя весьма конструктивно. У меня создалось впечатление, что перед этим он побывал в каком-то высоком кабинете и получил нагоняй. Скорее он просто исполнитель, который ничего не решает. К моей просьбе о свидании с клиенткой отнесся так, будто и сам этого давно уже хотел…
— Как она? — не выдержал Рябов.
Уланин помолчал, усмехнулся:
— У меня создалось впечатление, что Нина Денисовна вполне обошлась бы и без меня. Во всяком случае, тактические решения у нее были готовы. Конечно, я их исполню, и это мне поможет.
Проговорив это, собеседник Рябова сказал «извините» и сразу же отправил в рот все, что успел заботливо уложить на вилку. Тщательно прожевал, запил минералкой и обратился к Рябову:
— Теперь о деле госпожи Доброхотовой предметно. В негативе у нас заявление медсестры, которая якобы видела, как Нина Денисовна что-то вливала в емкость для капельницы… не знаю, как это все у них называется…
— Да не важно, — отмахнулся Рябов. — Суть!
— Суть в том, что в ее заявлении названы еще несколько человек, которые будто бы тоже все это видели, и этих людей необходимо опросить.
— И это затянется надолго? — не снижал степень беспокойства Рябов.
— Мне сказано, что никто не намерен затягивать, но сейчас лето, пора отпусков, так что не все зависит от прокуратуры. Медсестру, например, вызвать не удастся, поскольку она уехала в отпуск…
— Так сразу и в отпуск? — радостно перебил Рябов, и сарказм струился из каждого его звука.
Но Уланин, деловито кивнув, разочаровал его:
— В отпуск, и в деле есть копия приказа об очередности отпусков, подписанного еще в начале декабря прошлого года. Это довольно распространенная практика в хороших коллективах. Заранее договариваются, чтобы все было распределено равномерно. И в деле есть ответ на запрос в туркомпанию, которая предоставила тур в Таиланд…
— …И тур был заказан в январе? — уныло перебил Рябов.
— В марте, — сказал Уланин. — В марте, когда компания уточнила возможности по сезону. Так что…
— …Так что медсестра, рассказав о том, что якобы видела, просто проявила гражданскую сознательность и после этого отбыла в законный отпуск, — продолжил Рябов.
— И сейчас ее ждут, чтобы провести необходимые следственные мероприятия. И все в рамках закона, — подвел итоги Уланин.
— И освободить Нину никак нельзя, потому что это будет незаконно, — ожесточенно констатировал Рябов.
— Виктор Николаевич, я не вижу оснований для волнений, — спокойно перебил Уланин. — Мы провели первую встречу, не больше. В ходе встречи я сделал несколько запросов, заметив, что буду обращаться во все инстанции, и, как мне показалось, Кулябкина это напугало, так что…
— Вы сделали новые запросы?
— Это же не записку написать, — улыбнулся Уланин. — Сделаю, конечно, но спешить не стану. — Он загрузил и прожевал очередную порцию и продолжил: — Тут никто не поспешит вытянуться в струнку, услышав окрик из Москвы. Так что надо ждать, и ждать спокойно…
— Она там сидит с каким-то отребьем, и я хочу… — перебил Рябов.
— Насчет условий содержания я договорился, — все так же спокойно сообщил Уланин. — Обещано максимальное удобство, продукты можно будет передавать, так что лучше сейчас не волноваться. Думаю, завтра после обеда мне скажут больше, чем сегодня, так что… — Уланин помолчал. — Кстати, вопрос смягчения режима содержания Кулябкин обсуждал совершенно нормально, так что я почти уверен, что он, скорее всего, просто исполнял распоряжение. — Уланин снова сделал плечами движение, которое должно было означать что-то вроде «поймите меня правильно», поднося ко рту вилку, нагруженную едой. Прожевав, сменил тему: — Теперь по вашему второму вопросу: меня ждут через час.
Рябов уточнил:
— Это к ректору по поводу архива профессора Доброхотова? Тогда возьмите Рому с собой. Просто так, для компании.
7
После встречи с Уланиным Рябов отправился еще на одну встречу с теми, кто работал у Доброхотова, хотя понимал, что результат будет точно таким же, то есть нулевым. Он ведь даже себе самому не смог точно сказать, что его интересует, а уж требовать понимания и ответов от людей, которым толком и вопрос-то не можешь задать, как минимум, наивно. Поэтому тем, кто пришел на этот раз, он просто сказал, что решает вопрос о продолжении работ и хочет знать, каковы перспективы и насколько они реальны. Потом они поболтали ни о чем, вспоминая студенческие времена, обменялись контактами и разошлись каждый в свою сторону.
Солнце начинало уходить за высокие дома, ощущалось приближение вечерней прохлады, и Рябов присел на бульваре в центре города, снова пытаясь собрать воедино разрозненные впечатления этих дней, отметив про себя, уже не «двух». Он давно заметил, что общение с Алексеем Романовичем Уланиным каким-то неведомым образом упорядочивает его, Рябова, мысли. Для себя Рябов уже давно определил, что Уланин с самого начала старается максимально использовать все, что знает клиент, и по этой причине свои предположения излагает так подробно и последовательно, что и собеседник невольно начинает мыслить точно так же и, порой сам того не замечая, помогает адвокату. Распрощавшись с Уланиным, Рябов стал укладывать в единую схему все, что сейчас было важно.
Ну, по порядку!
Профессор Доброхотов в своем посмертном письме поручает ему, Рябову, завершение каких-то исследований, ни слова не сказав о сути исследований, предписывая при этом не задерживаться более «двух дней». Письмо отца Нина отдала Рябову после похорон. При этом Денис Матвеевич прямо пишет о том, что Рябов, возможно, не сможет приехать в нужный момент, значит, просьба его не требует немедленного исполнения? «Ну хорошо, — продолжил Рябов, — я бы не смог приехать сразу, значит — что?» Тот незнакомец, который так разозлил Нину, все равно появился бы в день похорон, и ничто бы этому не помешало. А он ведь рвался к архиву, это нежданный гость! Смогла бы Нина отказать, если бы Рябов не помог, не взял все на себя? Но у самой-то Нины нет никакого доступа к архиву, значит, она не смогла бы помочь кому-то другому! Значит, нельзя сказать, что его, Рябова, позвали только для защиты архива? И если Денис предвидел, что он может приехать позже, значит, главная задача не в защите архива.
А в чем?
Вспоминая недавние встречи, Рябов подумал, что никакого «творческого единства» в поведении тех, с кем он разговаривал, даже не проскальзывало. Работали вместе, но ничего объединяющего. Ну, получали они задания, ну, бродили, исполняя их, и что? Потом на каких-нибудь семинарах рассказывали о проделанной работе и сдавали отчеты в тот самый архив?
Рябов вдруг вспомнил очень давний разговор, а точнее, лекцию профессора Доброхотова, прочитанную для одного-единственного слушателя — Вити Рябова.
— Был, знаешь ли, Витюша, такой интересный персонаж в нашей истории — Афанасьев Александр Николаевич! Самобытный энтузиаст! Учился в Московском университете, был склонен к научной деятельности, да вот беда, не понравился властям, и всю карьеру ему сломали разом! Но он, человек настойчивый, стал бродить по России-матушке и расспрашивать по деревням о том, какие сказки в тех местах сказывают. Слушал, записывал, публиковал и, представляешь, стал знаменитостью! Сам все создал! А! Каково!
Тогда ему слышался в голосе Дениса Матвеевича сарказм, ничем не приправленный, чистый и сочный, а что, если и сам профессор Доброхотов на старости лет решил пойти тем же путем? Отправлял студентов и сотрудников по деревням собирать разного рода слухи и сплетни о старых временах, тем более что разных дел-то тут наворочено — не разгрузить! Собирал, чтобы потом группировать и осмысливать, так сказать, со стратегических высот? И ведь это было бы очень похоже на профессора Доброхотова!
Рябов провожал взглядами людей, проходящих мимо, и ощущал какое-то самое-самое легкое облегчение оттого, что появилась точка отсчета, а это уже — реальность! Эта точка, конечно, будет меняться, когда станет известно что-то новое, но эти изменения и есть цель любого исследования!
Возвращаться в Кричалину не хотелось, и Рябов неспешно прогулялся по знакомым улицам, неуклонно продвигаясь в сторону дворов, где когда-то жила его семья и семья Доброхотовых. Хотелось просто пройтись по знакомым местам, а потом оказаться в квартире, в которой провел так много времени и так давно не бывал.
Он открывал двери подъезда, когда сзади раздался удивленный голос:
— Рябов! Витя, это ты, что ли?
Рябов повернулся: перед ним стоял Стас Логинов, которого он видел в последний раз перед самым своим отъездом в Москву. Стас тогда учился на третьем курсе и был однокурсником Нины Доброхотовой. Вспомнил Рябов и то, как Стас безнадежно пытался обратить на себя внимание Нины, и делал это вовсе не потому, что папа ее был профессором.
И сейчас Стас смотрел на него недобрым взглядом:
— Ты к Нине? Москва надоела?
И голос Стаса был таким, что Рябов сразу же понял: все так и осталось, как было много лет назад.
Они сидели на кухне в квартире Доброхотовых уже почти полчаса, и все это время Рябов то злился на себя за бесхребетность, то убеждал себя, что поступил правильно. Стас за это время успел выпить довольно много, но все еще был в том состоянии, которое и вынудило Рябова притащить его сюда. Там, возле дверей подъезда, едва Рябов сказал, что Доброхотов умер и похоронен, лицо Стаса дернулось, уголки губ поползли вниз, а узнав об аресте Нины, он просто заплакал. Вид молодого мужика, по щекам которого ползут слезы, показался Рябову не вполне уместным для публичного обозрения, он схватил Стаса за руку и потащил его в подъезд. Стас продолжал молчать, когда они выпили «по одной», помянув Дениса Матвеевича. Потом налил себе и, почти прошептав «Нину-то как они посмели», снова выпил. Предложение Рябова съесть что-нибудь проигнорировал, а через пару минут спросил угрюмо:
— Ну, а ты-то хоть что-нибудь сделал, чтобы помочь ей? Хоть пальцем о палец ударил?
У Рябова не было никакого желания посвящать Стаса в обстоятельства ареста, потому что внешний вид собеседника выдавал его агрессивность. А еще было видно, что сам Стас ничего бы не смог сделать, кроме как страдать. И видно было, что он бросился бы в атаку, причем не в словесно-моральную, а в реальную, на кулаках. И еще было Рябову понятно, что Стас в драке был совсем не силен и тотчас получил бы свое, а это осложнит все последующее сотрудничество. Конечно, вполне возможно, что сотрудничества и так не будет, но надежда, как говорится, умирает последней.
Стас, решив, что молчание лишь подтверждает его худшие предположения, наполнил обе рюмки и предложил: «Ну, давай». Выпив и почти не закусив, сказал: «Я тут посижу», и не было в его интонациях никакого намека на то, что он испрашивает разрешения, а было просто оповещение: «Я так хочу». Рябов уже готов был разозлиться, но остановил себя, напомнив, что сам и привел Стаса сюда, глянул на часы и сказал себе самому, что, пожалуй, устал за день и надо бы прилечь на полчасика. Он прилег на диван с гостиной, долго ворочался, унимая злость, а потом, кажется, даже задремал, но был разбужен криком с кухни:
Поделиться книгой: