Помоги проекту - поделись книгой:
Маршалл пересказывает одну историю, в которой ≠Гао!на наслал недуг на двух членов племени, потому что они сожгли несколько пчел, когда отгоняли их при помощи дыма — судя по всему, каждый знает, что ≠Гао!на ненавидит, когда люди поджигают пчел. С точки зрения как могущества, так и морали боги мельчайших человеческих обществ гораздо больше похожи на людей, чем более поздние боги обществ покрупнее. То есть иногда эти боги действительно обеспокоены нравственными вопросами, но обычно их заботы носят локальный, даже причудливый характер, а их вмешательства, как правило, непредсказуемы и неэффективны[212].
Фундаментальный вопрос: как эти слабые, капризные и часто обладающие сомнительной моралью боги вообще превратились в могущественных поборников нравственности из современных религий? Как нравственность в принципе оказалась увязана со сверхъестественными существами, всеобщей справедливостью и загробной жизнью?
И тут в игру вступает наш третий компонент: влияние межгрупповой конкуренции на эволюцию религиозных верований и ритуалов. Предположим, что в некоторых сообществах случайно возникли боги или духи предков, которые наказывали людей за нежелание делиться едой или за то, что те убегали при вражеском набеге. Предположим также, что какие-то другие сообщества уверовали в богов, которые наказывали людей за нарушение священных клятв, данных в рамках ключевых сделок, например при торговле ценными товарами или заключении мира. Со временем межгрупповая конкуренция способна постепенно отбирать, соединять и перемешивать такие разные верования. Если межгрупповая конкуренция достаточно интенсивна, она может сформировать целостный культурный набор, включающий богов, ритуалы, представления о загробной жизни и социальные институты — набор, который расширяет круг доверия, усиливает готовность людей жертвовать собой в ходе войны и поддерживает внутреннюю гармонию в сообществе за счет уменьшения числа побоев, убийств, прелюбодеяний и других преступлений.
Мы уже видели на примере Илахиты, как работает этот процесс. Важнее всего там был набор психологически мощных общинных ритуалов, но действия и желания богов тамбарана также сыграли свою роль. Эти деревенские боги навязали жителям систему ритуальных групп и требовали от них соблюдения ритуалов. Также население Илахиты верило, что они наказывали тех, кто не выполнял свои ритуальные обязательства, что вело к более тщательному соблюдению обрядов. Сочетание богов, ритуалов и социальной структуры Илахиты позволило сообществу вырасти с нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Этот случай, однако, также иллюстрирует ограниченность подхода, предусматривающего в первую очередь использование сплачивающей силы общинных ритуалов. Мощные ритуалы Илахиты, как и другие ритуалы, часто встречающиеся в небольших обществах, действительно создают крепкие социальные связи, но их эффективность ограничена тем, что участникам необходимо лично взаимодействовать друг с другом. Для дальнейшего масштабирования, то есть для создания и поддержания сложных вождеств и государств, культурная эволюция должна была каким-то образом сформировать
Одним из основных способов, с помощью которых культурная эволюция смогла превратить наши когнитивные сбои в мощные социальные технологии, состоял в том, что она отдавала предпочтение глубокой преданности сверхъестественным существам, которые наказывают верующих за нарушение полезных для сообщества социальных норм. Если люди верят, что боги накажут их за такие поступки, как воровство, прелюбодеяние, обман или убийство, тогда они будут реже совершать эти действия, даже если у них будет возможность уйти от наказания. Сообщества, которые поклоняются таким богам, с большей вероятностью будут процветать, расти, расширять свои границы и служить образцом для подражания другим сообществам. Кроме того, они с меньшей вероятностью потерпят крушение или распадутся на части. В этих условиях нам следует ожидать, что в ходе культурной эволюции у богов будет появляться особого типа озабоченность по поводу действий людей, а также бóльшие возможности как для контролирования своих приверженцев, так и для наказания или поощрения их за то или иное поведение. Давайте подробнее рассмотрим каждое из этих свойств.
Озабоченность по поводу действий людей. Под давлением межгрупповой конкуренции боги должны все больше беспокоиться о тех аспектах поведения, которые способствуют кооперации и гармонии внутри групп. Сюда входят любые божественные заповеди или запреты, расширяющие круг сотрудничества и доверия. Богам следует сосредоточиваться на тех аспектах социального взаимодействия, где сотрудничество и доверие сложно достижимо, но потенциально наиболее полезно для сообщества. Это часто приводит к озабоченности богов обращением с далекими в социальном плане единоверцами и особому вниманию к таким действиям, как воровство, ложь, мошенничество и убийство. В ходе своего масштабирования общества могут расширить круг доверия на незнакомцев из других кланов или племен, если те тоже верят в бога, который заботится о своих приверженцах. У богов также есть две причины беспокоиться о прелюбодеянии: (1) сексуальная ревность является основным источником социальной дисгармонии, насилия и убийств (даже между соседями и родственниками) и (2) неуверенность в отцовстве, порожденная прелюбодеянием, снижает привязанность отцов к детям. Пресечение супружеской неверности, таким образом, способствует увеличению гармонии в более крупных сообществах и улучшает положение детей. Ниже мы увидим, почему боги также должны быть заинтересованы в ритуальных действиях, набожности, соблюдении предписаний (например, пищевых табу) и обильных жертвах[213].
Божественный контроль. Межгрупповая конкуренция должна отдавать предпочтение богам, которые лучше умеют контролировать то, как их приверженцы соблюдают их предписания и запреты. Вероятно, изначально сверхъестественные существа обладали примерно схожей с человеческой способностью к наблюдению за другими. Но затем, спустя тысячелетия, некоторые из богов стали всеведущими, в конечном итоге даже обретя способность заглядывать в сердца и умы людей. В тех районах Фиджи, где я работаю, боги-предки могут наблюдать за всяким из «темных мест», но они не способны следить за всеми одновременно, контролировать людей, когда те отправляются на другие острова, а также заглядывать в людские сердца. Напротив, местные жители не сомневаются, что христианский Бог, в которого они также веруют, может делать все это и даже больше того.
Сверхъестественные кнуты и пряники. Конкуренция между группами способствует отбору богов, способных наказывать и поощрять отдельных людей и целые сообщества. Примечательно, что из-за особенностей обращения нашей психики с нормами угроза наказания может действовать на людей значительно сильнее, чем перспектива поощрения, хотя оба эти аспекта играют роль в мотивации поведения. Со временем боги превратились из капризных шутников в верховных судей, способных насылать травмы, болезни и даже смерть. В конце концов некоторые боги захватили власть над загробным миром, обретя полномочия наделять вечной жизнью или обрекать на вечное проклятие.
Влияет ли на принятие людьми решений их вера в бога, который в большей мере склонен и способен контролировать своих последователей, а также наказывать их за нарушения норм? Могут ли такие боги расширять круг сотрудничества, способствуя справедливому и беспристрастному взаимодействию с незнакомцами, разделяющими веру в них? Мы уже видели, что даже намек на бога вызывает у людей просоциальное поведение по отношению к незнакомцам; теперь давайте сосредоточимся на некоторых конкретных механизмах, посредством которых действует вера.
Примерно дюжину лет назад, пропустив несколько пинт пива в нашем местном пабе, Ара Норензаян, ученый-религиовед Тед Слингерленд и я разработали проект по изучению эволюции религий. В рамках этого проекта мы собрали команду ученых из разных стран, которые имели опыт работы с различными группами охотников-собирателей, занимающихся натуральным хозяйством земледельцев, скотоводов и наемных работников из сообществ по всему миру — от Сибири и Маврикия до Вануату и Фиджи. Среди этих 15 популяций имелись не только общины, которые глубоко вовлечены в мировые религии вроде индуизма, христианства и буддизма, но и те, которые активно придерживаются местных традиций, включая поклонение предкам и анимизм (например, веру в горных духов). Мы подробно расспросили представителей каждой популяции о вере в сверхъестественные силы и провели ряд экспериментов по принятию решений, в рамках которых участники должны были распределять значительные суммы реальных денег[214].
В начале исследования мы выбрали по паре важных местных богов для каждого района. Первым было божество, которое лучше всего подходило на роль самого огромного и сильного бога — то есть всемогущего, вездесущего, всемилостивого БОГА. Это был наш Большой бог. Затем мы отыскивали важную, но менее могущественную сверхъестественную сущность, которую назначали Местным богом. Мы просили участников оценить для каждого из божеств степень их способности контролировать поведение смертных, читать мысли, наказывать за различные проступки и даровать загробную жизнь (наряду со множеством других параметров). На основе этих рейтингов мы высчитывали для каждого бога показатель, который отражал, насколько люди верили в его способность контролировать своих почитателей и наказывать их за нарушение норм.
Чтобы оценить представления людей о справедливости и беспристрастности, мы использовали задание на принятие решений, называемое «игрой случайного распределения» (ИСР). Во время ИСР каждого участника сажали отдельно, например в комнату или палатку. Перед ним стояли две чаши, стопка из 30 монет и шестигранный кубик, окрашенный с трех сторон в черный цвет, а с трех других — в белый. Участникам говорили, что они должны бросать кубик, чтобы определить каждую монету в одну из двух чаш. Деньги, оказавшиеся в каждой чаше, предназначались для определенного человека, который должен был получить их в конце игры. В наиболее важном варианте этого задания участник знал, что монеты предназначались для неизвестного ему единоверца из дальнего города или деревни (1) и либо для него самого (2A, «игра в свою пользу»), либо для другого единоверца из родного сообщества участника (2Б, «игра в пользу местного единоверца»). После того как игроки подтверждали, что поняли правила, их оставляли в одиночестве — раскладывать монеты[215].
Нас интересовало воздействие на людей веры в то, что за ними наблюдают высшие силы, а не влияние обычного социального давления. Поэтому участникам было предложено распределять монеты следующим образом: (1) выбрать
Этот подход обеспечивает секретность, поскольку никто не может быть уверен, какую именно чашу загадал игрок перед броском кубика — если, конечно, не найдется кто-то, умеющий читать мысли. Даже если кто-то (например, организатор эксперимента) подглядывает за участниками, он все равно не может определить, играют ли они честно или жульничают. Конечно, хотя мы, организаторы, не можем быть уверены в том, что кто-то сжульничал при конкретном броске кубика, у нас есть теория вероятностей и статистика, которые позволяют нам делать выводы о степени предвзятости участников при распределении монет. В среднем после 30 бросков кубика в каждой чаше должно лежать 15 монет. Чем сильнее результат того или иного участника отклоняется от этого показателя, тем больше вероятность, что этот человек не был беспристрастен. Разумеется, мы ожидали, что люди будут предвзяты как в свою пользу, так и в пользу своих земляков. Но вопрос состоял в том, могут ли Большие боги посредством контроля за верующими и угрозы наказания снизить влияние естественного эгоизма или местной ангажированности, приблизив результат к беспристрастному (то есть в среднем к 15 монетам, отданным незнакомому единоверцу).
Как выяснилось, Большие боги действительно могут расширять круг доверия, причем на это влияют представления людей о (1) божественном контроле и (2) сверхъестественных способностях к наказанию. Например, когда люди верили, что их Большой бог и склонен, и способен наказывать за проступки, они менее предвзято относились к единоверцам из отдаленных поселений. На рис. 4.2 показана взаимосвязь нашего показателя карающей силы божества и результатов выполнения обоих заданий по распределению денег. Мы помним, что совершенно непредвзятый человек будет отдавать в среднем 15 монет, и данные показывают, что люди, считавшие, что их Большой бог очень скор на расправу (показатель равен 1), выделяли незнакомым единоверцам в среднем 14,5 монет. Между тем люди, считавшие, что их Большой бог милосерден и всепрощающ (показатель равен 0), выделяли незнакомцу всего около 13 монет.
Крайние левые столбцы на рис 4.2 соответствуют тем людям, которые ответили «не знаю» на вопрос о силе своего бога. Почти все эти агностики происходили из двух самых мелких изученных нами обществ — танзанийской народности охотников-собирателей хадза и обитателей внутренних районов принадлежащего Вануату острова Танна. В обоих случаях исследователи приложили все усилия, чтобы сопоставить какого-то бога местного пантеона с нашей концепцией Большого бога, но все местные боги просто не обнаруживали особенной склонности к морализаторству или не были в достаточной степени могущественными. Эти данные полезны, потому что дают нам представление о том, как ведут себя люди, когда сверхъестественное наказание со стороны могущественного бога-морализатора не является частью их мировоззрения. В этой ситуации они еще охотнее отдают предпочтение собственному карману или нуждам родного сообщества: среднее число выделенных незнакомцам монет падает до 12,5–13. В целом по мере того, как вера участников эксперимента в суровое божественное наказание росла от минимума к максимуму, их предвзятость по отношению к незнакомцам снижалась в 4–5 раз. Подобное соотношение сохраняется, даже если мы сравниваем только людей из одних и тех же сообществ и вносим статистические поправки на материальное благополучие (богатство) участников и другие демографические факторы, включая образование, возраст и пол[216].
Рис. 4.2. Вера в более сурового Большого бога связана в игре случайного распределения с более беспристрастным отношением к незнакомым единоверцам из дальних поселений. Это верно как для игры в свою пользу, так и для игры в пользу местного единоверца. Более высокие значения показателя карающей силы указывают на более крепкую веру в более сурового Большого бога[217]
Помимо ИСР наша группа также использовала игру в диктатора, позволяя людям просто распределять монеты (1) между собой и незнакомым единоверцем или (2) между местным единоверцем и незнакомым единоверцем. Эти результаты выявляют ту же закономерность, что и в случае ИСР, причем влияние контроля и наказания со стороны Больших богов здесь даже сильнее[218].
Мы также проанализировали, влияла ли вера людей в Местных богов на то, как они распределяли монеты. В отличие от Больших богов, представления людей об их Местных богах не влияли на распределение. Этот факт исключает множество альтернативных объяснений, в том числе возражения, что озабоченность людей общественным порицанием влияла как на их поведение в ходе эксперимента, так и на их представления о божественном наказании. Если бы это было так, стоило бы ожидать, что представления человека как о Больших, так и о Местных богах будут коррелировать с его поведением в ходе эксперимента. Но в действительности значение имели только Большие боги[219].
Когда мы рассматриваем подобные результаты в совокупности с результатами, касающимися «божественного прайминга», у нас появляются веские доводы в пользу того, что
Конечно, как я уже подчеркивал, на культурную эволюцию влияют многие факторы и помимо межгрупповой конкуренции. Например, нет сомнений в том, что короли и императоры целенаправленно пытались менять верования своих подданных в отношении сверхъестественного и связанные с этим практики таким образом, чтобы они шли на пользу самим государям, их родственникам и прочим представителям элиты. Однако, хотя это и правда так, подобные рассуждения переоценивают способность элит влиять на представления народных масс. Правители в равной степени подчинялись божественным требованиям и определяли их. У майя, например, правителям в рамках одного из обрядов полагалось прокалывать свои пенисы (обычно — шипом ската), а затем протягивать через отверстие несколько волокон коры. Любой правитель, который действительно мог контролировать религию, немедленно получил бы божественное откровение, запрещающее наносить любой вред монаршему пенису; тем не менее эта практика сохранялась на протяжении по крайней мере двух столетий. Схожим образом на другом конце света, в Индии XVI в., могущественный падишах империи Великих Моголов Акбар I попытался сплотить своих подданных, исповедовавших как ислам, так и индуизм. Для этого он создал свое собственное крайне терпимое религиозное учение — синкретическое сочетание элементов ислама, индуизма, зороастризма и христианства. К сожалению, это попытка сознательного, навязанного сверху конструирования божественного привела к обратным результатам. Правоверные мусульмане сразу же заклеймили реформы Акбара как ересь, и сопротивление его воле лишь усилилось. На пике своего успеха религия всесильного падишаха насчитывала всего 18 заметных приверженцев, а потом ушла в небытие[221].
Всем этим я хочу сказать, что на протяжении всей истории человечества правители нуждались в религиях гораздо больше, чем религии нуждались в правителях.
Поясню: я не превозношу ни мировые религии, ни Больших богов. Для меня это просто еще один интересный класс требующих объяснения культурных явлений. Идея здесь в том, что культурная эволюция, движимая межгрупповой конкуренцией, благоприятствовала возникновению и распространению таких верований в сверхъестественные силы, которые постепенно наделяли богов чертами вроде озабоченности по поводу действий людей и способности наказывать и поощрять их. Эти верования эволюционно сложились не потому, что они являются точным отражением реальности, но потому, что помогают группам, организациям и обществам побеждать своих конкурентов. Хотя эта конкуренция может быть относительно мягкой, когда сообщества просто предпочитают копировать культуру более успешных групп, она также часто выливается в резню, угнетение и/или насильственное обращение неверных. Эти эволюционирующие боги оправдывали войну, благословляли геноцид и наделяли властью тиранов (см. Библию). Межгрупповая конкуренция способствует расширению круга доверия, но некоторые люди в любом случае остаются за его пределами[222].
Опираясь на сравнительные психологические данные, мы убедились, что религиозные верования и ритуалы могут усиливать склонность людей к кооперации. Теперь давайте посмотрим, как боги и ритуалы на самом деле развивались в разных обществах на протяжении истории.
Эволюция богов и ритуалов
Под влиянием межгрупповой конкуренции культурная эволюция, особенно с момента зарождения сельского хозяйства, сформировала людские верования в сверхъестественное и ритуалы таким образом, что они способствовали масштабированию обществ и/или стабилизировали их. В качестве отправной точки мы можем взять слабых богов с сомнительной моралью, встречающихся в самых мелких обществах, включая общества охотников-собирателей. Хотя некоторые последние данные свидетельствуют, что эти боги могли иногда способствовать совместному пользованию едой и межгрупповым связям, они, судя по всему, практически не помогали масштабированию общества или широкомасштабной кооперации. Однако, как мы видели в предыдущей главе на примере кланов и богов-предков, культурная эволюция начала всерьез задействовать верования в сверхъестественное и ритуалы, когда общества приступили к формированию более крупных и сплоченных социальных единиц, используя институты, основанные на родстве.
По всему миру и на протяжении всей истории кланы часто обожествляли своих таинственных основателей. Клановые институты обычно наделяют старейшин все большим авторитетом по мере их продвижения вверх по возрастной лестнице. Поэтому кажется вполне естественным, что после того, как важнейшие из них умирают, а истории их жизни рассказываются и пересказываются, уважение к ним усиливается и в конечном итоге перерастает в смесь благоговения, почитания и страха. Хотя боги-предки в основном наказывают людей за ненадлежащее выполнение обрядов поминовения усопших, иногда они также карают тех, кто нарушает обычаи клана, насылая на виновных или их родственников болезни, травмы или даже смерть. Однако что прежде, что сейчас боги-предки беспокоятся исключительно о собственном клане[223].
Клановые божества могут эволюционировать в более больших богов разными способами, один из которых мы видели, когда старейшины Илахиты ошибочно приняли богов-предков племени абелам за божеств общедеревенского уровня. Схожим образом боги-предки тех вождеств, которые вели завоевательную политику, иногда принимались покоренными популяциями в роли могущественных общих богов, а не обожествленных предков. Но когда подобные события порождают более больших богов, обладающих большей карающей силой, возникает вопрос: а способствует ли это масштабированию общества или по крайней мере сдерживает ли обычные центробежные силы, раздирающие общества на части?[224]
Чтобы получить представление о том, как эволюционировали боги, пока бесписьменные общества претерпевали процесс политической интеграции от кланов к сложным вождествам, давайте сосредоточимся на Тихоокеанском регионе. Мы рассмотрим развитие представлений о божественном наказании, расширение диапазона моральной озабоченности богов, легитимацию политической власти и природу веры в загробную жизнь. Когда австронезийские популяции всего за несколько тысяч лет распространились по островам Юго-Восточной Азии и проникли в необитаемые прежде области Тихоокеанского региона, они создали естественную лабораторию для изучения социальной эволюции. К моменту контакта с европейцами эти рассредоточенные на огромной территории популяции очень разнились по своему размеру и уровню политической организации — от небольших эгалитарных сообществ до довольно сложных вождеств и даже нескольких государств.
Решив воспользоваться этим естественным экспериментом для изучения совместной эволюции социальной структуры и божественного наказания, группа под руководством Джозефа Уоттса, Рассела Грея и Квентина Аткинсона проанализировала данные о 96 тихоокеанских обществах, еще не контактировавших с европейцами, чтобы реконструировать вероятные пути их исторического развития. Ученые оценили вероятность качественного усложнения структуры общества как в то время, когда там уже существует вера в неотвратимое божественное наказание, так и в противном случае. Если такой веры не было, оценочная вероятность исторического перехода к сложному вождеству оказалась — что удивительно — близкой к нулю. Напротив, если в исходном сообществе уже сформировалась вера в божественное наказание за серьезные нарушения норм, вероятность того, что структура общества будет качественно усложняться примерно раз в три столетия, составила 40 %. В свете описанных выше психологических экспериментов роль религии в масштабировании обществ становится более понятной[225].
По-видимому, вместе с возрастающим значением божественного наказания менялся и предмет озабоченности богов, и степень их недовольства в случае невыполнения их требований, и их взгляды на то, кто входил в их сферу влияния. По сути, в каждом австронезийском обществе имелись боги, которые наказывали людей за неисполнение ритуалов, нарушение табу и другие наиболее обидные для небес прегрешения. Сравнительный анализ данных, однако, показывает, что кое-где боги начали проявлять озабоченность действиями людей по отношению к посторонним — тем, кто не относился к их собственным кланам или сообществам. На островах Тонга, например, боги местного сложного вождества насылали акул на тех, кто воровал у других тонганцев. Эти верования были очень сильны: антрополог Ян Хогбин отметил, что воры предпочитали не заходить в море в те месяцы, когда акулы подплывали к островам. Жители соседнего архипелага Самоа считали, что высшие силы наказывают воров гноящимися язвами и распухшими животами. И на Самоа, и на Тонга некоторые боги также карали за прелюбодеяние, хотя другие помогали утаивать такие проступки.
Конечно, эти общества были основаны на интенсивных институтах, основанных на родстве, поэтому божественное наказание часто включало в себя коллективную вину и общую ответственность. Жители Самоа считали, что травмы, несчастные случаи, болезни и даже смерть являются результатом божественного наказания, с большой вероятностью связанного с действиями родственников. Когда заболевал отец, его сыновья часто уходили в отдаленные деревни, опасаясь, что карающее божество вскоре займется и ими. Примечательно, что тут видна ограниченность могущества этого бога — сыновья, по-видимому, считали, что могут избежать его гнева, если уйдут достаточно далеко. В конце концов культурная эволюция положит конец подобным ухищрениям, расширив власть богов до пределов всей вселенной[226].
Помимо божественного наказания и растущей озабоченности богов моралью, культурная эволюция также сплетала религиозные и политические институты таким образом, чтобы более эффективно увязывать власть вождя с властью богов. Божественное одобрение наделяло вождей большими полномочиями и возможностями контроля, позволяя им управлять более крупными популяциями, строить храмы, прокладывать каналы, разводить батат и вести военные действия. В то же время боги все чаще требовали человеческих жертвоприношений, причем иногда среди жертв оказывались собственные дети вождя. Такие ритуальные действия, несомненно, усиливали социальный контроль, в то же время публично демонстрируя как силу вождя, так и его покорность богам[227].
Конечно, хотя полинезийские боги иногда и наказывали за антиобщественное поведение вроде воровства и прелюбодеяния, в остальном они оставались очень похожими на людей. Они любили поесть, выпить и заняться любовью. Их можно было подкупить или задобрить, пав ниц во время молитвы или принеся обильные жертвы. Перед вторжением в чужие владения воины даже приносили жертвы богам своих противников, чтобы отвлечь или хотя бы частично задобрить их[228].
Хотя представления о божественном наказании, озабоченности богов моралью и политической легитимности совместно эволюционировали таким образом, чтобы способствовать процессу масштабирования обществ, мы почти не располагаем свидетельствами подобной роли
Однако мы знаем о нескольких разбросанных по Океании представлениях о загробной жизни, которые могли бы послужить топливом для двигателя межгрупповой конкуренции. На островах Кука, например, души храбрых воинов с острова Мангаиа «поднимаются в верхнюю часть небесного мира, где продолжают жить в вечном счастье, облаченные в благоухающие цветы, танцуя и наслаждаясь полным удовлетворением всех своих желаний». Да, вот это серьезный стимул быть храбрым воином! Но, что более важно, такое верование является фундаментом, на котором может начать строиться культурная эволюция. Если люди уже верят, что храбрость имеет значение для загробной жизни, культурная эволюция может позже пересмотреть список небесных добродетелей и земных пороков. Увы, этот локальный культурно-эволюционный процесс постепенно прекратился с приходом в регион христиан и мусульман в середине II тыс. н. э.[229]
В случае Тихоокеанского региона описанный выше культурно-эволюционный процесс можно только реконструировать на основе комбинации антропологических, лингвистических и археологических данных. Однако в письменных источниках Шумера (Месопотамии), где более 4500 лет назад впервые стали фигурировать боги, его можно проследить методами исторической науки. На тот момент эти боги мало чем отличались от тех, которых мы только что видели в сложных вождествах Полинезии. Они были во многом похожи на нас, но обладали сверхъестественными способностями. Бог Энки, например, однажды ночью сильно напился и по ошибке передал тайные знания о цивилизации соблазнительной Инанне, богине любви и секса (а также войны). Инанна, которая постепенно слилась с Иштар, также была богиней проституции и иногда помогала неверным женам. Женщины, беременные от своих любовников, молились Иштар, чтобы их дети родились похожими на их мужей. Бог Энлиль, как и более поздний Бог Ветхого Завета, наслал на землю страшный потоп, чтобы уничтожить человечество. Но вместо того, чтобы заявить, что земля наполнилась людскими злодеяниями и нуждается в очищении, Энлиль просто посчитал нас слишком шумными[230].
Эта хаотичная мешанина различных сверхъестественных сущностей демонстрирует, как межгрупповая — часто межгородская — конкуренция формирует представления людей о роли богов среди прочего в политике и торговле. Даже когда древние цари не превращались в полубогов буквально, как это происходило в Египте, они все равно сохраняли тесную связь с богами, что придавало им бóльшую легитимность и определенную меру божественной власти. В самом начале своего знаменитого свода законов царь Вавилона Хаммурапи описывает божественные корни своих полномочий, начиная с самого верха иерархии — с верховного бога-творца, владыки небес и земли. Затем Хаммурапи заявляет, что он, «подобно Шамашу, восходил над черноголовыми и освещал страну для благосостояния народа»{7}[231].
Боги Месопотамии также поощряли торговлю и карали за лжесвидетельство. Например, бог солнца и брат-близнец Инанны Шамаш стал покровителем истины и справедливости, получив в свое ведение клятвы, даваемые при заключении торговых сделок и политических договоров. Свидетельства в пользу этого появляются в начале II тыс. до н. э., когда две купеческие семьи в Уре (современный Ирак) подписали контракт, содержащий клятву Шамашу. Схожим образом на рыночной площади были воздвигнуты статуи этому богу, предположительно для поощрения честной торговли с помощью «прайминга Шамаша». Свод законов Хаммурапи сделал это официальной практикой, обязав всех приносить клятвы именем бога, что обеспечивало соблюдение условий сделки и функционирование рынков. Также люди должны были клясться именем Шамаша для подтверждения истинности своих показаний во время судебных процессов[232].
Вопреки популярным представлениям, сложившимся куда позднее с подачи крайне предвзятых христианских авторов, боги Древней Греции и Древнего Рима были поборниками общественной морали и даровали божественную милость отдельным людям, семьям и городам. Несмотря на такие же нравственные недостатки, какие были характерны и для их предшественников из Месопотамии, греческие боги придавали законность власти правителей, воодушевляли армии и пресекали злоупотребления. Как и почти все боги, они особенно благосклонно относились к тем, кто соблюдал древние ритуалы, включая щедрые жертвоприношения в рамках сложных обрядов. Тем не менее они проявляли определенный интерес к контролированию дел смертных и наказанию, особенно за непочтительное отношение к родителям и поклонение чужим богам. Судя по всему, в Афинах убийство также порицалось богами, однако не напрямую. Считалось, что убийство оскверняло того, кто его совершил. Если оскверненный человек войдет в священное место, такое как храм, рынок или некоторые другие общественные пространства, боги будут разгневаны и могут наказать весь город. Страх коллективного наказания должен был побудить третью сторону — очевидцев — предупредить власти о том, что убийца осквернен, чтобы все афиняне не попали под горячую руку разгневанного божества[233].
Безусловно, самым верным способом навлечь на себя божественный гнев было нарушение священных клятв, данных именем определенных богов при подписании коммерческих контрактов, продаже товаров или занятии государственных должностей. В Афинах, как и во многих других частях греческого мира, на рыночных площадях стояли алтари различным богам. Перед этими алтарями торговцы приносили священные клятвы, чтобы подтвердить подлинность и качество своих товаров. Огромное значение, которое афиняне придавали и богам, и таким клятвам, может помочь объяснить их устойчивую репутацию надежных партнеров как в торговле, так и в дипломатии[234].
В более позднем римском мире священные клятвы также использовались при продаже товаров, подписании юридических соглашений и заключении контрактов. Например, такие клятвы давались для того, чтобы не позволить земледельцам и мельникам вступать в сговор по поводу цен. Точно так же виноторговцы были готовы поклясться, что продают исключительно качественное, неразбавленное вино. И конечно же, люди клялись говорить только правду, давая показания в суде. Примечательно, что сами боги не были напрямую озабочены ложью, мошенничеством и воровством как таковыми. Их беспокоило только нарушение клятв, данных их именем, то есть, подобно грекам и самим римлянам, их боги заботились о своей чести. Культурная эволюция просто заставила работать на благо всего общества это интуитивное представление нашей психики о личной и семейной чести[235].
Яркую иллюстрацию того центрального места, которое боги занимали в средиземноморской торговле, мы находим на острове Делос в Эгейском море, который был ключевым перекрестком морских торговых путей во II в. до н. э. Поскольку остров одновременно являлся и религиозным, и коммерческим центром, его рынок был заполнен алтарями и идолами различных богов, ключевыми из которых были Гермес и Геракл. В этом священном месте купцы приносили упомянутым божествам клятвы, основывая торговые товарищества и скрепляя договорные обязательства, которые эффективно связывали между собой различные средиземноморские регионы. Знаменитый греческий путешественник Павсаний писал, что «уважение к богу, казалось, давало безопасность всем ведшим тут торговые дела»{8}. Если вы сомневаетесь, что такие клятвы могут иметь значение, вспомните приведенные выше данные психологических экспериментов о влиянии «божественного прайминга» на принятие экономических решений. В свете подобных свидетельств трудно себе представить, чтобы такие серьезные клятвы, да еще данные в месте, известном как средоточие духовной энергии, не способствовали росту доверия и добросовестности, тем самым смазывая шестеренки экономического обмена[236].
Ад, свобода воли и универсальность морали
Из этого бурлящего варева представлений о богах и божественных предписаниях, на протяжении столетий растекавшегося от Средиземного моря до Индии и обратно, примерно с 500 г. до н. э. начали появляться новые религии с универсальными богами (или вселенскими силами), полностью оснащенными всем необходимым, чтобы вознаграждать и наказывать за определенные поступки. Некоторые из этих религий сохранились до наших дней, например буддизм, христианство и индуизм. Позже, наряду со многими другими религиями, к этому списку присоединится и ислам[237].
Примерно к 200 г. до н. э. универсализирующие религии включали в себя те или иные варианты трех ключевых черт, значение которых для психологии просто огромно. Во-первых, это
При сравнительном анализе разных стран вера в загробную жизнь под условием коррелирует с большей экономической производительностью и меньшим числом преступлений. Статистический анализ данных со всего мира, собранных в период с 1965 по 1995 г., показывает, что чем выше в стране доля людей, которые верят в ад и рай (но не только в рай), тем быстрее в ней будет расти экономика в последующее десятилетие. Этот эффект очень заметен: если доля людей, которые верят в ад (и рай), увеличится примерно на 20 процентных пунктов, скажем, с 40 до 60 %, экономика страны вырастет на дополнительные 10 % в течение следующего десятилетия. Такая закономерность сохраняется даже после статистического учета тех факторов, которые, по мнению экономистов, обычно влияют на экономический рост. Данные также свидетельствуют, что именно вера в загробную жизнь под условием подпитывает экономический рост. Вера в рай (но не в ад) не способствует росту экономики; то же самое можно сказать и про веру в Бога после того, как уже учтено влияние веры в загробную жизнь под условием. Поскольку вера в рай очень распространена, именно добавление ада на самом деле влияет на экономические процессы (вера в один только ад — редкость)[239].
Сам по себе этот анализ не показывает, что вера в загробную жизнь под условием однозначно является причиной экономического роста. Однако в свете всех ранее приведенных данных он говорит о том, что определенные религиозные верования — но не религия как явление в целом, — вероятно, действительно могут реальным образом влиять на экономическое процветание общества[240].
Вера в загробную жизнь под условием также, вероятно, влияет на уровень преступности по всему миру. Чем выше в стране доля людей, которые верят в существование ада и рая, тем ниже там уровень убийств. Напротив, чем выше доля тех, кто верит только в рай, тем уровень убийств
Наряду с представлениями о загробной жизни, идея
Хотя роль универсальности морали изучена еще хуже, чем влияние свободы воли, два исследования показывают, что приверженность моральному универсализму, а не моральному релятивизму способствует большей непредвзятости и более щедрым добровольным пожертвованиям. Как и в случае со свободой воли, исследователи стремились экспериментально продемонстрировать причинно-следственную связь при помощи прайминга участников идеями морального универсализма или морального релятивизма, после чего оценивалась готовность людей обманывать ради денег или жертвовать средства в пользу бедных. Результаты показывают, что намек на универсальность морали подавляет в людях склонность к обману и увеличивает благотворительные пожертвования[243].
Рассматриваемые в совокупности, эти исследования свидетельствуют в пользу того, что вера в загробную жизнь под условием, свободную волю и универсальность морали меняла процесс принятия решений и поведение людей так, что это способствовало успеху в конкуренции между религиозными группами или обществами. Итак, культурная эволюция могла посодействовать добавлению этих трех усиливающих присадок к смеси представлений, в которую входили могущественные, озабоченные моральными вопросами и готовые наказывать божества (или другие вселенские силы). Но какие еще ингредиенты имеют решающее значение для таких социальных рецептов?
Убедительное мученичество и скучные ритуалы
В основе универсализирующих религий лежали и продолжают лежать глубокие эмоциональные привязанности к определенным сверхъестественным верованиям и мировоззрениям. Долгосрочный успех этих новых религиозных сообществ объясняется не столько древней ритуальной формулой, восходящей корнями к объединяющей силе эмоционально мощных «имажистских» обрядов (вроде тех, что практиковались в Илахите), сколько неизменным психологическим воздействием веры людей в своих богов, моральные кодексы и представления о вселенной. В рамках этого процесса культурная эволюция благоприятствовала новым ритуальным формам, получившим название «доктринальных», поскольку они более эффективно выражали как содержание религиозных верований, так и глубокую приверженность этим верованиям. Ритуалы постепенно эволюционировали, все лучше задействуя определенные особенности нашей врожденной способности к культурному обучению. Они становились более частыми и регулярными; они начинали включать в себя молитвы, гимны, стихи, символы веры и притчи, при помощи которых содержание верований доносилось в запоминающейся форме. В полном соответствии с тем, на что мы преимущественно обращаем внимание, эти верования обычно выражались (и до сих пор выражаются) наиболее уважаемыми или успешными людьми — священниками, пророками и лидерами общин; иногда они проговаривались в унисон всеми прихожанами, чтобы подарить молодым верующим чувство сопричастности (конформности). Психологические исследования показывают, что эти элементы среди прочего повышают способность обучаться и улучшают память, тем самым помогая повсеместному распространению верований в крупных религиозных сообществах[244].
Чтобы более эффективно прививать глубокую приверженность исповедуемым верованиям, новые доктринальные ритуалы также задействовали то, что я называю
Парадоксальным образом универсализирующие религии в процессе своей эволюции научились эксплуатировать наше пристрастие к ПДД, давая отдельным людям ритуальную возможность добровольно совершать радикальные поступки или демонстрировать твердую приверженность учению. Мученичество, разумеется, играло центральную роль в христианстве, исламе и буддизме (среди прочих религий), однако это лишь самый яркий пример ПДД. Универсализирующие религии включают в себя целый ряд менее прямолинейных ПДД, в том числе ритуальное шрамирование, пищевые табу, сексуальные запреты, посты, жертвоприношения животных и благотворительные пожертвования; все они укрепляют веру как участников ритуала, так и наблюдателей, особенно детей и подростков. В процессе своей эволюции религии также научились использовать ПДД для того, чтобы религиозные лидеры — священники, монахи и пророки — становились более эффективными выразителями веры, что достигалось посредством обетов безбрачия и бедности, а также иных проявлений их глубокой приверженности высказываемым ими убеждениям[246].
Чтобы усилить синергию между верованиями и ритуалами, боги в процессе эволюции приобрели желания и требования, которые побуждают людей участвовать в ритуалах, соблюдать посты, не нарушать табу и чтить клятвы. Новые доктринальные ритуалы более эффективно выражают верования, а новая вера, в свою очередь, мотивирует людей соблюдать поддерживающие эту веру ритуалы под угрозой божественного наказания. Этот замкнутый цикл помогает сохранять веру, передавая ее от поколения к поколению[247].
Помимо насаждения определенных представлений и обязательств, некоторые доктринальные ритуалы также могут способствовать усилению самоконтроля или терпеливости. В отличие от экстравагантных, эмоциональных и часто болезненных обрядов, присущих племенным религиям, доктринальные ритуалы включают в себя чтение повторяющихся и зачастую скучных молитв. Такие практики невозможны без систематической и длительной концентрации внимания, обычно требуя небольших, но повторяющихся затрат в форме времени или усилий. Типичные примеры тут — ежедневные молитвы, благословение трапез, благотворительные пожертвования, посещение ритуалов, посты и пищевые табу. Мотивированные сочетанием божественной озабоченности (Аллах хочет, чтобы все мусульмане молились на восходе солнца) и социальных норм, обусловленных репутацией в религиозных сообществах (те, кто спит дольше положенного, являются «плохими мусульманами»), люди совершенствуют самоконтроль, выполняя эти рутинные ритуальные действия[248].
Одним из ключевых последствий широкого распространения и стандартизации массовых религиозных верований и ритуалов является создание того, что можно назвать «суперплеменами», которые задействуют нашу эволюционно сложившуюся психологическую склонность к идее символически маркированных этнолингвистических сообществ (глава 2). В процессе эволюции религиозные группы научились использовать маркеры идентичности, включая особую одежду, религиозные украшения, редкие языки и пищевые табу, чтобы очерчивать собственные границы и обострять наши племенные инстинкты. Даже в древней Месопотамии заимствование религиозных верований и божеств могло способствовать более активному обмену на все более обширных территориях; то же самое происходило на протяжении всей истории и происходит в современном мире. На заре нашей эры некоторые из новых универсализирующих религий оказались еще лучше приспособленными к созданию крупных «воображаемых» суперплемен, в которые (по крайней мере, теоретически) мог влиться любой. Их моральный универсализм и доктринальные ритуалы в сочетании с определенным уровнем грамотности религиозных лидеров открыли дорогу к распространению и поддержанию наборов сверхъестественных верований и практик среди гораздо более многочисленных популяций, чем это было возможно ранее. Круг доверия расширялся, поскольку межгрупповая конкуренция благоволила этим новым религиозным продуктам[249].
Стартовая позиция
Поскольку религии могут сильно влиять на наше поведение и психику, по мере масштабирования обществ они играли центральную роль в формировании политических и экономических институтов более высокого уровня. Могущество религии объясняется тем, что культурная эволюция бесчисленным множеством тончайших способов сформировала наши сверхъестественные убеждения и ритуальные практики так, чтобы расширять круг доверия, создавать большую гармонию внутри общества и увеличивать наши конкурентные преимущества перед чуждыми группами. Психологические последствия представлений о желаниях божеств, сверхъестественном наказании, свободе воли и загробной жизни в сочетании с повторяющимися ритуальными практиками подавляют склонность людей к импульсивности и обману, одновременно поощряя просоциальность по отношению к незнакомым единоверцам. На групповом уровне эти психологические отличия приводят к снижению уровня преступности и ускорению экономического роста. Конечно, ничто из этого не помогает нам объяснить странную психологию людей Запада, поскольку те или иные универсализирующие религии давно распространились почти по всему земному шару[250].
Однако теперь все декорации расставлены, и сцена готова для появления на ней психологии человека Запада. Мы переносимся в начало I тыс. н. э. — период, когда универсализирующие религии конкурировали, видоизменялись и распространялись по всему Старому Свету. Что произошло бы, если культурная эволюция задействовала бы силу одной из этих новых религий, чтобы подорвать, а затем преобразить самые базовые человеческие институты, связанные с браком, семьей, родословной, идентичностью и наследованием?
Часть II. Происхождение людей Запада
5. Семьи Запада
Семьи, характерные для обществ Запада, в общемировом и общеисторическом контексте выглядят странными и даже экзотичными. У нас нет родов или крупных киндредов, которые простираются во всех направлениях, опутывая нас паутиной семейных обязательств. Наши идентичность, самовосприятие, правосубъектность и личная безопасность не привязаны ни к членству в каком-либо доме или клане, ни к нашему положению в системе родственных связей. Мы ограничиваемся одним супругом (за раз), и социальные нормы обычно не позволяют нам вступать в брак с родственниками, включая двоюродных братьев, племянников, приемных детей и свойственников. Вместо договорных браков мы предпочитаем браки по любви, которые обычно мотивированы взаимной привязанностью и совместимостью. В идеале молодожены селятся отдельно от родителей, создавая то, что антропологи называют
Давайте начнем с того, что добавим к описанной выше картине несколько чисел из «Этнографического атласа» (Ethnographic Atlas) — антропологической базы данных о более чем 1200 обществах (этнолингвистических группах), которая фиксирует их состояние до начала индустриализации. В таблице 5.1 перечислены пять черт родства, которые характеризуют общества Запада: (1)
| Черты родства, характерные для обществ Запада | Доля обществ, в которых встречается эта черта, % |
|---|---|
| 1. Билинейное происхождение — родство прослеживается (примерно) в равной мере по обоим родителям | 28 |
| 2. Кузенные браки или браки с другими родственниками крайне редки или полностью исключены | 25 |
| 3. Моногамный брак — людям разрешено единовременно иметь только одного супруга | 15 |
| 4. Нуклеарная семья — домохозяйство организовано вокруг супружеской пары и ее детей | 8 |
| 5. Неолокальное место жительства — молодожены создают отдельное от родителей домохозяйство | 5 |
Чтобы оценить, насколько редка подобная модель, мы можем подсчитать, сколько из этих черт родства присуще каждому обществу в «Этнографическом атласе». Это дает нам показатель от нуля до пяти, который свидетельствует, насколько то или иное общество соответствует критериям людей Запада с точки зрения родства. На рис. 5.1 показаны результаты: более половины описанных в «Этнографическом атласе» обществ (50,2 %) не обладают ни одной из этих присущих обществам Запада черт родства, а 77 % обладают максимум одной из этих черт либо лишены их вовсе. С другой стороны, менее 3 % обществ обладают как минимум четырьмя из указанных черт, и только 0,7 % обладают всеми пятью. Примечательно, что эти крошечные доли включают небольшую выборку европейских обществ, таких как ирландцы и франкоканадцы по состоянию на 1930 г. Таким образом, 99,3 % обществ в этой общемировой антропологической базе данных отклоняются от модели, характерной для типичного общества Запада[253].
Аспекты традиционных родственных связей, нашедшие отражение в «Этнографическом атласе», описывают не только доиндустриальный мир, но и социальные нормы, сохраняющие важность даже сегодня. Задумайтесь над таким вопросом: сколько ваших знакомых заключили брак со своими многоюродными братьями и сестрами?
Рис. 5.1. Доля обществ с различным числом типичных для обществ Запада черт родства из таблицы 5.1, в диапазоне от нуля до пяти черт (на основании данных «Этнографического атласа»)
Если вы не знаете ни одного такого случая, это странно, поскольку сегодня каждый десятый брак в мире заключается с многоюродным братом или сестрой или же с другим родственником. На основании данных второй половины XX в. на рис. 5.2 показана частота, с которой люди в разных странах заключают браки со своими двоюродными или троюродными братьями и сестрами, а также с другими близкими родственниками (дядями, племянницами). Напомню, что у троюродных братьев и сестер есть одна общая пара из прабабушки и прадедушки. Для простоты и из-за того, что в большинстве браков с родственниками участвуют многоюродные братья и сестры, я буду называть это явление
Рис. 5.2. Частота кузенных браков. Доля браков между троюродными братьями и сестрами, а также более близкими родственниками в разных странах по данным второй половины XX в. Чем темнее заливка, тем выше в данном регионе доля браков между кровными родственниками. Для заштрихованных областей данные отсутствуют[255]
Итак, как же родство людей Запада стало таким необычным?
Многие полагают, что удивительная природа семей в обществах Запада является продуктом промышленной революции, экономического процветания, урбанизации и современных государственных институтов. Это кажется логичным; точно можно сказать, что именно к этому сегодня ведет глобализация в большинстве регионов мира. По мере того как незападные общества входили в глобальную экономику, урбанизировались и перенимали формальные светские институты обществ Запада (например, гражданские кодексы, конституции и т. п.), их интенсивные основанные на родстве институты обычно начинали медленно разрушаться, что приводило к распространению западных черт родства, особенно среди образованных городских жителей. Тем не менее эти интенсивные основанные на родстве институты доказали свою чрезвычайную устойчивость под натиском глобальных экономических и политических сил[256].
Однако в Европе порядок событий был обратным. Сначала, между 400 и 1200 гг. н. э., интенсивные основанные на родстве институты многих европейских племенных популяций медленно ослаблялись, разрушались и в конечном итоге стирались с лица земли той ветвью христианства, которая в итоге превратилась в Римско-католическую церковь — в дальнейшем мы будем называть ее Западной церковью или просто Церковью. Затем на руинах этих традиционных социальных структур люди начали возводить новые добровольные объединения, основанные на общих интересах или убеждениях, а не на родстве или племенной принадлежности. В этих частях Европы социальной эволюции не дали пойти обычным путем — путем интенсификации родственных связей; ее столкнули на удивительную боковую тропу[257].
Ключевым для нас на данный момент пунктом является то, что распад интенсивных институтов, основанных на родстве, и постепенное появление независимых моногамных нуклеарных семей представляют собой тот самый камешек, с которого началось лавинообразное движение к современной Европе. Теперь давайте посмотрим, как Церковь случайно столкнула этот камешек.
Разрушение традиционной семьи
Корни семьи Запада можно найти в медленно расширявшемся наборе догматов, запретов и предписаний, которые начиная с периода заката Западной Римской империи постепенно принимала и энергично продвигала Церковь. На протяжении многих веков с поздней Античности и до разгара Средневековья отношение Церкви к браку и семье было частью более широкого культурно-эволюционного процесса, в котором ее верования и практики конкурировали за сердца, умы и души жителей Европы со множеством других богов, духов, ритуалов и институциональных форм. Церковь соперничала с богами-предками, традиционными племенными божествами вроде Тора и Одина, старой римской государственной религией (Юпитер, Меркурий и т. д) и различными средиземноморскими учениями о спасении (в том числе культами Исиды и Митры), а также разнообразными толками христианства. Эти прочие христианские секты — в том числе несторианская, коптская, сирийская, арианская и армянская церкви — были серьезными соперницами. Например, готы, сыгравшие огромную роль в падении Западной Римской империи, были не язычниками, а христианами-арианами. Ариане, ужасные еретики с точки зрения Западной церкви, придерживались шокирующих взглядов, согласно которым Бог-Сын (Иисус) был создан Богом-Отцом в определенный момент времени, так что Сын подчинялся Отцу.
Сегодня нам очевидно, что Западная церковь безоговорочно выиграла это религиозное соревнование. Христианство — крупнейшая религия в мире, исповедуемая более 30 % населения планеты. Однако 85–90 % современных христиан ведут свою культурную родословную не от многих других ветвей христианства, таких как православные или древние восточные церкви, но от церкви Рима через Римско-католическую церковь. Подобный исход отнюдь не был очевиден в момент распада западной половины Римской империи. Православная церковь, которая являлась государственной религией Византийской империи, опиралась на могущественные римские государственные институты и военную мощь. Несторианская церковь, базировавшаяся в космополитичной Персии, к 300 г. н. э. основала миссии в Индии, а к 635 г. и в Китае. Это случилось за много веков до того, как Римско-католическая церковь добралась до этих мест[258].
Почему Западная церковь в конечном итоге приобрела такое влияние, не только истребив или поглотив всех традиционных богов и ритуалы Европы, но и опередив другие ветви христианства?
В этой истории есть много важных элементов. Например, географическое положение Рима, который оказался вдали от основных политических событий в Европе, смогло обеспечить папе — римскому епископу — некоторую свободу маневра. Напротив, другие важнейшие епископы, например епископ Константинополя, находились под властью императоров Восточной Римской империи. Схожим образом в тот период бóльшая часть Северной Европы была довольно отсталой в плане технологий и грамотности, поэтому вполне возможно, что миссионерам папы было легче обращать местное население в свою веру по тем же причинам, по которым североамериканские миссионеры в XX в. были так успешны в обращении жителей Амазонии. Местные жители просто охотнее верили новым религиозным учениям, распространяемым миссионерами с передовыми технологиями и волшебными, на их взгляд, способностями вроде чтения[259].
Если упрощать, самый важный для объяснения огромного успеха Церкви фактор заключается в ее радикальном наборе запретов, предписаний и предпочтений в отношении брака и семьи. Несмотря на то что эти воззрения лишь в незначительной (в лучшем случае) мере коренились в священных текстах христианства, они постепенно находили свое воплощение в ритуалах и распространялась везде, где это было возможно, посредством сочетания убеждения, остракизма, светских наказаний и обещаний божественной кары. По мере того как христиане постепенно интернализовывали эти обычаи и передавали их следующим поколениям в виде общепринятых социальных норм, образ жизни и психология людей претерпевали существенные изменения. Эти меры постепенно преображали опыт обычного человека, заставляя его адаптироваться к миру, где отсутствовали интенсивные институты, основанные на родстве, и соответственным образом менять свои социальные привычки.
На протяжении всего этого процесса Церковь конкурировала не только с другими религиозными учениями, но и с интенсивными институтами, основанными на родстве, а также с племенными связями. Подрывая интенсивное родство, политика Церкви в отношении брака и семьи постепенно избавляла людей от обязанностей, обязательств и преимуществ, связанных с их кланами и домами. Это создавало больше возможностей и стимулов посвятить себя Церкви, а затем и другим добровольным организациям. Непреднамеренная гениальность западного христианства проявилась в том, что оно «нашло способ» демонтировать основанные на родстве институты, в то же время способствуя распространению собственного учения[260].
Какими были родственные связи внутри европейских племен до того, как Церковь начала распространять свое учение? К сожалению, мы не располагаем тут детальными исследованиями родства и брака, вроде тех, что антропологи XX в. проводили в традиционных обществах. Вместо этого ученые свели воедино свидетельства различных источников, в том числе (1) ранних сводов законов; (2) церковных документов, включая многочисленные послания, которыми обменивались папы, епископы и короли; (3) отчетов путешественников; (4) житий святых; (5) скандинавских и германских саг; (6) результатов анализа древней ДНК (из захоронений) и (7) терминологии родства, используемой в древних текстах. Если обобщить, эти источники ясно свидетельствуют, что до того, как Церковь принялась преобразовывать брак и семью, в европейских племенах существовал целый спектр интенсивных основанных на родстве институтов, очень похожих на то, что мы видим в других частях планеты[261]. Вот некоторые общие закономерности, характерные для племенных популяций дохристианской Европы:
Поделиться книгой: