Сила культа. Что делает человека фанатиком и как этого избежать

Юланда Уильямс, одна из выживших в Джонстауне, вспоминает, как Джонс демонстрировал общине в Редвуд-Сити фильм под названием «Ночь и туман» о нацистских концентрационных лагерях. «Он сказал: Таков их план для цветных. Мы должны застроить нашу землю там, в Джонстауне, мы должны перебраться туда. Мы должны двигаться быстро, мы должны двигаться скоро, мы должны объединить наши ресурсы», – воспроизвела она речь Джонса.

Гарри Ламбрев не смог бы забыть напыщенный проповеднический стиль Джонса, даже если бы и попытался. «Он говорил что-то вроде: “Макулатура [таким термином он называл Библию] сгодится для этого, – и указывал на свою задницу, – т. е. он хотел сказать, сгодится как туалетная бумага”, – рассказывал Гарри. – Он театрально разодрал Библию на подиуме, и ее страницы разлетелись во все стороны. Потом он говорил что-то вроде: “Никому не трогать ее, она проклята. Он кудахтал, а мы смеялись”».

Данный феномен, когда слушатели ошибочно принимают за честность и прямоту отсутствие элементарной вежливости, хорошо знаком тем, кому довелось пережить правление сомнительного популиста[65]: например, Сильвио Берлускони в Италии, Владимира Мечьяра в Словакии, Дональда Трампа в США. Я думаю, что допустила бы оплошность, не упомянув о сходстве ораторских стилей Трампа и Джима Джонса[66], которые одинаково любят придумывать волнующие, зажигательные клички[67] своим оппонентам (например, «Фейк Ньюс» и «Продажная Хиллари» Трампа аналогичны «Тайным правителям» и «Небесному Богу» Джонса). Даже когда их заявления не имеют под собой никаких рациональных оснований, крылатых фраз и зажигательного исполнения будет достаточно, чтобы завоевать аудиторию. Когда кто-то с трибуны произносит такие высказывания, которые большинство из нас не позволили бы себе произносить даже в обществе самых близких друзей, это всегда завораживает. Как писал в 2019 году штатный обозреватель «Атлантик» Джордж Пэкер, сила популистского языка Трампа[68] состоит в его открытости: «Здесь не требуются экспертные знания… Так разговаривают люди, когда у них отказывают тормоза».

Со временем запоминающиеся прозвища и инсайдерская терминология обретают сильный эмоциональный заряд. Когда какое-нибудь отдельное слово или фраза получают столь образную нагрузку, что одно их упоминание способно вызывать такие эмоции, как страх, горе, ужас, ликование, благоговение (все что угодно), лидер культа может воспользоваться этими ассоциациями, чтобы начать управлять поведением своих последователей. Некоторые психологи называют такой сленг образным языком.

Иногда образный язык функционирует, искажая значение существующих слов до неузнаваемости, пока новое значение не затмит старое. Подобно тому, как в организации 3CO определение фразы «старая душа» перестало быть комплиментом и превратилось в нечто ужасное. Или вспомните, как прихожане евангелистской церкви из моего детства говорили о том, что они «осуждены». Или как Джим Джонс исказил значения понятий «революционное самоубийство» и «Дело», и определил «несчастные случаи» как «события, которые никогда не случаются, если только мы не заслуживаем их». Если бы Джонс сказал что-то вроде: «Мы должны сделать все возможное, чтобы предотвратить несчастные случаи», то, согласно общим семантическим правилам реальности, это предложение имело бы довольно безобидный смысл, с которым согласилось бы большинство собеседников. Но эффективная образность, которую оно несло для последователей Джонса, была бы утеряна, потому что для большинства из нас «несчастный случай» остается выражением, лишенным какой-либо идентичности, пока оно не имеет отношения к событиям, приключившимся лично с нами или нашими близкими.

В других случаях образный язык принимает форму вводящих в заблуждение эвфемизмов. Конечно, ни для кого не секрет, что, когда авторитетные фигуры употребляют слишком много расплывчатых речевых оборотов, такое большое количество может говорить об отсутствии у них логики или о чем-то зловещем, что кроется в подтексте. Также абсолютно верно, что эвфемизмы, не неся в себе заведомого негатива, могут смягчать неприглядные истины. В повседневном языке существует множество табуированных понятий, например, смерть. Связанные с ней эвфемизмы («скончаться», «уйти из жизни», «сыграть в ящик») мы можем использовать из соображений вежливости, чтобы не допустить дискомфорта и так или иначе воспротивиться смерти.

Но в эвфемизмах Джонса и Эпплуайта смерть переосмысливается как активно вдохновляющее явление. Джонс называл эту мрачную реальность «перемещением» или, находясь в более маниакальном настроении, «Великим переходом». В «Ленте смерти» он называет умирание второстепенной проблемой «безмятежного перехода на следующий уровень». Эпплуайт никогда не упоминал таких слов, как «умирание» или «самоубийство», – вместо этого он называл такие события «покиданием транспортного средства», «окончанием обучения», «завершением перехода» или «выходом из контейнеров для наследования тел следующего этапа». Эти термины являлись инструментами обусловливания, необходимыми для того, чтобы последователи Эпплуайта свыклись с идеей смерти, отказались от естественного страха перед ней.

В репертуаре каждого лидера культа имеется сопутствующий инструмент образного языка: так называемое клише, прекращающее мысли. Изобретенный в 1961 году психиатром Робертом Дж. Лифтоном, этот термин относится к броским фразам, которые призваны препятствовать выдвижению аргументов против сказанного и критическому мышлению и не позволяют продолжить нить рассуждений.

С тех пор, как я узнала об этой концепции, нахожу ее повсюду – например, в политических дебатах, в афористичных хэштегах, засоряющих мою ленту в соцсетях. Чтобы тотчас отвергнуть инакомыслие или рационализировать порочную логику, лидеры сект нередко обращаются к клише, прекращающим мысли, также известным как семантические стоп-сигналы. В своей книге «Реформа мышления и психология тотализма» Лифтон пишет, что с помощью этих стандартных изречений[69] «самые серьезные и сложные человеческие проблемы сжимаются в краткие, очень избирательные, категорично звучащие афоризмы, которые легко запомнить и выразить. Они становятся началом и концом любого идеологического анализа». Таким образом, тогда как образный язык способствует усилению эмоций, семантические стоп-сигналы служат командой прекращения мысли. Проще говоря, при их перекрестном использовании тело последователя вопит: «Делай все, что говорит лидер», а его мозг шепчет: «Не думай о том, что может произойти дальше», – и это очень коварная комбинация.

В сфере культов такие клише вовсе не являются чем-то экстраординарным. Как это ни парадоксально, рассуждения о «промытых мозгах»[70] тоже могут быть семантическим стоп-сигналом. Невозможно вступить в диалог с человеком, если он заявляет с порога: «Этому промыли мозги» или: «Вы состоите в секте». Подобная тактика просто неэффективна. Я вижу: каждый раз, когда ее применяют в социальных сетях, споры заходят в тупик. Как только эти фразы произносятся, они заглушают диалог, не оставляя надежды получить ответ на вопрос: чтó стоит за резким расколом в убеждениях?

Помимо ожесточенных споров, такого рода клише возникают и в наших бытовых разговорах. Возьмем такие выражения, как: «Что есть, то есть», «Мальчики останутся мальчиками», «Все происходит не просто так», «Все в руках Божьих» и, конечно же, «Не думай об этом слишком много». Общаясь с представителями движения «Нью-эйдж», я обнаружила, что семантические стоп-сигналы могут принимать форму таких туманных изречений, как: «Истина – это концепт», «Ничто из этого не имеет смысла в масштабах Вселенной», «Я предполагаю наличие множества параллельных реальностей», «Не позволь страху управлять собой» или: «Отметайте любые тревоги или сомнения как ограничивающие стереотипы». (Мы еще обсудим эту риторику в шестой части книги.)

Эти нравоучительные лозунги эффективны, потому что смягчают когнитивный диссонанс, неприятное ощущение дисбаланса, которое возникает, когда человек пытается придерживаться двух противоречивых убеждений одновременно. Например, у меня есть знакомая, которую недавно уволили с работы. Она жаловалась мне, какой неуместной была реакция людей на ее плохие новости. Они реагировали фразами типа: «Все происходит не просто так». На самом деле увольнение произошло из-за стечения скверных, запутанных обстоятельств, таких как спад в экономике, плохой менеджмент в компании, и, наконец, скрытый сексизм и неуравновешенный темперамент ее шефа, т. е. причин было много. Но друзья и старые коллеги моей знакомой не хотели думать об этом, потому что в противном случае им пришлось бы встревожиться и внезапно осознать, что, в принципе, жизнь тяготеет к энтропии, а им хотелось выглядеть в глазах этой женщины сочувствующими людьми. Поэтому ей скармливали фразу: «Все происходит не просто так», что позволяло упростить ситуацию и покончить со всеобщим когнитивным диссонансом.

«Думать – это работа, особенно если это касается вещей, о которых вы не хотите думать, – признается Дайан Бенскотер, бывший член Церкви Объединения (предосудительное религиозное движение 70-х ггодов, также известное как Церковь Муна). – Это облегчение, которого нет». Клише, прекращающие мысли, это такой успокоительный психотропный препарат.

У Джонса был заготовлен целый набор этих фраз, которые он выкрикивал, когда сомневающийся или взволнованный последователь пытался задать вопрос или просил тишины. «Во всем виноваты СМИ – не верьте им!» – звучало каждый раз, когда кто-то сообщал новость, противоречащую мнению Джонса. В день трагедии он произносил такие фразы, как: «Это не в нашей власти», «Выбор сейчас не за нами» и «Все смертны», чтобы заткнуть рты таким оппозиционеркам, как Кристин Миллер.

Лидеры «Врат Рая» Ти и До нередко повторяли заученные фразы вроде: «Каждая религия меньше, чем Истина», потому что не желали обсуждать другие системы верований. Чтобы приструнить обвинителей, уличающих их теории в нелогичности, они утверждали, что, мол, если «ИСТИНА об Эволюционном Уровне Сверхчеловека» еще не открылась вам, то они не виноваты. Значит, вы еще просто не научились «различению».

Подобные клише, прекращающие мысли, пускались в ход всегда, когда у адептов возникали неудобные вопросы. Например, как Джонстаун может быть для нас наилучшим вариантом, если мы все тут голодаем? Или: существует ли способ достичь просветления без самоубийства? Вы получали простой ответ: не беспокойтесь. Поиски дополнительной информации – яд для человека, злоупотребляющего властью, клише, прекращающие мысли, подавляют самостоятельное мышление. Они одновременно ставят последователя на место и освобождают его от ответственности. Если мысль «во всем виноваты СМИ» выжжена клеймом в вашем мозгу, вы быстро научитесь воспринимать СМИ как козла отпущения и не принимать во внимание никакие другие причины ваших страданий. Если у вас возникает слишком много вопросов, значит, что у вас просто нет дара различения, и в конце концов вы перестанете задавать вопросы, потому что дар различения – это то, что вам хочется иметь больше всего на свете.

Даже если кто-то заметит, что вы используете эту тактику, и захочет высказаться против нее, то на этот случай в самых репрессивных сектантских общинах заготовлены стратегии, которые могут заставить этих людей молчать себе в тряпочку. И Эпплуайт, и Джонс не позволяли своим последователям контактировать не только с внешним миром, но и друг с другом. Поселившись в Джонстауне, участники «Храма народов» вскоре заметили, что «Земля обетованная» – фикция и ничего более. Но как товарищи по несчастью могли сблизиться между собой? Запрещено. Джонс ввел «правило тишины»[71], и потому всякий раз, когда его голос звучал по лагерной системе громкой связи (что случалось нередко), никому другому не разрешалось взять слово. Во «Вратах Рая» речь адептов также тщательно регламентировалась. Фрэнк Лайфорд вспоминает, что все должны были говорить тихим голосом или не говорить вообще, чтобы не потревожить других членов общины. Нет общения – нет единомышленников. А значит, никаких шансов найти выход из ситуации, которая тебя не устраивает.

IV.

Язык культа – это не заговоренная пуля и не смертоносный яд, он больше напоминает таблетку плацебо. И есть множество причин, в силу которых он может с большей вероятностью «срабатывать» с одними людьми и оказываться бессильным с другими. На протяжении всей этой книги мы будем исследовать некоторые из этих факторов, но один из них связан со следующим типом обусловленности: на бессознательном уровне мы склонны доверять тому, что говорят белые мужчины среднего возраста.

Веками нас приучали верить, что такие голоса, как у Джима Джонса, свидетельствуют о врожденной силе и способностях. И действительно, во времена расцвета телевидения сформировался известный стиль вещания, который можно охарактеризовать как «голос Бога»[72]. Он был представлен низким, гулким, утрированным баритоном. Им говорили такие дикторы, как Уолтер Кронкайт и Эдвард Р. Мерроу. Не нужно долго вникать в ситуацию, чтобы заметить, что голоса лидеров самых деструктивных культов в истории в значительной степени соответствуют этому стилю. Потому что, когда белый человек уверенно выступает перед публикой, высказываясь на такие важные темы, как Бог и правительство, аудитория, скорее всего, будет прислушиваться к глубокому тону его голоса и «стандартному» английскому диалекту, и верить ему без лишних раздумий. Они не смогут придраться ни к форме, ни к содержанию послания, даже если оно выглядит подозрительно.

В сборнике эссе Линди Уэст «Ведьмы идут» есть глава под названием «Тед Банди[73] не был очарователен – ты под кайфом?», в которой критикуются до ужаса непритязательные американские стандарты в отношении мужской харизмы. Если белый мужчина предлагает нам обратить на него внимание, мы последуем за ним, будь он даже «самым отпетым придурком и мошенником, которого когда-либо видела земля», – говорит Уэст. Даже за грубым, посредственным, кровожадным Тедом Банди. Даже за шутом и мошенником с музыкального Огненного Фестиваля[74] Билли МакФарландом. Даже за расистом и женоненавистником Дональдом Трампом. Даже за дьявольски деспотичным Джимом Джонсом.

Следует признать, что опрометчивые заявления, приравнивающие Дональда Трампа (или любого другого лидера сомнительного толка) к Джиму Джонсу, не всегда продуктивны. Такие сравнения – далеко не самый действенный метод, позволяющий оценить степень опасности того или иного культа[75]. По словам исследователей, массовое самоубийство в Джонстауне стало беспрецедентным в истории трагическим событием. Такие события никогда не происходили ранее и до сих пор не имеют себе подобных. И все же сотрудников средств массовой информации и политиков всех мастей можно винить в том, что они разбрасывались упоминаниями о Джонстауне и «Кул-Эйд» как зловещими «маркерами», предостерегающими против всех групп, с идеологией которых они не согласны: от зоозащитников до сторонников абортов. И напротив, речь может идти о противниках зоозащитников и протестующих против абортов. Я не первая, кто указывает на сходство между Джонсом и Трампом, но я обращаю внимание лишь на их схожее ораторское мастерство и вижу здесь материал для анализа определенных лингвистических форм, которые подыграли лживой и агрессивной харизме Трампа, но при этом не вызывали ни тени страха, что Джонс способен организовать массовое отравление в Гайане (сомневаюсь, что Трамп смог бы даже назвать континент, на котором находится Гайана). Упрощая общую картину, мы сталкиваемся с ошибочной дилеммой: сценарий, подобный истории Джонстауна, или другой, такой же «замечательный». На самом деле тут возможны нюансы. И разве риторика языка культов сама по себе не заслуживает внимания, даже если ставки в игре в случае с Трампом вовсе не так высоки, как джонстаунские?

Верно то, что во всех сферах жизни наш способ интерпретации чьей-то речи в точности соответствует нашим представлениям о масштабе власти, которым, по нашему мнению, этот человек обладает. Когда речь заходит о лидерах «культов самоубийц», я могу вспомнить среди них только одну женщину, которой удалось добиться сколько-нибудь значительного внимания и завоевать авторитет в обществе. Ее зовут Тил Суон[76], и на момент написания этой книги она продолжает вести свою деятельность. Суон – 38-летняя гуру самопомощи, которая работает в основном через социальные сети. Среди своих сторонников она известна как «катализатор духовности», критики называют ее «катализатором самоубийств». По-видимому, в сектантском континууме Суон располагается где-то посередине между Гвинет Пэлтроу и Маршаллом Эпплуайтом – между корыстолюбивым инфлюенсером «оздоровления» и добросовестным социопатом.

Большинство последователей Суон находят ее на Ютубе. В ее видео о «личной трансформации» изложены руководства по всем вопросам: от преодоления зависимости до практики «третьего глаза». Тил начала публиковать свои видеоклипы в 2007 году, и в совокупности они набрали десятки миллионов просмотров. Суон использует SEO-стратегии для поиска в Интернете одиноких людей, которые борются с депрессией и суицидальными мыслями. Например, пользователь может вбивать в поисковик фразу: «Я совсем один» или «Почему это так больно?», и ему выпадут ссылки на контент Суон.

Не каждый, кто подписывается на Суон, становится ее последователем, но те, кто решился на этот шаг, могут получить приглашение в «Тил Трайб», эксклюзивную группу в соцсети, где собрались самые преданные адепты целительницы. В конце концов, можно посетить один из ее семинаров или прилететь в дорогостоящий ретрит-центр в Коста-Рике, чтобы пройти Процесс завершения – так Суон называет свою «фирменную» технику исцеления травм.

У Суон нет диплома в сфере психического здоровья, она применяет ассортимент сомнительных психологических методов лечения, таких как «терапия восстановления памяти» (спорная техника извлечения «подавленных воспоминаний», которая была популярна вовремя так называемой Сатанинской паники и с которой, как утверждает Суон, ей довелось столкнуться в детстве, тогда же в ее памяти якобы всплыли забытые воспоминания о «сатанинском ритуальном насилии»). Большинство современных психологов склоняются к мысли, что на самом деле эта практика может внедрить в мозг человека ложные воспоминания и оказаться для пациентов глубоко травмирующей. Но уникальный словарь «-измов» Суон помогает ей зарекомендовать себя в качестве духовного и научного авторитета, заслуживающего доверия. Подобно Джиму Джонсу, использовавшему Библию для проповеди социализма, Суон прикрывается восточной метафизикой при диагностике психических расстройств. Туманные разговоры о «синхронности», «частоте» и «хрониках Акаши» она разбавляет терминами: «пограничное состояние», «посттравматическое стрессовое расстройство», «клиническая депрессия». Из-за ее своеобразной оккультно-психологической болтовни у людей, которые борются со своими психическими проблемами и не находят решения в области традиционной терапии и фармацевтики, может сложиться впечатление, что Суон контактирует с некоей силой, превосходящей науку. Этот винегрет медицинского сленга и разговоров о сверхъестественном также не содержит ничего нового, это стратегия сомнительных гуру, которую эксплуатировали десятки лет: от основателя сайентологии Л. Рона Хаббарда до лидера «Нексиума» Кита Раньера. В эпоху социальных сетей множество сомнительных онлайн-оракулов пошли по стопам Суон, применяя данный стиль речи, чтобы извлечь выгоду из возрождения интереса западной культуры к «Нью-эйдж» (С некоторыми из скандальных приверженцев этого движения мы познакомимся в шестой части книги.)

Суон невиновна в массовых самоубийствах напрямую, но по крайней мере, двое из ее подопечных покончили с собой.

Критики приписывают эти трагедии тому, что в разговорах о самоубийствах Суон использует ряд весьма провокационных терминов. «Я вижу ваши вибрации, вы пассивно склонны к суициду» и «Больницы и службы профилактики самоубийств бездействуют» – вот примеры ее фирменных клише, прекращающих мысли. Хотя Суон утверждает, что не поддерживает и не поощряет самоубийства, она навязывает своим последователям эти афоризмы, дополняя их эмоционально-образными метафорами, такими как «смерть – это подарок, который вы делаете себе» или «самоубийство – это кнопка перезагрузки». Как пишет Суон в своем блоге, самоубийства случаются потому, что «все мы интуитивно (если не осознанно) знаем, что после смерти нас ждет вибрация чистой позитивной энергии». Самоубийство, пишет она, это «облегчение».

В начале 2010-х одна из давних подопечных Суон по имени Лесли Вангсгаард перестала принимать антидепрессанты, и у нее возникли мысли о самоубийстве. Тогда она решила посоветоваться с Суон. Наставница, которой она доверяла в течение многих лет, сказала Лесли, что та, похоже, «не хочет» следовать ее методам, и потому теперь она должна «либо всецело посвятить себя жизни, либо всецело посвятить себя смерти». В результате Лесли покончила жизнь самоубийством. Самоубийство произошло в мае 2012 года. Позже Суон заявила, что «ни один целитель ничего не смог бы поделать с таким типом вибрации, как у [Лесли]».

Противоестественная репутация «катализатора самоубийств» сделала Тил Суон, как и Джима Джонса, секс-символом. О ее «божественной» красоте было написано бессчетное количество статей – авторы восхваляли ее длинные темные волосы, пронзительные зеленые глаза, ежедневный уход за кожей («Я не могу не думать о ее порах»[77], – гласит строчка из эссе, опубликованного в журнале «Нью-Йорк»). И, в первую очередь, превозносился голос Суон, звучащий как завораживающая колыбельная сирены, например, в видеоролике, где она говорит, что «умирать приятно». Женственный и успокаивающий, звучащий едва ли не по-матерински голос целительницы заключает в себе некую приватную комфортную разновидность силы, которая особенно ярко проявляется, когда вы находитесь дома одни. «Я разговаривал с людьми, которые утверждали, что готовы слушать ее всю ночь», – рассказывает Дженнингс Браун, ведущий аналитического подкаста «Врата». Суон не пытается конкурировать с лидерами-мужчинами, но в области личного бренда, связанного с ее имиджем заботливого гуру «персональной трансформации», эта тактика эффективна. Она не претендует на роль политика или пророка, она – ваш проводник на пути самореализации, который вы проходите сами. Ее устраивает именно такая форма сектантского лидерства, которая считается приемлемой для красивой белой женщины тридцати с лишним лет – ни больше ни меньше. И в таком случае люди будут готовы пойти за ней.

V.

Такие приемы, как навешивание ярлыков, например «мы – они», образный язык и клише, прекращающие мысли, абсолютно необходимы для превращения людей из открытых, социально активных личностей в жертв власти культов, но важнее всего то, что данная трансформация не связана с «промыванием мозгов» – по крайней мере, с тем, что под этим обычно понимают.

Джим Джонс очевидно использовал язык для промывания мозгов своим последователям. В число изученных им техник входил и новояз, вымышленный язык, созданный Джорджем Оруэллом для его романа-антиутопии «1984». Новояз в книге – это эвфемистический, искореженный пропагандой язык, который должны использовать граждане по указанию тоталитарной власти в целях «контроля над сознанием». Джонс пытался управлять сознанием адептов в стиле новояза, например, ежедневно требуя благодарить его за хорошую еду и работу, даже если труд был каторжным, а еды не хватало.

«1984» является художественным произведением, но, используя средства новояза, Оруэлл высмеял вполне реальное и широко распространенное в XX веке убеждение, что причиной Первой мировой войны якобы стали «абстрактные слова». Теория заключалась в том, что неправильное использование таких абстрактных слов, как «демократия», было способно промыть мозги населению всех стран, что само по себе уже было поводом к разжиганию войны. Чтобы такое больше никогда не повторилось впредь, пара лингвистов – Ч. К. Огден и А. А. Ричардс – написали книгу под названием «Значение смысла» и запустили программу редукции английского языка к строго конкретным терминам. Никаких эвфемизмов, никаких гипербол, никаких шансов на неверное толкование, которое позволило бы управлять сознанием людей. Получившееся в итоге они назвали базовым английским языком.

Но, может, вы никогда и не слышали о базовом английском, потому что он так и не смог прижиться в обществе и цель не была реализована. Язык не манипулирует людьми, заставляя их верить в то, во что им не хочется верить, наоборот, он позволяет им поверить в идеи, которым они уже открыты. Язык, благонамеренный и злонамеренный, политически корректный и политически некорректный, как в прямом, так и в переносном смысле, меняет нашу реальность лишь в том случае, если мы находимся под властью идеологии, где приветствуется подобная трансформация.

Не хочу разочаровывать честолюбивых лидеров культов, но существует лингвистическая теория о взаимосвязи между языком и мыслью, называемая гипотезой Сепира-Уорфа, которая утверждает, что, хотя язык и влияет на нашу способность формулировать идеи, он все же не определяет ее. Другими словами, мы по-прежнему можем формулировать мысли, которые не соответствуют доступным нам лингвистическим возможностям. Например, если человеку неизвестны термины «голубой» и «лазурный» (второй термин описывает ярко-голубой цвет), это не означает, что его физическое зрение не может воспринимать разницу между ними. Какой-нибудь очень харизматичный деятель может попытаться убедить нас, что эти два оттенка представляют собой одно и то же, ссылаясь в качестве доказательства на отсутствие обозначений для них в языке, но если человек нутром ощущает, что эти безымянные оттенки синего выглядят по-разному, то ему нельзя «промыть мозги» и заставить поверить в обратное.

Поэтому, когда, записывая свою «Ленту смерти», Джонс произносил такие фразы, как «революционное самоубийство», ему удалось лишь напомнить тем, кто все еще верил в его авторитет, что все их поступки были правильными и хорошими. Кристин Миллер уже не верила ему на тот момент. Для тех, кто хотел остаться в живых, к тому времени было уже поздно менять убеждения. Но они еще могли сопротивляться власти Джонса.

До сих пор популярно убеждение, что «даже если им приставят пистолет к голове, люди смогут сопротивляться, если захотят». Это цитата британского социолога Эйлин Баркер, которая изучает культы последние полвека. Баркер стала одним из первых исследователей, публично усомнившихся в научной обоснованности теории «промывания мозгов». Впервые феномен контроля над сознанием был упомянут в 50-х годах прошлого века, когда в прессе освещались методы пыток, которые, как сообщалось, использовались во время войны в Северной Корее. К 70-м «промывание мозгов» стало господствующей идеей, служившей оправданием спорной практики депрограммирования – попыток спасти новообращенных, что нередко подразумевало незаконное похищение людей или даже вещи похуже[78]. «Оправданием являлся довод, что человек не мог выйти из организации добровольно», – говорит Баркер. Впрочем, она обнаружила следующий факт: из 1016 посетителей Церкви Муна 90 % заинтересовавшихся одним из семинаров, на которых проводилось так называемое «промывание мозгов», решили, что все это не в их вкусе, и быстренько покончили со своей карьерой мунистов[79]. Они не могли изменить своим убеждениям. Из оставшихся 10 % присоединившихся к секте половина ушли оттуда сами в течение пары лет.

Но почему же 5 % все-таки остались? Вы скажете, что только интеллектуально неполноценные или психически неуравновешенные люди могут так долго хранить верность культу. Но ученым удалось опровергнуть эту гипотезу. В исследованиях Баркер сравнила самых преданных новообращенных мунистов с контрольной группой – последние пережили жизненный опыт, который мог бы сподвигнуть их на «размышления» (– «например, у них было тяжелое детство или низкий уровень интеллекта», – уточнила она). Но в итоге члены контрольной группы либо вообще не вступили в культ, либо вышли из группы через неделю-другую. Считается также, что проповедники культов ищут людей с «психологическими проблемами», потому что тех якобы легче обмануть. Но бывшие вербовщики сект говорят, что на самом деле идеальные кандидаты в адепты культа – это добродушные, услужливые и проницательные, но никак не проблемные люди.

Стивен Хассан, сам бывший мунист, раньше занимался вербовкой людей в Церковь объединения, так что он кое-что знает о типах личности адептов, за которыми охотятся организаторы культов. «Когда я был лидером мунистов, мы выборочно вербовали…[80] сильных, заботливых и целеустремленных», – писал он в вышедшей в 1998 году книге «Борьба с контролем культа над сознанием», т. к. на привлечение нового члена уходило слишком много времени и денег, они старались не тратить ресурсы на кого-то, кто, по всей вероятности, мог сразу же сломаться. (Аналогичным образом, вышестоящие руководители сетей многоуровневого маркетинга согласны с тем, что их самые прибыльные новобранцы – это не те, кто срочно нуждается в наличности, а люди, которые полны решимости и оптимизма и готовы сыграть «в долгую». Подробнее об этом будет рассказано в четвертой части книги.)

Исследования Эйлин Баркер о мунистах подтвердили, что самые послушные члены их Церкви были интеллигентными и энергичными людьми, дети активистов, педагогов и государственных служащих (но не скептически настроенных ученых, таких как мои родители). Они были воспитаны таким образом, чтобы видеть в людях хорошее, даже если эти взгляды вредили им самим.

Таким образом, вовсе не отчаяние и не психическая неполноценность постоянно затягивают неофитов в группы, эксплуатирующие людей, а, наоборот, избыток оптимизма. Неправда, что сектантская среда привлекает переживших эмоциональное потрясение. Любовная бомбардировка особенно импонирует тем, кто переживает стрессовые жизненные перемены. Но механизм влечения к каким-то явлениям или идеям часто устроен сложнее, чем механизм, реализующий эго или отчаяние, он скорее связан с заинтересованностью человека в исполнении обещаний, озвученных ему в самом начале.

Например, в тот роковой день 1978 года в Джонстауне погибли так много темнокожих женщин[81] вовсе не потому, что отчаявшимся легче «промыть мозги». В той сложной политической буре 70-х им было неимоверно трудно возвысить голоса над голосами (часто недружелюбными) белых феминисток-активисток второй волны, а также лидеров движения за гражданские права, как правило, мужчин. Джим Джонс, у которого имелись связи со всеми нужными людьми и организациями (Анджела Дэвис, «Черные пантеры», Движение американских индейцев, реакционная «Нация ислама», многие левацки настроенные темнокожие пасторы в Сан-Франциско, не говоря уже о его собственной «Радужной семье»), казалось, предлагал им редкую возможность, что их голос услышат. «Темнокожие женщины были особенно уязвимы из-за национальной истории, связанной с сексистской и расистской эксплуатацией, а также из-за давней традиции движения за социальную справедливость в церковной среде», – объясняет Сикиву Хатчинсон. Численность погибших среди этих женщин была велика потому, что они рассчитывали на многое, участвуя в движении, идеи которого на деле оказались ложью.

Лаура Джонстон Коль охотно призналась, что никто не заставлял ее покупать товар, который продавал Джим Джонс, она с готовностью слушала те модные словечки и клише, прекращающие мысли, которые хотела услышать, и при этом игнорировала остальное. «Я находилась [в Джонстауне] по политическим мотивам, и поэтому Джим думал: «Каждый раз, когда я вижу Лауру, сидящую на собрании, я должен заниматься политикой». Я разрешала ему высказываться по моим вопросам и закрывала глаза на остальное», – сказала она мне.

Каждый из нас «позволяет» остальным говорить только то, что ему хочется услышать.

Это классическая предвзятость восприятия[82]: старый недостаток человеческого мышления, который определяется склонностью к поиску, интерпретации, принятию и запоминанию информации в такой форме, чтобы наши сегодняшние убеждения подтвердились (и укрепились) после того, как мы проигнорируем или отбросим все, что им противоречит.

Эксперты согласны с тем, что даже самые последовательные умы – включая ученых – не могут полностью избежать предвзятости восприятия. Обычные человеческие иррациональности, такие как ипохондрия, жизненные предрассудки и паранойя[83], – все это формы предвзятости восприятия, когда каждая мелочь может быть истолкована как симптом «болезни», как повод для высмеивания той или иной группы людей или же разговора о каких-то событиях, которые вас «достали». Также этот феномен объясняет, почему мы подчас так остро реагируем даже на самые туманные прогнозы астрологов и экстрасенсов или на какие-то «проверенные» посты в социальных сетях.

Лидеры культов, все до единого, полагаются на силу предвзятости восприятия, предлагая своим адептам однобокое толкование информации, которая свидетельствует в пользу их идеологии и которую эти люди действительно хотят услышать, после этого всю работу за них делает закон предвзятости восприятия. Из-за давления со стороны соратников человеку все труднее и труднее сопротивляться идеологии. Также предвзятость восприятия объясняет, почему риторика лидеров сект настолько расплывчата – образный язык и эвфемизмы намеренно сделаны аморфными с целью маскировки отталкивающих особенностей данной идеологии (чтобы изменить идеологию, необходимо оставить свободное пространство для маневра). Тем временем последователи культа проецируют на свой язык все, что захочется. (Например, всякий раз, когда Джонс использовал фразу «Белая ночь», такие адепты, как Лаура, интерпретировали ее в своем ключе, отметая возможность трагичных последствий.) Для большинства людей последствия предвзятости восприятия несопоставимы с джонстаунской трагедией, но даже самые наивные или отчаянные среди нас вряд ли зайдут так далеко. В большинстве случаев, последние являются сторонниками гипертрофированного идеализма.

Покинув общину, Лаура стала учительницей в государственной школе, квакером, атеисткой и борцом за права иммигрантов. «Моя политическая активность не ослабла, но теперь меня меньше гипнотизируют чьи-либо слова», – сказала она репортеру в 2017 году. Тем не менее «Храм народов» раздавал обещания своим адептам, и Лаура никогда не прекращала поиски средств достижения обещанного. Ее надежда теплилась даже после пережитого насилия. «Если бы сегодня мне предоставили возможность пожить в общине, я воспользовалась бы ею в ту же секунду, – заявила она. – Просто в ней не должно быть лидера, в ней должно быть разнообразие».

«Такую общину легче вообразить, чем найти», – подумалось мне. И тут из груди Лауры вырвался печальный вздох. «Я просто не нашла безопасную общину, где есть то, что мне хочется. Но «я – общинница, и я всегда была ею. У меня была бурная жизнь, но мне не хочется находиться в общине рядом с теми, кто пережил подобный опыт. Да, мне действительно нравилась жизнь в «Храме народов». Джонстаун был самым ярким событием в моей жизни».

Фрэнк Лайфорд, растративший впустую свою молодость и потерявший любимую подругу по вине Маршалла Эпплуайта, тоже не сожалеет о прошлом. «Я считаю, что мне суждено было пережить этот опыт: я воплотился, чтобы пройти через «Врата Рая». Чем глубже мы погружаемся во тьму, тем выше возносимся к свету. Как на качелях, – заявил он. – Если бы я не пережил этот опыт, связанный с тьмой и подавлением собственной личности, у меня не было бы желания идти вперед к самосознанию, которым я обладаю сейчас».

В самом деле в то время как любовная бомбардировка способна заманить сломленных людей, такие, как Лаура и Фрэнк – те, кого воодушевляет идеализм, кто верит, что искренняя приверженность общине подарит им чудеса и смысл жизни, это стоит «прорыва» – такие остаются.

«Для позитивного отношения к жизни я сама себе промываю мозги, – сказала мне Лаура как ни в чем не бывало. – Вы смотрите новости. Сейчас я борюсь с раком. У каждого из нас в жизни были прискорбные эпизоды, которые пытаются удержать нас на месте или не позволяют дать отпор в такой ситуации, когда он необходим. Я определенно верю в промывание мозгов и полагаю, что в некоторых случаях это можно назватьпозитивными вибрациями. Но я думаю, что каждый из нас сам промывает себе мозги. Иногда приходится так поступать».

После нашего последнего интервью мы с Лаурой продолжали поддерживать связь, переписываясь по электронной почте и обмениваясь историями о Синаноне. Однажды вечером она встретилась за ужином со старыми приятелями из Синанона и с парнем по имени Фрэнки составила список всех жаргонных словечек, которые запомнила с тех времен. «Фрэнки думает, что помнит твоего папу – он тоже в то время был подростком в Синаноне, – написала она мне, приложив глоссарий. – Забавно, сколько в нашей жизни неожиданных совпадений».

Через два месяца Лаура умерла от рака в окружении множества друзей, которых приобрела за бурную жизнь.

Я могу назвать достаточно большое количество мотивов, которые объясняют, почему человек может вступить в такую общину, как «Храм народов» или «Врата Рая». Может быть, он поступает так потому, что его жизнь нелегка, а ему хочется ее улучшить. Возможно, потому что кто-то обещал помочь. Может быть, ему хочется, чтобы его время на Земле не растрачивалось почем зря, ему надоело чувствовать себя таким одиноким, ему хочется найти новых друзей или сменить обстановку. Возможно, он надеется отыскать среди последователей культа вторую половинку или хотя бы кого-то, близкого ему по духу или это просто кажется ему забавным приключением.

Большинство людей уходят из сект еще до того, как дело принимает смертельно опасный оборот, но причины, в силу которых этого не делают отдельные личности, могут показаться вам знакомыми: отрицание реальности, апатия, социальные стрессы, страх мести, нехватка денег, отсутствие поддержки извне, сомнения, что можно найти что-то получше, и, наконец, искренняя надежда на то, что от пребывания в секте ваша текущая ситуация улучшится, и вы вернетесь к тому, что было в вашей жизни на старте. И если сможете продержаться еще несколько месяцев, значит, получится и дольше.

Поведенческая экономическая теория неприятия потерь утверждает, что обычно люди гораздо острее переживают потери (времени, денег, репутации и т. д.), чем приобретения, так что психологически мы готовы много работать, чтобы не сталкиваться с поражениями. Иррационально склонны оставаться в негативных ситуациях, от паршивых отношений до неудачных инвестиций и деструктивных культов, говоря себе, что победа не за горами. Поэтому мы никак не признаемся себе, что у нас ничего не получилось и нам необходимо сократить издержки. Это эмоциональный пример заблуждения, связанного с необратимыми издержками, или склонностью людей к мысли, что уже потраченные ресурсы оправдывают еще бóльшие расходы. Мы так долго находились в этой ситуации, что склонны терпеть ее и в будущем.

Как и в случае с феноменом предвзятости восприятия, даже самые умные и рассудительные люди не застрахованы от неприятия потерь. Это чувство глубоко в нас укоренилось. Я досыта наелась токсичных отношений, и выискивание социолингвистического сходства между партнерами-самодурами и лидерами культов было бы для меня, надо сказать, унизительным занятием.

Таким образом, хотя ситуация, связанная со злоупотреблением властью, может напомнить нам об отравленном пунше и пурпурных саванах, необходимо отметить здесь важный нюанс. Если вы получаете мгновенную эмоциональную реакцию на лингвистическом уровне, удерживающую вас от дальнейших вопросов, или вынуждающую почувствовать «избранность» только потому, что вы поверили в эту идеологию или якобы дающую вам некое моральное право на отделение себя от группы каких-то людей, которые данной идеологией характеризуются как простейшие одноклеточные, следует призадуматься: почему здесь использована именно такая лингвистическая форма? Клички и эвфемизмы, вероятно, не убьют вас, но, если вы стремитесь к чему-то бóльшему, чем простое выживание, безусловно, самая полноценная история жизни – та, которую вы напишете своей рукой.

«Наш внутренний компас – это лучший способ навигации, который есть у любого из нас», – сказал мне как-то Фрэнк Лайфорд. Конечно, это не означает, что мы не можем смотреть вовне (или вверх), ища поддержки в хаосе.

«Но для меня, – продолжил Фрэнк, – хороший тренер – это тот, кто не направляет, а проливает свет на самые сокровенные желания и препятствия, которые есть в моей жизни». Этот человек, о котором говорит Фрэнк, – не проводник, не пророк, не гуру, который наставляет вас, как правильно жить. Он нечто вроде свечи, горящей в тускло освещенной библиотеке бытия. Единственный словарь, который вам нужен, уже раскрыт.

Часть 3

Даже ТЫ сможешь освоить язык культов

I.

Я очень люблю рассказывать историю о том, как меня похитили сайентологи.

Однажды, в 19-летнем возрасте, мне пришлось одной проводить лето в Лос-Анджелесе. У меня была не слишком завидная подработка, и я страдала легкой депрессией. В городе для меня имелось не так много развлечений, да и знакомых почти не было, если не считать одной-единственной подруги, начинающей молодой актрисы по имени Мани.

Мы познакомились на первом курсе Нью-Йоркского университета. Во время школьных каникул Мани жила в Долине и делила квартиру с матерью и младшей сестрой. При этом она ходила на рекламные прослушивания и снималась в студенческих фильмах Университета Южной Калифорнии. Мани была очаровательной: длинные светлые волосы и кошачьи черты лица. Она носила мешковатые футболки с изображениями рыболовных сетей и держала дома ручную змею. На самом деле ее звали так же, как и меня, Амандой, но, поскольку она была независимой и свободолюбивой, то откликалась на более экзотическое прозвище: Ма-ни. Когда мы проводили время вместе, я исполняла все ее прихоти, потому что неуверенные в себе девочки-подростки всегда находятся под влиянием более хладнокровных подруг. Я садилась в свою «Хонду Цивик», ехала из Санта-Моники в Студио-Сити, где забирала Мани, и мы обходили комиссионные магазины, или фланировали по закусочным, или, если это был вторник, совершали конные прогулки в горах (12 долларов за два часа). А как-то раз, вопреки здравому смыслу, приняли приглашение пройти «тест личности» в гигантской Церкви сайентологии, расположенной в Голливуде.

В тот июльский полдень, когда мы с Мани, развлекались, как обычно, в городе, попивая сок «Джамба», на бульваре Сансет нам встретились двое молодых людей, одетых в форму участников школьного оркестра (белые рубашки на пуговицах и черные брюки). Они протянули нам пару брошюр и поинтересовались: «Не желаете пройти тест личности?»

Я в то время была самовлюбленной молодой особой и обожала листать разделы с викторинами в журналах «Севентин» и «Космополитен», а также гадать, кто из ловеласов, играющих в сериале «Девушки Гилмор», волнует мое сердце или к какому модному тренду этой осени надо присмотреться согласно астрологическим прогнозам. Но я, как и Мани, провела два семестра в Нью-Йорке, так что страшно удивилась, когда, вместо того, чтобы, не разбирая дороги, промчаться мимо этой уличной компании, Мани остановилась, улыбнулась и сказала: «Звучит ЗАБАВНО».

Когда мы изучили брошюрку и обнаружили, что она напичкана сайентологическими терминами, я сразу подумала, что Мани наверняка захочет держаться подальше от этих чудиков. Вот сейчас мы закажем смузи и поедем домой. Но нет. Мани сияла холодной красотой и ничего не боялась. Сайентология явно заинтриговала ее. «Мы должны это сделать», – заявила она, хлопая ресницами длиной в гигапарсек.

Потакая, как всегда, Мани в ее капризах, я согласилась на эту авантюру. Поиски замороженной фруктозы были отложены. Мы залезли в мой «Цивик», проехали четыре квартала и свернули в проезд Л. Рона Хаббарда. Припарковавшись на огромной стоянке, очутились перед собором площадью 35 025 квадратных метров, который я раньше видела только издалека. Возможно, вы встречали снимки этого места в документальных фильмах или на просторах Википедии – это знаменитое здание с античным фасадом и красивым сайентологическим крестом на первом этаже (с восемью концами вместо четырех). Оно стало Меккой для 25 000 американских сайентологов[84], большинство из которых, к сожалению, проживают в пределах 30 квадратных километров от моего нынешнего дома в Лос-Анджелесе.

Лос-анджелесские сайентологи прячутся у всех на виду: это бариста, учителя йоги, любимые зрителями второстепенные персонажи сериалов кабельного телевидения и, особенно, вот эти все подмигивающие вам приезжие с их надеждами ухватить за хвост птицу счастья на Фабрике грез. Будущие кинозвезды находят в журналах «Бэкстейдж» объявления, где предлагаются ускоренные профессиональные курсы в сфере развлечений, или посещают мастер-классы по искусству, тайно поддерживаемые сайентологами. Иные принимают приглашения уличных зазывал на тест личности. Есть те, кто убивает полдня, осматривая впечатляющего вида кампус (открытый для публики) или посещает вводный курс, просто чтобы развлечься. Впоследствии большинство благоразумно сматывают удочки, пока не поздно. Но некоторые зеваки видят таких знаменитостей, как Том Круз, Джон Траволта и Элизабет Мосс (талисманы сайентологии) и говорят себе: «Я тоже могу оказаться на их месте».

Невозможно распознать сайентолога «в натуре» по его манере одежды или поведению – только по его речам, и то если ты знаешь, к чему прислушиваться.

«Если вы когда-нибудь имели дело с сайентологами, могли бы узнать их по манере разговора», – сказала мне в интервью Кэти Шенкельберг, которая когда-то сама была сайентологом. Кэти, которой сейчас за 40, уже почти 20 лет как бросила сайентологию и периодически живет в Ирландии, где внештатно подрабатывает актрисой.

В 2016 году Кэти удалось привлечь к себе некоторое внимание со стороны средств массовой информации, сочинив историю, как однажды ее пробы на участие в съемках обучающего ролика по сайентологии (как она думала поначалу) оказались собеседованием на роль девушки героя Тома Круза в каком-то фильме[85]. Когда ее спросили, якобы невзначай, что она думает о кинозвезде, она откровенно ответила: «Терпеть его не могу, думаю, что он самовлюбленный ребенок. Я очень расстроена, что он расстался с Николь». Излишне говорить, что надежды Кэти не сбылись, и вскоре роль была предложена ее тезке Кэти Холмс.

Сегодня Кэти играет в персональном передвижном комедийном шоу одной актрисы «Сожмите мои банки» и таким образом излагает свой сайентологический опыт. Это дерзкая отсылка к знаменитому «Е-метру» Хаббарда, машине, похожей на детектор лжи и внешне напоминающей огромный портативный проигрыватель компакт-дисков из 90-х. «Е-метр» используется для одитинга (духовного консультирования) ПК (предклиров, как называют здесь клиентов), хотя даже сама Церковь Сайентологии признала, что устройство «само по себе ничего не делает»[86].

Спустя пять лет после своего бегства из церкви, на озвучивании ролика для «Макдоналдса» Кэти встретила некоего режиссера по имени Грег, и через пять минут разговора в ее мозгу зазвенел тревожный звоночек. «Он давал мне указания и использовал определенные слова, – вспоминает она. – Например, употреблял термины энтурбулированный, что означало «расстроенный», или «Обр.-T», что означало «Обработанный трафик» и подразумевало причину задержки».

«Итак, я сказала ему: «Грег, ты сайентолог?» – рассказывает Кэти. – И он ответил – Да, то же самое я думал о тебе. – В конце концов он покончил с собой, но это уже другая история. Да, он потерял все».

Сайентологи знают, что большие мечты делают человека уязвимым, и потому утверждают, что владеют ключами, которые помогут раскрыть ваш потенциал. «Они называют это постулатом», – сказала мне Кэти во время телефонного звонка из Голуэя, ссылаясь на особый сайентологический термин, используемый для решения проблем личностного саморазвития, который среднестатистический лос-анджелесский мечтатель мог бы обозначить как «манифестацию». Даже во время пребывания в среде сайентологов, после потери жилья, банковских сбережений и прежних социальных связей, после того как церковь отняла у нее так много времени, что его практически не оставалось на актерские прослушивания, Кэти никогда не отказывалась от своей мечты. «Я просто хотела пройти уровни, вернуться в Нью-Йорк и стать актрисой музыкального театра, – с грустью вспоминала она. – Но, конечно же, этого не произошло».

Обещания необычной жизни – вот на какой крючок была поймана Кэти, которая провела в церкви сайентологов целых 18 лет, даже предпринимая отчаянные попытки к бегству.

В 1991 году Кэти было 23 года, и ее жизнь, как говорится, шла в гору. Тогда она жила в Чикаго. Кэти начали заказывать большие рекламные ролики, ее постоянно приглашали на прослушивания («Я не знаю, слышали ли вы такие названия: «C. К. Джонсон: семейная компания» или «Эпплби: плотно перекусить в своем районе», – свои роли она пробовала исполнять для меня по телефону). В том же году Кэти познакомилась с милой девушкой, тоже актрисой, которая рассказала ей об удивительной группе, состоявшей, по ее словам, из людей искусства, где было полно таких же начинающих актеров, как и она сама. Они называли себя сайентологами. Кэти никогда прежде не слышала об этой организации, но название звучало вполне респектабельно. В конце концов, в нем было слово «наука», а это внушало доверие.

Кэти начала сопровождать знакомую на местные собрания, которые, как она позже узнала, были организованы Церковью сайентологии. «Типа: «Видишь? Мы не такие сумасшедшие. Мы художники», – объясняла Кэти мотивы, которыми якобы руководствовались эти люди. – «Искусство – универсальный растворитель!» Это сказал Л. Рон Хаббард».

Вначале Кэти выглядела идеальным новобранцем – глаза горят, целеустремленная, хорошо зарабатывает, стремится делать добрые дела. «Как и многим людям в возрасте чуть за 20, мне хотелось присоединиться к Корпусу мира или к Среде обитания, словом, к какой-то группе, в которую я могла бы внести вклад, не делая этого из эгоистичных побуждений», – вспоминала она.

Внутренний импульс толкал ее на духовные поиски. Родившись в католической семье из Небраски, где кроме нее было еще девять детей, в 13 лет Кэти пережила серьезную потерю: старший брат погиб в автокатастрофе. «Это стало для меня поворотным моментом», – говорит Кэти. Она перестала ходить в свою домашнюю церковь после того, как ее попытались убедить, что Бог «избрал» ее брата и тот умер молодым, потому что «был готов к встрече с Богом». Клише, прекращающее мысли, и Кэти в него не поверила: «Я подумала: «Ну, значит, это не тот Бог, с которым мне хочется иметь дело». Следующее 10-летие она провела в поисках иной высшей справедливости, причем искала ее повсюду: от семинаров, где медитировали с кристаллами, до церквей, где говорили на глоссолалии[87]. Она перепробовала все доступные варианты.

Первоначально сайентология была преподнесена Кэти как внеконфессиональная группа, основная цель деятельности которой заключалась во «вселении надежды в человечество». Она вспоминает: «Все, с кем я разговаривала, говорили одно и то же: «О, ты можешь практиковать все, что хочешь». – И я верила им. Они круто играют». Но, став участником организации, Кэти быстро поняла, что исповедание других религий здесь категорически запрещается. «Они называют это эффектом попрыгунчика, – сказала она мне. – Однажды вы поднимете голову и поймете, что находитесь в одном помещении с 500 человек, которые радостно гикают, завидев перед собой бронзовый бюст Л. Рона Хаббарда».

II.

Итак, Мани проскользнула (а я поплелась) в слоновьих размеров вестибюль штаб-квартиры сайентологов, где нас встретил чересчур улыбчивый белый джентльмен лет 40. На нем был накрахмаленный костюм василькового цвета и аккуратная серебристая шапочка, он прекрасно говорил по-испански со здешней, по бóльшей части латиноамериканской обслугой. «Спасибо, что присоединились к нам, следуйте за мной», – сказал он, уводя нас в глубь здания. Мани лучезарно улыбалась мне, пока я отмечала взглядом все выходы на случай бегства отсюда.

В общей сложности мы с Мани пробыли в этих стенах более трех часов, продираясь сквозь иезуитский ряд вводных тактик, излагаемых нам с поистине отеческой заботой.

Сначала мы провели 45 минут в музейном зале, блуждая между экспонируемыми образцами «Е-метра» и знакомясь с пропагандистскими видеороликами, в которых мировые религиозные лидеры излагали туманные идеи о Л. Роне Хаббарде, смонтированными с целью доказательства, что последний – это Божий дар человечеству. Затем проследовали в класс, где ухмыляющийся мужчина в синем костюме вручил каждой из нас пачку толстой бумаги, экземпляры анкеты и коротенький простой карандаш. Еще полтора часа проходили тест на оценку личности. Когда он наконец-то завершился, мы с Мани устало вышли из комнаты и должны были прождать еще полвека, пока наши результаты не сведут в таблицу. К полудню материализовался мистер Синий Костюм и сказал, что результаты будут вручаться каждой из нас отдельно. Первой пошла Мани, я безбожно бездельничала еще полчаса, пока не меня не вызвали.

В то время как Мани передали другому сотруднику и она сидела в четырех метрах от меня, участвуя в разговоре, который я не могла расслышать, мистер Синий Костюм принялся препарировать мое прошлое. В тесте выявились недостатки, которые якобы сдерживали меня в жизни, – упрямство, боязнь уязвимости (весьма справедливо, хотя я втайне задавалась вопросом, какие же недостатки нашли у Мани). После каждого очередного разоблачения мужчина, сверкая глазами, повторял одну и ту же фразу: «Сайентология может помочь вам в этом». Закончив хвастливую болтовню, он пригласил меня присоединиться к Мани, беседовавшей с другим сотрудником. Потом наступила жесткая продажа. Этого второго парня с загорелым лицом я, кажется, узнала: он был третьеразрядным актером. Он начал предлагать нам комплект курсов по самосовершенствованию – книги и семинары – ничего религиозного, просто «инструменты», которые вроде как помогут нам жить лучше. Нам, трудолюбивым и многообещающим студенткам, они обойдутся всего в 35 долларов за одно занятие. Если мы согласились бы сразу, он отвел бы нас в другое крыло здания и мы приступили бы к занятиям прямо с сегодняшнего дня.

«Они предлагают вам небольшие базовые курсы, – объяснила мне Кэти через восемь лет после моего знакомства с сайентологами. – Это приманка и попытка отвода глаз. Они начинают с курсов «коммуникации» или со «взлетов и падений в жизни», а вы говорите: «Надо же, это действительно работает».

В отличие от меня, Кэти не росла с отцом, который открыто рассказывал о культе, в который он был втянут в подростковом возрасте, она была непредвзятой и оптимистичной, и, самое главное, ничего не знала о сайентологии, пока не занялась ею.

«Это был 1991 год, еще не появился Гугл, и поэтому я не могла ничего найти, – вспоминает она. – Мне просто понравилась эта актриса, которая уже вступила в сайентологическую группу, и мне хотелось равняться на нее». После того как Кэти начала оплачивать курсы и еще теснее связала жизнь с сайентологией, она не пыталась самостоятельно ничего узнавать о ней, потому что это прямо запрещалось правилами. «Мне велели не наводить справки про сайентологию в Интернете, газетах или на любых медиаресурсах, которые могли участвовать в черном пиаре, – сказала Кэти. – Нам говорили, что все эти люди, и в том числе журналисты, просто пытаются уничтожить сайентологию, потому что знают, что она – единственная надежда человечества». Теперь, всякий раз, когда Кэти приходила на консультацию (разумеется, всегда с предоплатой), первые вопросы к ней формулировались так: «Вы смотрели какие-нибудь материалы о сайентологии в Интернете?», «Кто-нибудь говорил вам что-нибудь плохое о сайентологии?», «У вас была любовная связь?», «Вы принимали наркотики?», «Вы разговаривали с журналистами?», «У вас есть знакомые в посольстве, или в правительстве, или в политической партии, или в суде?»

«Это было сумасшествие, – вспоминает Кэти. – Хотя тогда оно выглядело обычными мерами предосторожности».

Оказавшись в новой обстановке, Кэти очень быстро усвоила понятие «мы – они», призванное изолировать ее от посторонних. «Они могли заставить вас относиться к людям, которые не были сайентологами, как к отсталым», – говорит она. Любая критика организации считалась «скрытым преступлением». Человек или манера поведения, которые так или иначе могли угрожать сайентологии, – например, общение с АЛ (авторитарной личностью, предположительно оказывающей на сайентолога дурное влияние, например, с журналистом или скептически настроенным членом семьи), – тут же классифицировались как ПИН (потенциальный источник неприятностей). В сайентологии разработан длинный перечень типов ПИН, обозначающих различных врагов церкви: сомневающихся, преступников, людей, публично осуждающих сайентологов или предъявляющих им иски, тех, кто слишком тесно связан с АЛ, переживших «нервный срыв». Типы ПИН включали множество потенциальных тем и использовались для оправдания клеветы или преследований, которым подвергался всякий, кто не подчинился правилам.

«Помните моего друга-сайентолога Грега, креативного директора по рекламе «Макдоналдса»? После того, как он покончил с собой, сайентологи заявили, что это ПИН третьего типа. Данное заявление означало, что у него был нервный срыв, – сказала мне Кэти. – Но на самом деле Грег решился на самоубийство, потому что потратил все свои и отцовские деньги, продал дом, потерял работу. Он стал нищим». ПИН здесь был ни при чем, парня погубила сайентология. Кэти вздохнула в трубку: «Подумать только, 20 лет жизни я потратила на эту ерунду». Но тогда она считала, что так будет вечно. «Я верила, что с полученными знаниями смогу перешагнуть на следующую ступеньку жизни, знания помогут справиться с проблемами, с которыми не справятся другие, правильно я говорю?»

Сайентология руководствуется следующей логикой: «технология» (система убеждений) Л. Рона Хаббарда безупречна, и, если вы состоите в церкви и все равно несчастны, значит, наверняка совершили какой-то проступок и «притянули несчастье». Это классическое сайентологическое клише, прекращающее мысли и означающее, что за любой полученный вами негативный опыт отвечать будете только вы. «Что случилось, то случилось по вашей вине, – объяснила Кэти. – Если я споткнулась на тротуаре и вывихнула лодыжку, значит, не просто угодила каблуком в трещину асфальта, а сама в ней застряла». Возможно, вы поддались сомнениям или слишком тесно общались с АЛ. С точки зрения сайентологии, если у вас есть проблемы в браке, с друзьями или коллегами по работе, вам нужно либо расстаться с этими людьми, либо «уладить проблемы», т. е. «подвести их к мосту» – обратить в свою веру, убедить в истинности сайентологической доктрины.

Пока Мани кивала загорелой недознаменитости, сидя за столом с грудами книг и видеодисков, я вспомнила свои школьные годы и лекцию, которую прочитала мне моя мать, когда друг семьи предложил нам провести весенние каникулы на морском курорте в Мексике. «Как только мы приедем, нас заведут в комнатку и попытаются продать таймшер, – рассудительно предупредила меня мама. – Нам будут предлагать закуски, делать комплименты и создавать потрясающую атмосферу. Впрочем, наши желания могут быть любыми, но мы НЕ ИМЕЕМ ПРАВА ПОКУПАТЬ таймшер. Он угробит наш отдых. Поэтому мы будем вежливо отказываться: «нет, спасибо». А потом нас попытаются завести в другую комнатку и показать видеопрезентацию. В любом случае, мы НЕ МОЖЕМ позволить им увести нас в другую комнату. Мы просто встанем и уйдем».

Когда мне было 19 лет и я уже четвертый час сидела за дверями штаб-квартиры сайентологов, я понятия не имела, какой многомиллионный ущерб и какие психологические травмы причинила эта «церковь» обычным людям, давая им ложные обещания, начинавшиеся с предложения 35 семинаров по саморазвитию. Я знала только, что ситуация выглядит как продажа таймшера. И я не могла позволить им увести нас в соседнюю комнату.

Итак, я встала. И сказала: «НЕТ, СПАСИБО. МЫ НЕ ВАША ЦЕЛЕВАЯ АУДИТОРИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ОТПУСТИТЕ НАС. МАНИ, МЫ ЕДЕМ».