Хроники Абсурда

Женщины уволокли невесту в дом, чтобы переодеть, так как подвыпившие мужчины уже косились на её изрядно порванный в филейных частях тела наряд и своими слюнями полили половину хозяйского огорода.

Толик решил, что это тот самый момент, когда можно подбить клинья к тестю.

– Перевернуть бы, – посоветовал он дяде Вове.

Рука тестя сама потянулась к охотничьему ножу, но тёща грозно посмотрела на него сквозь стенку дома, и тот успокоился.

– Дядь Вов, у вас вон там подгорает, давайте я пивком полью, – не успокаивался жених и выплеснул на шашлык стакан нефильтрованного.

Угли грустно зашипели и начали тухнуть.

Тесть был человеком верующим. Он верил, что как только кто-то начинает лезть со своими советами туда, где он был профессионалом, в особенности, если дело касается приготовления мяса, то все привилегии и родственные связи автоматически обнуляются. Когда Оксана вышла из домика в мамином сарафане и папиных калошах, Толик брал новую глубину, изучая лицом дно поливочной бочки.

– Папа! Ты что наделал?! – кричала она на дядю Вову.

– Парню плохо стало от пива, я предложил ему освежиться, – пожимал плечами тесть, раздувая потухшие угли.

Через два часа начало темнеть. Загорелись первые теплицы. Виноват был двоюродный брат дяди Вовы, который прятался от жены с сигаретой.

Молодых поздравляли и часто кричали «Горько!», так как других развлечений больше не было. Приглашённый тамада сломал своим лицом единственный магнитофон, когда подошёл к дяде Вове с предложением жарить не только мясо, но и тофу для тех, кто не ест животных.

В полночь начались конкурсы. Галина Петровна заплетающимся языком сказала:

– Кто первым принесет мне тую с участка Петрашкевичей, получит главный приз вечера!

Разгорячённые напитками гости, словно ждавшие этой команды, сорвались на поиски злосчастного имения Петрашкевичей. Через полчаса у Галины Петровны было три туи, два кипариса, одна пихта и четыре канадские ели.

К великому сожалению конкурсантов, которые героически отбивались от голодных алабаев и страдали от солевой картечи сонных сторожей, перелезая через колючую проволоку, главным призом оказался кабачок.

Для первой брачной ночи молодым была выделена баня, так как все кровати в доме были отведены под нужды жертв конкурса. Толик был горяч – виной тому было давление, скакнувшее под двести из-за коньяка, которым дядя Вова поил его в течение вечера, желая проверить стойкость. Вызвали скорую.

Машина доехала до первых ворот и застряла в колее. Больного пришлось нести на самодельных носилках, так как сам он был не в состоянии даже стонать. Дядя Вова предложил ещё раз освежиться в бочке, но там уже сидел его двоюродный брат, которого наказала жена за курение. Я продал ей за двести рублей компрометирующее фото и обещание больше не щипать меня за зад.

Толику сделали укол и посоветовали не вставать с постели до утра. В этот момент дядя Вова починил магнитофон, и всех пригласили танцевать.

Первый танец принадлежал молодым, и по настоянию Галины Петровны это должен был быть вальс. Для вальса была подобрана наиболее подходящая композиция из имеющихся в её коллекции. Динамики заскрипели, зажглись фонари, жених и невеста взялись за руки и с первыми аккордами Лепса пустились в танец. Гости плакали – молодые отдавили им все ноги.

Закончилась свадьба салютом и общим фото, которое я делал уже на телефон, потому что камеру мне разбил двоюродный брат тестя. Дядя Вова достал из закромов свою ракетницу и сделал залп. На призыв к спасению прибыла бригада МЧС и осталась до утра.

Отоспавшись в розах, родители невесты объявили о начале второго дня свадьбы. Дядя Вова разжёг мангал и поставил чайник. В кустах малины разыскали дрыхнущего Толика.

Я растолкал спящую под моим одеялом Оксану и сказал, что пора вставать.

Чайный барон

Чай Тёма не любил. Разницу между индийским и китайским не понимал. Все эти расистские замашки по поводу чёрного, зелёного, белого, каркаде считал снобизмом, а «ценителей» называл выпендрёжниками.

Дома у Тёмы из напитков имелся только закаменевший цикорий и яблочный уксус, которые он разбавлял водой и пил в те дни, когда ему хотелось чего-то особенного.

Будучи человеком крайне необщительным, диалоги парень строил в основном из коротких и наиболее информативных фраз и звуков. Чаще всего просто кивал или кашлял.

Людей Тёма не терпел в принципе, был замкнут и пуглив, но при этом красив и материально обеспечен. Такое сочетание качеств делало его невероятно привлекательным и желанным для женщин.

Больше всего молчуна бесило то, что каждая из его ночных гостий просила угостить её вином, мартини, ну или хотя бы цейлонским чаем. На предложение распить яблочного уксуса с халвой девушки почему-то морщили носы и начинали одеваться, даже несмотря на робкие убеждения Тёмы, что это полезно.

Секс парень любил, а вот пьяных женщин – нет, потому приходилось закупаться чаем.

Но жадным Артёмка был не только до слов. Скупой парень экономил на всём. На одной пельменной воде мог приготовить первое, второе и компот. Чай для него был непозволительной роскошью и покупался строго в «Fix Price» или на рыночных распродажах.

Когда валюта взлетела, Артём почувствовал, что кризис протягивает свои холодные костлявые пальцы к его штанам, забирается в карман и застёгивает ширинку. Чай вырос на десять рублей за сто грамм, а в геометрической прогрессии это выливалось в кругленькую сумму. Тем более что девушки, которых он приглашал, как правило, чай не пили, но в знак собственной нравственности и для придания вечернему мероприятию культурности настаивали на том, чтобы чай был налит.

В связи с таким подходом к делу, на подоконнике, тумбах, полках и даже на журнальном столике были установлены аквариумы и трёхлитровые банки с плавающими внутри чайными грибами. Квартира напоминала кунсткамеру и этим отпугивала потенциальных претенденток на ночные утехи. Чайный гриб девушки пить и покупать тоже отказывались, чем сильно огорчали хозяина квартиры, поэтому в итоге пришлось всё раздать соседям.

Недолго думая, предприимчивый молодой человек решил выращивать чай сам, на балконе.

Тёма был человеком категоричным и дальновидным, потому не стал ограничиваться одним кустом и развёл дома настоящую плантацию, насколько позволяло место на балконе. К сожалению, индийский и китайский чаи плохо прорастали под костромским солнцем, и Тёмыч пришёл к выводу, что кустам требуется дополнительное освещение и особые удобрения.

Всё это было организовано с особой педантичностью, и дело пошло. Чай рос, затем обрывался, сушился на газетке возле батареи, фасовался по пакетикам, подписывался и убирался в шкаф.

Девушек увлечение Артёма как-то особенно будоражило и привлекало. Они проявляли живой интерес к гербарию и почему-то всегда спрашивали хозяина кустов о тюрьме. Тот лишь пожимал плечами и молча заливал заварку кипятком.

На удивление, гости чай начали пить. Некоторые выпивали по два, по три стакана и даже просили отсыпать чая с собой. Артём делиться не привык и начал брать за чай деньги. Постепенно секс пошёл на убыль, зато доходы с чая пошли в гору.

Иногда посреди ночи раздавались звонки. В трубку долго и томно дышали, а потом просили дать чаю в долг. Постепенно парень стал подниматься по финансовой лестнице и получил на районе прозвище «Чайный барон».

Ещё пару горшков с чаем Тёма установил на кухне. Там он привил каркаде и белый, и клиентура тут же удвоилась. Теперь к Тёме ходили не только женщины, но и мужчины, чему он был не рад, несмотря на то что те покупали в два раза больше. Сам продавец товар свой не пробовал, по-прежнему относясь к нему скептически и продолжая отдавать предпочтение цикорию.

Как-то вечером к Артёму постучались в дверь специальным переносным тараном. Люди в отнюдь не медицинских масках и с плохим воспитанием били парня под дых и связывали ему руки. Даже несмотря на то, что Артём в этот момент принимал ванну и сопротивляться не планировал в принципе.

Кусты были изъяты, лампочки побиты, а сам Артём с пеной у рта, которую он нанёс, чтобы побриться, был взят под стражу. Парня пугали реальным сроком, говорили, что он преступник и лентяй. В то время, когда нормальные люди честно трудятся на предприятиях и в магазинах, он травит население своими продуктами и не платит за это налоги.

На суде Артём молчал и нервно кашлял. Он и представить себе не мог, куда может завести желание бюджетно потрахаться.

Нагнав жути, судья наконец дошёл до результатов экспертизы, которая показала следующее: следов запрещённых соединений не обнаружено. Более того, в образцах есть немало полезных и лечебных свойств. Артёма отпустили, а в качестве извинений выписали штраф за незарегистрированную коммерческую деятельность.

Но стоило предприимчивому Казанове открыть ИП и выйти на легальный рынок, как интерес к его товару тут же пропал. Отчаявшись и возненавидев чай ещё больше, Артём затосковал и сдуру решил-таки напиться этой дряни до смерти. Заварив целый тазик мутной жижи и нарезав халвы, парень приступил к суициду.

На удивление, напиток оказался вполне сносным, вызывал лёгкую эйфорию, бодрость мысли и непреодолимое желание общаться. Недолго думая, Артём впервые за двадцать лет пригласил в гости соседа, который тоже жил в одиночестве и был рад любой компании. Беседа получилась отличная, оба болтали без умолку, и тазик ушёл за вечер. Парню так понравилось, что он стал устраивать чайные церемонии каждые два дня, приглашая как можно больше народу на эти мероприятия, а через месяц таких встреч и вовсе женился. Прозвище «Чайный барон» навсегда закрепилось за Артёмом и стало его опознавательным знаком и образом жизни в целом.

Через год Артём решил гнать мартини.

Пластилин

Миша был настоящим пластилином, из которого родители и общество пытались слепить Человека. Папа отдал сына на футбол, лепил ему ножки, хотел, чтобы тот играл в его любимом клубе и был предметом гордости в разговорах с мужиками за сигареткой в обед.

Назло папе мама отдала сына в музыкалку, она лепила ему уши и пальцы, хотела, чтобы мальчик стал известным аккордеонистом и играл на той самой сцене, где мама провела лучшие годы, пока не встретилась с папой.

Голову сыну, как правило, лепили всем миром. Учителя и тренеры учили дисциплине и уважению к их авторитету. Они лепили мальчику социальную ориентированность и чувство слабоумия.

Пацаны во дворе лепили Мишке сердце, учили дружбе, взаимовыручке и помогали не стать лохом. Правда, улицы и пацаны тоже бывают разные, потому понятие «лох» весьма абстрактно и не имеет чёткого определения. Миша жил в районе педагогического института и тусовался в основном с сыновьями профессоров, архитекторов и филологов, что работали при институте и снимали жильё неподалёку от работы. Его друзья были начитанными и зарвавшимися интеллигентами, лохом для них считался любой, кто не мог назвать число Пи до шестого знака после запятой или процитировать Бродского.

Отец по жизни был неудачник и пьяница, он лепил сыну глазки, показывая своим плохим примером, как делать не нужно. Но свою роль в воспитании отпрыска он видел чётко и считал её необходимой, критикуя выбор дитя стать веб-дизайнером. Мужчина напирал на то, что работа должна быть «нормальной», желательно где-нибудь на промышленном предприятии. Мама пыталась вылепить из сына идеального во всех пониманиях мужчину, такого, за которого стыдно не будет. (А стыдно не будет, только если он окончит «вышку» и во всём будет слушать мать.)

Дабы угодить всем, футболисту-аккордеонисту сначала пришлось отучиться в ПТУ на фрезеровщика, а позже закончить физмат. В конечном итоге из Миши вышло то, что можно охарактеризовать как концептуальное искусство или, другими словами, «без стакана не разберёшь».

В любимый футбольный клуб отца Миша не попал из-за слабого удара левой. Правда, и правой Миша бил не очень, да и вообще драться не умел. В команде его не любили за музыкальный вкус и часто били. По этой же причине его вытурили и из оркестра. Мишу просили играть Чайковского и Штрауса, но, как Миша ни старался, получалась лишь «Коррозия металла».

Годы шли, а пластилин так и не смог принять окончательную форму и застыть. С таким количеством навыков и талантов карьеру Миша мог сделать только в одном месте – «Эльдорадо».

Магазин бытовой техники принял «универсала» с распростёртыми объятиями, вручив ему бейджик с орфографической ошибкой в имени и трудовым договором на ближайшие десять лет. Руки у директора были жёсткие и волосатые. Они лепили из Миши всё, что вздумается, в основном это были лепёшки и шарики.

Парень не жаловался. Среди безмолвных и бездушных холодильников и утюгов он чувствовал себя намного комфортнее, чем в обществе людей. Каждый раз, когда его пытались отыскать покупатели, он старался затеряться в электронных джунглях и ни при каких обстоятельствах не вступать с ними в диалог. Выручка у аккордеониста была самая низкая по филиалу, но на жизнь с родителями хватало.

Когда продавец-консультант начал приводить в дом девушек, мать сразу давала им понять, что Миша хоть и пластилин, но только её собственный.

Она пыталась лепить из возможных невесток то, что хотела видеть рядом со своим сыном, но, как правило, девушки уходили из «гончарной мастерской», едва переступив порог.

Годы продолжали идти, Мишу продолжали лепить. Теперь это снова были ребята со двора, и в основном снова дети профессоров и архитекторов. Вместо того чтобы пойти по стопам родителей и достигать социальных высот, они медленно, но верно достигали социального дна, и охотно звали с собой Мишу.

Одинокий сорокалетний продавец стиральных машин был податлив и мягок характером, потому его легко можно было превратить во что угодно, а проще всего – в унылую кучку пьяного невзрачного пластилина.

Как-то раз Миша выиграл в лотерею. Точнее, даже не в лотерею. И не выиграл… Продавец магазина DVD-дисков, где последние десять лет отоваривался лишь Миша, наконец решил закрыться и, объявив аккордеониста своим юбилейным сотым покупателем, вручил ему скидочный купон на писательские курсы.

Парень обрадовался, но лишь тому, что мать больше не пошлёт его за очередным караоке, а купон этот сунул в карман. Через неделю он про него вспомнил и, так как находился в отпуске, решил от нечего делать сходить на курсы.

Мише там сразу понравилось. Парня усадили за парту, дали листок бумаги, ручку и приказали творить. Поначалу мыслей не было, но как только куратор объявил, что скидка заканчивается через десять минут, Мишу как прорвало.

За десять минут продавец-консультант выдал объём небольшой энциклопедии. Там он описал всю свою жизнь и все свои мысли и переживания до третьего класса – на большее времени не хватило.

Куратор глянул на листок с видом банковского оценщика. Внимательно проанализировав каждую строчку, он посмеялся, поплакал, три раза вышел покурить, а в итоге поставил в конце работы жирную красную тройку. Миша обиделся и хотел уйти, но куратор его остановил и предложил поработать в соавторстве.

Миша согласился, оплатил авторский взнос, редактуру, корректуру, иллюстрации и рекламу. Двенадцати тысяч хватило на всё, так как куратор решил сэкономить и сделал всё сам.

Через полгода книжка вышла в свет и, несмотря на отвратительное оформление, сразу покорила сердца миллионов. Жаль, что о Мише в ней не было упоминаний, тем более учитывая, что весь текст написал он, а его коллега лишь придумал название.

Книжку покупали в основном те, кто, как и Миша, не смог определиться в жизни – то есть семьдесят процентов населения. Денег автор так и не увидел, зато увидел перспективы.

Его «коллега», собрав урожай, предложил повторить успех и пообещал Мише бо́льшую часть будущего дохода, но было поздно. Миша наконец слепился. Окончательно.

Вторую часть книги он издал уже самостоятельно. Редактуру и корректору ему сделали за три бутылки водки и сырок ребята во дворе. Иллюстрации взяла на себя мама, которая, помимо музыкалки, окончила ещё и художку, а в качестве рекламы Миша притащил один экземпляр на работу, где обитало большинство его читателей.

Книга взлетела круче первой, а через месяц автору позвонили и предложили написать сценарий к фильму.

Отец кричал, что сын – идиот и либерал, директор угрожал увольнением, друзья называли Мишу графоманом и требовали прекратить. Но Мише было пофиг: впервые в жизни лепили не его, а он сам лепил героев.

Деньги текли рекой. Миша стал знаменит и востребован. Женщины были готовы меняться в руках возможной свекрови. Оркестр, из которого выперли горе-аккордеониста, сделал саундтрек к его фильму. Директор «Эльдорадо» извинялся и просил Мишу по старой дружбе провести несколько пиар-компаний в его филиале. Весь мир готов был лепиться в руках известной личности, но Мише было всё равно.

На вырученные деньги он купил квартиру и съехал от родителей, несмотря на упреки со стороны матери и хамство отца. Жену Миша нашёл в такой глубинке, где не то что о его книгах, об интернете слышали лишь из анекдотов. А вскоре у него родился сын – маленький пластилин, из которого родители и общество должны были слепить Человека.

Отделочники

Гриша и Миша были цыганами. И пусть морды у них были рязанские, фамилии эстонские, а номера на машинах белорусские, эти два афериста были настоящими цыганами.

– Добрый день! Отделочники! – стучали они в каждую дверь недавно сданной новостройки.

Схема была допотопная и неизящная. Но практичная, как советская мясорубка. Мошенники представлялись работниками какого-то «ООО», показывали инструмент, ходили с линейкой и угольником по квартире и, трогая стены, томно вздыхали, называя строителей эмигрантами с плохим сексуальным прошлым. Языки у ребят были подвешены как надо, на каждый вопрос «клиента» у них имелось два встречных. Они умели надавить на нужные точки и напугать неподкованных граждан страшными терминами и последствиями. Работали чётко и быстро, ни разу не надев на руки перчатки, пока однажды им не повстречалась Тамара.

– Добрый день! Отделочники! – крикнул Гриша в приоткрытую дверь.

– О! Родные мои! А я только хотела идти в интернет, ловить вас там, а вы сами явились. Как говорится, на ловца и зверь бежит! Хы-хы-хы-хы, – раздалось откуда-то из глубины квартиры.

В этом смехе было что-то зловещее, не предвещающее ничего хорошего – как, скажем, в просьбе «сохранять спокойствие». Но Гриша и Миша не умели читать знаки, они были рады тому, что наткнулись на женщину, да ещё и в трешке.

– Входите, не стесняйтесь!

Мужчины зашли внутрь и прикрыли за собой дверь. Сработала какая-то система безопасности, и разом щёлкнуло несколько замков. На двери не было рычажков, только отверстия под ключ, открыть замки могла лишь хозяйка. На полу стояла обувь. Сорок четвёртый размер женских ботинок может сказать о многом, например, о том, что в жизни она добивается всего точно не через постель.

– Не нравится мне всё это, – прошептал Миша (размер ступни тридцать девять).

– Что не нравится? – появилась в дверях Тамара.

Слух у неё был как у кита, да и сама Тамара была примерно в тех же пропорциях. На поясе у женщины болталось два метательных молота.

– Подрозетники нам не нравятся, – сумел справиться с дрожащим голосом Гриша. – Понимаете, вам тут и тут розетки не нужны, гораздо лучше будет сделать новую электрическую разводку, а не ту, что предлагает застройщик.

– Отлично! Приступайте, я пока чайник поставлю!

– Се-се-сейчас?

– А чего тянуть? Разве вы здесь не за этим? – Тамара вопросительно подняла бровь, и показалось, что вся комната завернулась в знак вопроса.

– Но у нас с собой нет даже инструмента, – аргумент был железобетонный.

– Так у меня есть, – Тамара тут же достала откуда-то из-за спины перфоратор.

– А стремянка? Без неё никак! – выкрикнул из-за спины друга Миша.

– Вот тебе стремянка, – достала другой рукой Тамара двухметровую лесенку.

Парни хотели сказать что-то ещё, но когда Тамара достала штроборез, их аргументы рассыпались как порванный мешок шпаклёвки.

Спорить было бессмысленно, а бежать некуда. Ударили первые буры, в воздух поднялась ядовитая пыль. Аферисты впервые в жизни надели перчатки.

– Нам нужно валить! – кричал Миша на ухо Грише, когда тот штробил стену: только так они могли общаться, чтобы Тамара их не слышала.

– Сначала нужно отбить наши мучения. Смени меня, я пока попробую развести её на материал.

Они поменялись, и Гриша, причесав седые от штукатурки волосы, подошёл к Тамаре.