Помоги проекту - поделись книгой:
Во многих отношениях мачигенга даже более индивидуалистичны и независимы, чем люди Запада, но в социальном плане они довольно сильно от них отличаются. У многих мачигенга круг доверия резко обрывается на окраине родной деревни. Они с подозрением относятся даже к дальним родственникам и рассуждают о скрытых мотивах внешне дружелюбных гостей. На больших собраниях многие мачигенга заметно нервничают, особенно если там присутствуют посторонние; в противовес этому большинство предпочитает уединенную жизнь среди близких членов семьи[156].
Мачигенга и другие подобные популяции, которые можно встретить по всему миру, дают ценное представление о природе человеческих обществ, а также о роли институтов и истории в формировании нашей социальности и психологии. Эти группы важны, потому что наблюдатели из числа людей Запада, как подмечено во взятых в качестве эпиграфа словах падре Ферреро, часто заявляют, что люди «ультрасоциальны», то есть гораздо более склонны к кооперации, чем другие виды. Я на это всегда отвечаю вопросом «Какие люди?», потому что наша социальность и психологические особенности во многом зависят от наших институтов. Чтобы понять современную социальность и многообразие человечества, нам нужно изучить историю человеческих институтов[157].
Когда, как и почему возрастал масштаб обществ?
На протяжении большей части насчитывающего не менее миллиона лет эволюционного прошлого нашего вида климат, в котором жили наши далекие предки, был более прохладным, сухим и изменчивым. Начиная с момента примерно 130 000 лет назад и до появления земледелия и скотоводства резкие перепады температур, случавшиеся каждые несколько столетий, препятствовали окультуриванию растений, которым необходимо адаптироваться к определенным климатическим условиям. В то же время более низкие концентрации CO2 в атмосфере замедляли рост растений, что делало первые попытки ведения сельского хозяйства непродуктивными, а растительные источники пищи в дикой природе — сильно рассредоточенными в пространстве. В этих пограничных условиях широкие в географическом плане социальные сети, созданные мощными, основанными на родстве институтами, описанными в предыдущей главе на примере кочевых охотников-собирателей, позволяли собирателям эпохи палеолита осваивать большие территории, получать доступ к рассредоточенным ресурсам вроде водоемов, кремневых карьеров и фруктовых рощ, а также выдерживать природные катаклизмы, такие как ураганы и засухи. Популяции с такими родовыми институтами выживали и зачастую процветали по сравнению с более обособленными сообществами[158].
Ситуация начала меняться около 20 000 лет назад, когда миновал пик последнего ледникового периода. Климат, отчасти вследствие циклических изменений орбиты Земли, постепенно теплел, становясь более сезонным и стабильным по мере увеличения концентрации СО2 в атмосфере. Травы, фрукты, бобовые и другие растения теперь встречались чаще и плодоносили активнее, хотя и были менее доступными в определенные сезоны. Это создало экологическую возможность для появления земледелия, которой не существовало на протяжении более чем 100 000 лет[159].
Чтобы начать целенаправленно выращивать определенные культуры в плодородных регионах, люди должны были охранять свою землю и владеть ею. По крайней мере, земледельческие общины должны были иметь возможность спустя месяцы или даже годы пожинать то, что они посеяли. Это давало существенное преимущество группам, которые обладали любыми социальными нормами, включая ритуалы или религиозные верования, позволявшими им лучше защищать свою территорию. Как мы уже видели на примере аборигенов Австралии и жителей региона Сепик, способность группы удерживать за собой территорию зависела в первую очередь от размера и сплоченности этой группы. Схожим образом большие стада одомашненных животных являлись легкой добычей для охотников, поэтому общинам приходилось их защищать. Это говорит о том, что возможность земледелия и животноводства — производства еды — создала условия для ожесточенной межгрупповой конкуренции за то, чтобы увеличить масштаб и усложнить структуру обществ. Это породило коэволюционное взаимодействие между сельским хозяйством и усложнением общества: чем больше общества полагались на земледелие и животноводство, тем больше они нуждались в увеличении масштаба (и наоборот). Более крупные и сплоченные общества просто лучше защищали свою территорию[160].
Люди начали заниматься сельским хозяйством не потому, что это было лучше для каждого из них по отдельности. Напротив, земледелие, вероятно, было менее продуктивным, чем охота и собирательство, по крайней мере изначально, и позволяло выживать только в сочетании с собирательством. По мере того как популяции все больше полагались на сельское хозяйство, менее питательный рацион на основе зерновых и других культур приводил, как свидетельствуют археологические данные, к тому, что средний рост людей уменьшался, они больше болели и чаще умирали в молодом возрасте. Однако последствия оседлости и производительность труда неквалифицированных (юных) работников были таковы, что земледельцы размножались быстрее, чем кочевые охотники-собиратели. При наличии «правильного» набора институтов земледельцы могли расселяться по территории со скоростью эпидемии, вытесняя или ассимилируя любых встретившихся на их пути охотников-собирателей. Таким образом, раннее земледелие распространялось не потому, что рациональные люди предпочитают заниматься сельским хозяйством, но потому, что земледельческие сообщества с определенными институтами побеждают в межгрупповой конкуренции кочевых охотников-собирателей[161].
Переход от разрозненных кочевых групп к оседлым или полуоседлым сообществам, способным контролировать свою территорию, все больше благоприятствовал плотным сетям интенсивных социальных связей, сформированным институтами кооперации на уровне сообществ. Естественно, культурная эволюция задним числом приспосабливала существующие институты, основанные на родстве, привнося в них определенные новшества, чтобы использовать прежние социальные инстинкты для создания более сплоченных и склонных к кооперации сообществ — мы уже видели это на примере Илахиты.
Одним из типичных изменений был переход от билинейных систем родства, где родство прослеживается как по матери, так и по отцу, к институтам, благоприятствующим некоторой степени
Кланы возникли в ходе культурной эволюции, чтобы способствовать большей кооперации и внутренней сплоченности с целью защиты территории и организации экономического производства. Многие социальные нормы, на основе которых образуются кланы, можно понять, если обратить внимание на то, как они смягчают конфликты интересов для создания сплоченных групп с четкой вертикалью управления. Выделяя одну линию родства, кланы сглаживают многие внутренние конфликты, возникающие в билинейных институтах, основанных на родстве, особенно по мере расширения групп. Чтобы рассмотреть эти конфликты, давайте начнем с отца, который собирает отряд самообороны из 10 человек, чтобы изгнать неких незваных гостей с земель своей общины. Отец, Керри, для начала зовет с собой двух своих взрослых сыновей. С эволюционной точки зрения это прекрасная тройка, поскольку все они не просто состоят в близком родстве, но и связаны в равной степени — генетическая схожесть между отцами и сыновьями аналогична схожести между братьями. Такой паритет сводит к минимуму конфликт интересов внутри тройки.
Дальше Керри призывает двух сыновей своего старшего брата и их сыновей, которые уже достаточно взрослые, чтобы отправиться вместе с ним. Керри в два раза ближе к своим племянникам и внучатым племянникам, чем его собственные сыновья к тем же родственникам. Племянники в четыре раза крепче связаны со своими сыновьями и друг с другом, чем с сыновьями Керри. Но в отряде все еще не хватает троих мужчин, и Керри зовет с собой брата своей жены, Чака, и двух его сыновей. Эта сплоченная тройка не имеет родства ни с Керри, ни с его племянниками, хотя Керри имеет определенную генетическую связь с Чаком через своих собственных сыновей. Как видите, это клубок потенциальных конфликтов с несколькими возможными сценариями обострения, в том числе между сплоченными тройками. Что, если Чак окажется перед выбором: спасти в ходе схватки одного из своих сыновей или двух племянников Керри? Что, если племянник Керри допустит смерть одного из сыновей Чака?[163]
Чтобы смягчить такие конфликты, кланы отдают приоритет одной генеалогической линии по сравнению с другой и ставят в центр при расчете родства не каждую отдельную личность, а общего предка. Таким образом, все представители одного поколения в равной степени связаны с общим предком и у всех имеется одинаковый набор родственников. Это представление подчеркивается тем, как люди в этих обществах обозначают своих родственников и как к ним обращаются. В патрилинейных кланах, например, брата отца часто также называют «отцом» или иногда «старшим отцом», если он старше вашего отца. «Старшие отцы» зачастую занимают главенствующее положение. Точно так же сыновья брата отца называются «братьями», а его дочери — «сестрами». Эти расширения первичного родства обычно простираются настолько, насколько можно отследить: если наши деды или прадеды были братьями или даже «братьями», тогда мы с их потомками автоматически считаемся братьями и сестрами, и в отношении нас вступает в силу табу на инцест. В результате члены патрилинейных кланов часто называют всех мужчин поколения своего отца «отцами», а всех дочерей этих мужчин — «сестрами». Для ясности я буду следовать примеру моих друзей с Фиджи и описывать генеалогических многоюродных братьев и сестер, к которым обращаются как к «братьям» и «сестрам», как «кузенов-братьев» и «кузин-сестер»[164].
Это переосмысление того, как люди думают о родстве и происхождении, обычно сопровождалось возникновением множества дополнительных социальных норм, регулирующих то, что касается совместного проживания, брака, безопасности, собственности, власти, ответственности, ритуалов и сверхъестественных сущностей. Эти наборы норм способствовали кооперации и поддерживали внутреннюю гармонию множеством хитроумных способов. Вот некоторые из наиболее распространенных норм и представлений, которые я изложу на примере патрилинейных кланов[165]:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Эти укрепляющие родство элементы представляют собой лишь некоторые примеры способов, выработанных культурной эволюцией для того, чтобы помогать обществам увеличивать свой масштаб за счет создания плотных сетей взаимозависимых родственников. Конечно, культурная эволюция также выработала новые способы создания и расширения институтов, основанных на матрилинейных кланах или группах с билинейной системой родства, называемых
Как мы видели на примере региона Сепик, масштабирование сообщества за счет усиления межличностных связей путем объединения в кланы или киндреды имеет определенный потолок. Люди, входящие в сплоченные родственные группы, могут эффективно сотрудничать в деле защиты территории и организации производства; но затем, когда этим родственным группам необходимо объединиться в более крупные сообщества, такие как деревни или племена (этнолингвистические группы), снова возникают те же социальные дилеммы и конфликты кооперации. Хотя кланы и киндреды обычно обладают некоторой внутренней иерархией, они не склонны считать себя хуже других родственных групп. Учитывая такое равенство между кланами, возникает вопрос: как общества могут далее наращивать свой масштаб?[173]
Взяв за основу интенсивные институты, основанные на родстве, культурная эволюция сформировала множество интегративных институтов более высокого уровня, которые спаивают разрозненные и часто враждующие семейные группы в сплоченные сообщества и грозные политические образования. Здесь я расскажу о двух таких институтах — сегментарных родословных и возрастных когортах, которые независимо и в различных формах возникали по всему миру.
Сегментарные родословные обеспечивают институциональный механизм для прямого масштабирования сообществ начиная с отдельных кланов. Как правило, кланы практически или совсем не признают связей между собой: если ритуалы или другие нормы не привлекают внимания людей к этому факту, никто не вспомнит о том, что было раньше, чем несколько поколений назад. Однако в сегментарной родословной ритуальные обязательства и другие социальные нормы создают всеобщий консенсус в отношении предполагаемых генеалогических связей между различными кланами. Принципиально важно следующее: нормы требуют, чтобы кланы, имеющие более тесное родство и обычно контролирующие прилегающие территории, объединялись против более далеких сегментов. Например, если человек из клана 16 (рис. 3.2) вступает в спор по поводу скота с кем-то из клана 9, то весь второстепенный сегмент IV может в конечном итоге схлестнуться со всем второстепенным сегментом III. Точно так же, если клан 16 атакует клан 1, возникнет конфликт между основными сегментами A и Б. Что важнее всего, если какой-либо из кланов окажется втянут в конфликт с чужеродной группой, вся главенствующая родословная (I) будет готова защищать своих «братьев» и может отправиться на войну. В некоторых случаях главенствующие родословные охватывают целое племя или этнолингвистическую группу, часто насчитывающую сотни тысяч человек. Эти союзы задействуются независимо от того, кто кого атаковал и по какой причине. Одним из прискорбных последствий этого является то, что один особенно дерзкий или агрессивный клан может втянуть в длительный конфликт всю главенствующую родословную[174].
С точки зрения психологии этот основанный на происхождении институт строится на личной и групповой чести. Безопасность, защищенность и статус мужчины, а также его семьи связаны с его репутацией. Бесчестие может разрушить репутационный щит, который защищает собственность и семью мужчины от воров или мстителей, а также ухудшить брачные перспективы его детей и повлиять на репутацию всего его клана, не говоря уже о ближайших родственниках. Следовательно, родственники внимательно следят друг за другом (из личной заинтересованности) и готовы наказывать друг друга, чтобы восстановить честь своей семьи или клана. Поддержка союзников по родословной, включая в случае необходимости и месть, является важнейшей составляющей чести каждого отдельного человека и репутации его клана.
Сегментарные родословные распространились в ходе конкуренции с другими группами и изгнания этих групп с их территории (или их ассимиляции). Например, используя относящиеся к XIX в. исторические данные из Судана, антропологи описали такой процесс расширения, изучив, как представители племенного союза нуэр использовали свои более совершенные институты сегментарной родословной, чтобы собрать армию из более чем 10 000 воинов, что позволило им на протяжении нескольких поколений систематически изгонять или иногда ассимилировать группы народности динка. Несмотря на большую численность, динка никогда не могли выставить на поле боя более нескольких тысяч воинов. Экспансия нуэров была остановлена только после того, как британские силы навязали враждующим сторонам временное перемирие. Более глубокий исторический анализ показывает, как эти процессы происходили на протяжении веков, по мере того как сегментарные родословные распространялись по всей Африке[175].
Рис. 3.2. Схематичное изображение института сегментарной родословной. Треугольники с арабскими цифрами обозначают отдельные кланы. Строчные буквы и римские цифры обозначают второстепенные сегменты; заглавные буквы обозначают основные сегменты; треугольник на самом верху — это главенствующая родословная, которая часто соответствует целому племени или этнолингвистической группе[176]
Даже в сегодняшнем мире, где доминируют государства территориальной юрисдикции, влияние сегментарных родословных все еще ощущается. В Африке XXI в. племенные популяции с сегментарными родословными по-прежнему характеризуются значительно более высоким уровнем насилия и чаще оказываются вовлеченными в гражданские войны, чем народы без этих основанных на родстве институтов. Согласно опросам, эти группы также меньше доверяют чужакам, чем близлежащие общины, в которых нет таких институтов[177]. Многие хорошо известные случаи непрекращающихся конфликтов в Африке связаны с племенами, организованными вокруг сегментарных родословных. В Южном Судане, например, динка и нуэр продолжают вялотекущую гражданскую войну, которая длится уже два столетия. На другом конце света отголоски традиций чести, которые были частью шотландского института сегментарной родословной, по-прежнему оказывают влияние на жизнь и смерть: чем выше, согласно первой в США переписи населения 1790 г., была доля людей шотландского или шотландско-ирландского происхождения в данном округе американского Юга, тем выше там теперь уровень убийств. Потомки этих мигрантов, разделяющие их культурные традиции, по-прежнему склонны агрессивно реагировать, когда под угрозой оказываются их честь, семья или имущество. Если говорить обо всей планете, исследователи пришли к заключению, что характер «исламского терроризма» лучше всего объясняется психологией чести, которая коренится в институте сегментарной родословной. Например, «Боко Харам»{4}, «Аль-Шабаб» и «Аль-Каида»{5} в основном вербуют своих последователей в популяциях с сегментарными родословными, и особенности их основанных на родстве институтов могли определить некоторые религиозные верования, принятые в этих группировках[178].
В отличие от сегментарных родословных, институт возрастных когорт обеспечивает особый ритуально-ориентированный подход к интеграции родственных групп. Как мы видели на примере Илахиты, психологически мощные ритуалы инициации сплачивают мужчин-ровесников из разных родственных групп или поселений. После обряда инициации или серии подобных обрядов эти мужчины — возрастная когорта — получают согласно нормам новый набор привилегий, обязанностей и обязательств. Возрастные когорты часто трудятся, проводят досуг и празднуют сообща, как единое целое, и обычно самостоятельно осуществляют надзор за своими действиями. Невыполнение коллективных обязательств, возложенных на когорту, грозит отсрочкой очередного ритуала, выводящего ее на более высокую социальную ступень. Например, после первого обряда инициации мальчикам или подросткам поручают помогать воинам из более старшей возрастной группы. Под началом этой старшей когорты воины часто тренируются вместе, выполняют задания по защите племени или осуществляют тактические набеги на соседей. После того как срок их службы в роли воинов истекает, мужчины за тридцать получают право жениться и создать семью. Спустя годы отцы и деды проходят следующий обряд посвящения, после чего приобретают политическую власть в качестве членов совета старейшин, который принимает решения, касающиеся всего сообщества[179].
Возрастные когорты интересны тем, что они обеспечивают определенную степень централизованной политической власти, одновременно (как правило) позволяя поддерживать равенство между составляющими сообщество родственными структурами. С точки зрения психологии старшие члены руководящей когорты объединены общим опытом многочисленных обрядов инициации, общими обязанностями и долгой историей совместной деятельности, в том числе на войне. Это позволяет им подняться над преданностью своему клану и родственными обязательствами, действуя как единая корпоративная группа.
Как и в случае с другими распространенными институтами, межгрупповая конкуренция способствовала распространению возрастных когорт разными способами. Благодаря своим достоинствам с военной точки зрения, институт возрастных когорт распространялся, когда обладающие им более сплоченные общества вытесняли или ассимилировали менее сплоченные популяции. Как в Африке, так и в Новой Гвинее возрастные когорты также распространялись по мере того, как одна популяция присоединялась к системе возрастных когорт соседней или просто копировала весь институт у другой, как это произошло в Илахите[180].
Сегментарные родословные и возрастные когорты позволяют эгалитарным обществам масштабироваться с уровня кланов и киндредов, но их успех в конкуренции с другими формами политической организации ограничен, поскольку им не хватает централизованной, стабильной и иерархичной власти. Наличие такой власти позволяет обществам не только решительно реагировать на меняющиеся обстоятельства, такие как вторжение соседей, истощение ресурсов и стихийные бедствия, но и стратегически стремиться к покорению других обществ. Любое общество, которому удалось централизовать власть, потенциально могло получить преимущество в межгрупповой конкуренции. Какие ухищрения придумала культурная эволюция для того, чтобы усовершенствовать систему управления и надзора?[181]
Возникновение досовременных государств
Досовременные государства — в отличие от современных — были построены на социальном и психологическом фундаменте, сформированном интенсивными институтами, основанными на родстве. Насколько мы можем судить, изначально государства возникли из того, что антропологи называют
Подчеркну, что такая политическая власть не опирается на принуждение, по крайней мере по своей сути; это законная власть, основанная на социальных нормах и священных верованиях. На Фиджи, как и во многих других местах, считается, что главенствующий клан восходит к старшему из братьев-основателей общины, которых почитают как богов-прародителей. В этой системе родства старшие братья должны пользоваться уважением и почтением со стороны младших братьев. Следуя этой логике, многие полагают, что неуважение к власти главенствующего клана разозлит предков. Даже будучи разочарованными в вожде, который правит в настоящий момент, большинство членов подчиненных кланов по-прежнему будут считать, что его клан особенный и должен оставаться источником власти в их сообществе. Это можно воспринимать как сегментарную родословную, где кланы имеют свою иерархию.
Но каким образом один клан получает власть над другими или привилегии по сравнению с остальными? Хотя такие переходы независимо происходили на разных континентах на протяжении всей истории человечества, они относительно редки. Чего здесь точно нет, так это того, что различные группы, движимые рациональными побуждениями, собираются вместе, садятся за стол переговоров и создают эффективный набор институтов. Чтобы увидеть, как это происходит на самом деле, давайте вернемся в Новую Гвинею, где антрополог Саймон Харрисон обнаружил сообщество, находящееся как раз в стадии такого перехода.
Расположенная у слияния рек Сепик и Амоку община Аватип состоит из 16 патрилинейных кланов, разбросанных по трем деревням. Во многих отношениях Аватип похож на многие другие общины региона, в том числе на деревни племени арапеш. Жители тут охотятся, собирают полезные ресурсы, обрабатывают землю и ловят рыбу. Кланы выстраивают отношения с другими кланами посредством брачных союзов, а мужчины проходят три обряда инициации в рамках системы возрастных когорт[183].
Население Аватипа, однако, выработало уникальный набор религиозных верований и ритуальных институтов, в основном путем копирования и комбинирования элементов культуры и ритуальных практик преуспевающих соседних сообществ. Каждый клан был наделен тут набором ритуальных полномочий, которые он использовал для «окормления» других кланов. Некоторые кланы «владели» специальными ритуалами, которые способствовали обильному урожаю ямса или успешной рыбалке. Другие проводили церемонии, чтобы вызвать благоприятную погоду, предотвратить шторм или избежать наводнения. Третьи организовывали обряды мужской инициации или ежегодные праздники сбора урожая. Конечно, каждый клан имел право воздерживаться от отправления своих ритуалов. Хотя все кланы обладали по крайней мере некоторыми ритуальными полномочиями, они были далеко не равны, потому что некоторые кланы удерживали за собой ключевые ритуалы, нужные для мужской инициации или рыбалки, в то время как другие ведали лишь незначительными ритуалами, связанными с деятельностью вроде добычи раков или лягушек.
Такое ритуальное неравенство между кланами постепенно складывалось на протяжении всего XX в. Крупнейший клан Аватипа на протяжении как минимум 60 лет последовательно сосредоточивал в своих руках ритуальные полномочия более мелких кланов. Изменения в обладании ритуальными полномочиями происходили в ходе публичных дебатов, во время которых один клан оспаривал истинность права другого на этот ритуал и соответствующую ему связь с конкретным могущественным предком. Детали этих споров запутанны, но обретение ритуальных полномочий другого клана зависело в основном от того, удастся ли узнать тайные имена его предков. Эти знания можно было получить через брачные узы, поскольку сыновья и мужья дочерей клана иногда имели доступ к таким секретам, несмотря на свою принадлежность к другим кланам. В других случаях кланы получали информацию путем подкупа, вымогательства или иного жульничества.
Более крупные и могущественные кланы имели в ходе таких дебатов несколько преимуществ. Во-первых, обычно они располагали несколькими опытными ораторами, имевшими глубокие познания в ритуалах, что создавало больше возможностей для получения тайных имен. У небольших кланов возможностей было меньше; часто там просто не было никого с положением или опытом, необходимым для участия в дебатах. Чтобы противостоять вызовам со стороны более крупных кланов, им иногда приходилось привлекать сыновей тех своих дочерей, которых они выдавали замуж в другие кланы. Во-вторых, благодаря своим ритуальным полномочиям и экономической мощи более крупные кланы получали больше предложений о заключении брака. Поскольку мужчинам было дозволено иметь нескольких жен, более крупные кланы собирали у себя больше женщин и, соответственно, быстрее наращивали численность, чем более мелкие кланы, — так что богатые становились еще богаче. Кроме того, эти жены создавали некровные связи, которые предприимчивые мужчины могли использовать для получения тайных ритуальных знаний других кланов.
Подобные дебаты обеспечивали одному клану законные средства для постепенного сосредоточения в своих руках важных ритуальных полномочий; одновременно лежащая в основе мировосприятия сообщества космология менялась так, чтобы оправдывать верховенство этого клана. Спустя несколько поколений, когда все споры благополучно забывались, расширенный набор привилегий и полномочий одного клана обретал легитимность благодаря непрерывной цикличности ритуалов и полностью принимался сообществом.
Эти ритуальные полномочия имели реальное практическое значение. В одном случае клан, владевший ритуалом, связанным с рыбалкой, наложил табу на рыболовные угодья Аватипа, из-за чего все кланы в течение семи месяцев не имели доступа к рыбе. В другом случае после того, как один юноша непреднамеренно опозорил нескольких старейшин, клан, который контролировал ритуалы инициации, решил, что виновник не будет допущен к заключительному обряду, из-за чего он фактически навсегда остался в статусе подростка (не имея возможности жениться или обрести какой-либо политический вес). Когда клан сосредоточивает в своих руках достаточно таких ритуалов, он начинает очень сильно походить на главенствующий, обретая реальное влияние, политическую легитимность (в виде могущественных предков) и священную власть[184]. Институционально закрепив неравенство кланов посредством ритуалов, Аватип встал на путь превращения в вождество[185].
Хотя Аватип может показаться весьма своеобразным примером, как антропологические, так и исторические данные свидетельствуют, что накопление ритуальных полномочий и должностей было одним из основных способов, с помощью которых одни кланы ставили себя выше других. Важно, что обособление привилегированного клана не обязательно приводит к появлению единственного наследственного правителя или вождя. Иногда главы семейств этого привилегированного клана образуют совет старейшин, который принимает решения путем достижения консенсуса. В других случаях вождь может выбираться из числа старших членов клана, особенно на время войны, но затем старейшины вновь заявляют о своих правах на власть, возвращая все на круги своя[186]. Постоянной величиной тут является главенствующий клан, а не отдельные вожди.
Благодаря возможности принимать общие для всего сообщества решения и контролировать их исполнение вождества часто имеют существенное преимущество в конкуренции с более эгалитарными обществами. Такая политическая централизация повышает уровень кооперации между кланами во время войны и способствует созданию общественных благ вроде храмов, оборонительных изгородей и рвов. Пожалуй, важнее всего то, что вождества могут сотрудничать в военном отношении для расширения своей территории. Кланы — например, в Илахите или Аватипе — могут объединяться для совместной обороны, но атакующие операции и набеги являются инициативой отдельных кланов или добровольных клановых коалиций и, таким образом, обычно привлекают относительно немного людей. Однако вождества часто обладают достаточными властными и контролирующими полномочиями, чтобы собирать для проведения военных кампаний крупные армии. Следовательно, вождества имеют тенденцию расширяться посредством завоеваний и ассимиляции, а также побуждая другие группы подражать их политической организации. Конечно, сталкиваясь с серьезной военной угрозой, окружающие общины иногда «добровольно» присоединяются к могущественным вождествам[187].
Поскольку вождества часто растут за счет завоевания или ассимиляции других сообществ, межгрупповая конкуренция часто порождает систему, в которой десятки или даже сотни общин объединены под властью целой иерархии вождей с верховным вождем на самой вершине. Завоеванные деревни могут управляться родственниками верховного вождя, включая братьев или отцов его жен. В иных случаях имевшийся в деревне главенствующий клан остается у власти и начинает заключать браки с кланом верховного вождя[188].
Несмотря на свой размер и политическую иерархию, простые вождества, которые я описал, по-прежнему оставались скорее семейными предприятиями. Если не считать рабов (да, там обычно имелись и рабы), большинство жителей могли проследить свое родство с вождем в рамках социальной сети, состоящей из кровных и брачных уз. Такое положение дел сохранялось до тех пор, пока члены главенствующего клана продолжали брать в супруги всех остальных. Настоящая социальная стратификация возникла, только когда верхний слой перестал заключать браки с нижним. Это изолировало представителей верхнего слоя и дало им возможность утверждать, что они в корне отличаются от выходцев из низов — обладают божественным статусом, во всем превосходят остальных и являются достойнейшими из людей. С точки зрения психологии это позволило элите стать (то есть заявлять, что она стала) отдельной категорией с особыми атрибутами и привилегиями[189].
При наличии подходящих условий подобные
Рис. 3.3. Досовременные государства опирались на интенсивные институты, основанные на родстве. Эти институты включали в себя множество норм и представлений, перечисленных слева. Неродственные (не зависящие от межличностных отношений) институты развивались в зоне соприкосновения элиты и всех остальных. Обратите внимание, что здесь не отображены рабы
Для того чтобы управлять этими структурами, элиты интуитивно пытались полагаться на свои семейные связи, предположительно потому, что не доверяли никому за пределами родственной сети. Однако вожди и их семьи на собственном горьком опыте усвоили, что в государственные институты нужно продвигать компетентных выходцев из неэлитных слоев. Это не только способствовало эффективному функционированию государственных институтов вроде налоговой системы (что всегда нравится правителям), но и защищало правителей от других знатных семей, которые могли консолидировать власть с помощью этих институтов и в конечном итоге совершить государственный переворот. По сравнению с элитой, которая могла заявлять о своих связях с высшими силами и претендовать на ритуальные полномочия, простолюдины и иностранцы представляли собой гораздо меньшую угрозу. Четкое разграничение между элитами и всеми остальными в стратифицированных обществах означало, что даже самые способные выходцы из народа вряд ли могли стать узурпаторами. Интересно, что чуть ли не самой большой угрозой для элит были «незаконнорожденные» сыновья, которых, судя по всему, имели владыки всех эпох и континентов (например, Вильгельм Завоеватель и правитель зулусов Чака)[191].
Несмотря на формирование этих охватывающих все общество институтов, которые часто были по крайней мере до некоторой степени меритократическими, досовременные государства по-прежнему опирались на интенсивные институты, основанные на родстве, — как в низших слоях, так и на уровне элиты (рис. 3.3). То есть даже когда в досовременных государствах имелись эффективные обезличенные бюрократические институты, такие как армия или государственная религия, они оказывались зажаты между высшими и низшими слоями, где господствовали интенсивные институты, основанные на родстве[192].
Чтобы получить представление о том, как возникли первые институты общегосударственного уровня, достаточно представить, как главенствующие кланы могут задействовать (эксплуатировать?) институт возрастных когорт для создания эффективной армии. Этот процесс начинается, когда, постепенно сосредоточивая в своих руках различные ритуальные полномочия, клан вождя получает контроль над обрядами мужской инициации, которые лежат в основе института возрастных когорт. С помощью этого рычага вождь может выставить на поле боя целую когорту воинов в качестве сплоченного полка, который обязан ему подчиняться (если воины этого не сделают, они не будут допущены к посвящению в следующую возрастную категорию). В Африке XVIII в., например, некоторые вожди начали использовать возрастные когорты воинов для сбора дани и набегов на соседние сообщества. В XIX в., после покорения нескольких соседних племен, вождь зулусов Чака реорганизовал возрастные когорты так, чтобы они пронизывали сразу многие вождества, которые теперь были объединены под его властью, и создал таким образом армию, состоящую из связанных между собой посредством ритуалов молодых мужчин, набранных из разных кланов и племен. Так возник первый институт общегосударственного уровня — вооруженные силы — в зарождающемся государстве зулусов. Грозная армия зулусов наводила ужас на окружающие популяции и вскоре доставила немало неприятностей могущественной Британской империи[193].
По мере того как государственные институты множились и расширялись, они часто подрывали основанные на родстве институты низших слоев, в основном узурпируя некоторые из их функций. Например, во время перехода Гавайских островов от вождества к государству в XVIII в. элита сосредоточила в своих руках такую ритуальную, военную и сверхъестественную власть, что лишила кланы простолюдинов права собственности на землю и перераспределила ее в соответствии со своими политическими целями. Кланам приходилось теперь ежегодно продлевать свои «права пользования», выплачивая элите дань свиньями, собаками, циновками, рабочей силой и многим другим. Схожим образом кланам теперь запрещалось вести длинные родословные, что, предположительно, должно было ограничивать их размер, затрудняя объединение людей вокруг общих предков. Эти меры не покончили на Гавайях с традиционными институтами, основанными на родстве, однако частично ослабили их в интересах местной элиты[194].
Досовременные государства по-прежнему нуждались в клановых и племенных институтах, чтобы эффективно осуществлять управление своими территориями, и иногда такое государство даже укрепляло или расширяло власть основанных на родстве институтов. Как правило, досовременные государства оставляли за кланами или племенами поддержание порядка и судебное разрешение внутренних споров, включая кражи, побои и даже убийства. Государства обычно вмешивались в конфликты
Конечно, не существует никакого плавного перехода к вождествам, а потом к государствам: социальная эволюция — это «американские горки» в темноте, со множеством внезапных провалов, поворотов, петель и особенно тупиков. Кланы с большой неохотой объединяются вокруг одного вождя, а вождества сопротивляются завоеванию и ассимиляции со стороны других вождеств и государств. В условиях межгрупповой конкуренции любые институциональные элементы и их комбинации, которые повышают экономическую продуктивность, безопасность, скорость роста численности или военную мощь сообщества, имеют тенденцию распространяться различными описанными выше способами. Это означает, что, как только одно сообщество так или иначе наращивает свой масштаб, например за счет своей причудливой внутренней динамики (как в Аватипе или Илахите), запускается цепная реакция. Окружающие сообщества будут уничтожены, ассимилированы или изгнаны, если они тоже не масштабируются тем или иным способом[196].
Когда межгрупповая конкуренция ослабевает, что часто случается, если государствам или империям удается устранить своих соперников, ситуация понемногу ухудшается. В отсутствие постоянных угроз, исходящих от конкурирующих обществ, внутри общества усиливается соперничество между правящими семьями, что приводит к постепенному разрушению институтов общегосударственного уровня. Трещины, бреши и лазейки появляются даже в самых лучших институтах, позволяя узким интересам элиты подчинить себе все; это приводит к ситуации, когда роды, кланы, а иногда и целые этнические сообщества начинают изобретать способы использовать государственные институты в своих целях. Например, что будет, если, согласно чтимому обычаю, трон должен занять первенец короля, но этот первенец был зачат с женщиной, не являющейся женой короля, или с одной из его младших жен? Кто должен стать наследником — этот младенец или первый ребенок, который родится у главной жены? Когда испанские конкистадоры прибыли в Перу, государство инков переживало не лучшие времена. Оно только-только вышло из гражданской войны, вызванной династическим спором за право наследования между двумя сводными братьями, сыновьями предыдущего Великого Инки. По мере того как институты и централизованные политические организации терпят крах, усиливается неравенство, а крупные общества распадаются на свои самые прочные составные части, которыми обычно являются племена, кланы или деревенские общины. Даже если институты, основанные на родстве, уже подавлены государственными институтами, их глубочайшая укорененность в нашей эволюционно сложившейся психологии позволяет им легко восстанавливаться в случае коллапса государства, чтобы вновь начать выполнять функции, ранее узурпированные этим государством[197].
Кружная тропа
Этот обзор общественной эволюции подводит нас к одному большому вопросу: как мы перешли от досовременных государств к современным обществам Запада?
Оказывается, прямого пути нет, потому что общества Запада организованы на совершенно иной институциональной основе. Вместо интенсивного родства, распространяющегося вверх и вниз по социальным слоям, у нас есть часто подкрепленные законами нормы и представления, которые активно препятствуют формированию подобных родственных институтов. В большинстве обществ Запада вы не сможете выйти замуж за пасынка, иметь нескольких супругов или сосватать дочь-подростка за своего делового партнера. Схожим образом вы можете сказать своему сыну, что он должен переехать к вам в дом после свадьбы, но у них с женой могут быть другие планы, и вы мало что сможете предпринять в этой ситуации. В соответствии с обычаем и законом вы должны строить отношения другими способами и полагаться на обезличенные рынки, правительства и другие формальные институты (например, чтобы гарантировать себе поддержку на случай травм, различных бедствий или безработицы).
Так каким же образом общества Запада оказались институционально перестроены с нуля? Представления о семье, родстве и межличностных отношениях пронизывали все досовременные государственные образования, а модели мышления, обусловленные опытом институтов, основанных на родстве, во многом определяли структуру и функционирование государственных институтов. Китайские императоры, например, часто воспринимались как сильные, заботливые и авторитарные отцы своих подданных, которые, являясь их детьми, были обязаны проявлять покорность, уважение и преданность по отношению к государю. Итак, как убедить представителей высших и низших слоев досовременного общества оставить свои кланы, киндреды, роды, возрастные когорты и племена, чтобы перебраться в города и присоединиться к добровольным объединениям вроде компаний, церквей, гильдий, профсоюзов, политических партий и университетов? Как заставить людей отказаться от обязательств, обязанностей и гарантий безопасности в рамках обширных родственных сетей и покинуть земли предков, чтобы присоединиться к группам незнакомцев? На современном Западе, где существуют (относительно) хорошо функционирующие больницы, полицейские управления, коммерческие предприятия, школы и пособия по безработице, это может показаться простым делом. Но это — типичная проблема курицы и яйца. В мире, где не было хотя бы некоторого подобия этих современных светских институтов, только сумасшедший мог отказаться от родовых структур. Если люди не хотят или не могут вырваться из-под влияния институтов, основанных на родстве, как культурная эволюция вообще смогла создать современные государства и связанные с ними формальные институты? Как можно перейти от одного к другому?
4. Боги всё видят. Веди себя хорошо!
Кто хорошо изучит римскую историю, увидит, насколько религия помогала командовать войсками, воодушевлять плебс, сдерживать людей добродетельных и посрамлять порочных… В самом деле, ни у одного народа не было никогда учредителя чрезвычайных законов, который не прибегал бы к Богу, ибо в противном случае законы их не были бы приняты.
При входе в лабораторию психологии в канадском Ванкувере участников просили сначала выполнить задание по восстановлению порядка слов в предложениях, а затем принять экономическое решение о том, как разделить 10 долларов между собой и незнакомцем. Перед выполнением словарного задания людей случайным образом распределили по двум группам: одним достался набор из 10 предложений, в которые были неочевидным образом включены пять связанных с Богом слов, остальные же вошли в контрольную группу, у которой ни одно из слов не имело отношения к высшим силам[198]. Попробуйте составить предложение из этих слов:
После выполнения задания каждому участнику назначали анонимного напарника для разового взаимодействия. Участники должны были решить, как разделить 10 долларов между собой и этим человеком. По поводу этой так называемой игры в диктатора большинство людей Запада согласны, что участник
Этот двухэтапный эксперимент, впервые разработанный психологами Арой Норензаяном и Азимом Шарифом, ставит простой вопрос: влияют ли неосознаваемые напоминания о Боге на готовность людей придерживаться норм непредвзятости и справедливости?
Да, влияют. В контрольной группе — где Бог никак не упоминался — участники в среднем отдавали незнакомцу только 2 доллара 60 центов. А зачастую не отдавали ни доллара: незнакомец оставался ни с чем. Напротив, когда участникам эксперимента на уровне подсознания напоминали о Боге, они неожиданно становились щедрее, и та сумма, которой они были готовы поделиться, возрастала в среднем до 4 долларов 60 центов. Точная сумма, которую они чаще всего предлагали, составляла половину от изначальной — то есть 5 долларов. Доля участников, которые не предлагали ничего, упала с 40 % в контрольной группе до всего 12 % среди тех, кому напомнили о Боге[199].
Да, эксперименты с такими неосознаваемыми напоминаниями, которые психологи называют праймингом, заведомо деликатны, потому что примеры прайминга должны быть достаточно явными, чтобы подсознание участников могло за них зацепиться, но не очевидными, чтобы участники не воспринимали их осознанно. К счастью, работа Ары и Азима имела большой резонанс, поэтому сейчас мы имеем результаты множества подобных экспериментов, в которых для оценки соблюдения просоциальных норм используются различные подходы. Суммировав все исследования «божественного прайминга», которые они только смогли найти, — всего 26 публикаций из самых разных лабораторий и стран, Азим и Ара с коллегами установили, что участники, которым напомнили о Боге, не только справедливее ведут себя в игре в диктатора, но и реже жульничают в ходе тестирования, а также чаще согласны сотрудничать с незнакомцами в групповых проектах. Конечно, не каждое исследование показывает подобный эффект; однако оценка всех работ в совокупности делает существование «божественного прайминга» несомненным[200].
Что же именно здесь происходит? Возможно, люди Запада ассоциируют религию с христианством, а христианство — с милосердием, поэтому упоминание Бога вызывает у них бессознательную ассоциацию с милосердием, что приводит к тому, что они жертвуют больше. Альтернативное объяснение таково: религиозные люди могут быть интуитивно обеспокоены тем, что Бог увидит, как они нарушают какие-то нормы кооперации или справедливости, и припомнит им это при подсчете баланса греховных и добродетельных поступков — то есть, возможно, верующие имеют безотчетную склонность соблюдать моральные нормы из-за интернализованного страха перед божественным правосудием.
Какое из этих объяснений можно считать верным? Или, может, ни одно из них? Наша первая улика получена при анализе религиозных убеждений участников эксперимента с «божественным праймингом». Когда команда Ары и Азима отдельно подсчитала результаты нерелигиозных людей, эффект напоминания о Боге на их общественное поведение оказался нулевым. Иными словами, «божественный прайминг» на атеистов не действует. В то же время, когда неверующие были исключены из выборки, влияние напоминаний о Боге на участников усилилось. Та же картина складывается, когда все 26 публикаций анализируются в совокупности. Оказывается, неверующие снижали силу Божьего влияния.
Но, быть может, атеисты отличаются бóльшим скепсисом и поэтому на них сложно повлиять посредством любого прайминга?
Ара и Азим также оценили влияние «светского прайминга», создав задание по восстановлению порядка слов в предложениях с использованием таких слов, как «полиция», «суд» и «присяжные». На рис. 4.1 показаны их результаты: упоминание этих светских институтов увеличивает готовность делиться в игре в диктатора как для религиозных людей, так и для атеистов, в то время как слова с религиозным подтекстом действуют только на верующих. Примечательно, что в контрольной группе разницы между верующими и атеистами не было. Похоже, что атеисты не поддаются воздействию прайминга только тогда, когда он напоминает о Боге, которого, по мнению атеистов, не существует.
Рис. 4.1. Средние для верующих и атеистов предложения при игре в диктатора в трех различных ситуациях[201]
Это указывает на то, что влияние «божественного прайминга» зависит от веры людей в сверхъестественные силы, а не от расплывчатой вторичной корреляции между религией и понятиями вроде милосердия, которые свойственны как атеистам, так и верующим. Такая религиозная вера наверняка особенно важна для расширения круга сотрудничества в местах, где отсутствуют хорошо функционирующие суды, система управления и полиция, какие есть в Ванкувере, то есть она была бы особенно важна практически в любом уголке Земли на протяжении всей истории человечества.
Подход на основе прайминга, использованный в описанных экспериментах, представляет собой методологию, которая помогает исследователям выяснить, что с психологической точки зрения является причиной чего. Конечно, поскольку культурная эволюция намного сообразительнее нас, она давно осознала силу неосознаваемых напоминаний и внедрила «божественный прайминг» в повседневную практику всех основных мировых религий. Религиозная одежда (иудейские кипы), украшения (католические кресты), священные дни, ежедневные богослужения и храмы на рыночных площадях напоминают людям об их богах и религиозных обязательствах. Чтобы увидеть подобный прайминг в действии, давайте отправимся в Марракеш (Марокко). Призыв муэдзина к молитве звучит с минаретов по всему городу пять раз в день в течение 5–10 минут. Это и есть наш прайминг. В лабиринте улиц старого города лавочники-мусульмане играли в модифицированную игру в диктатора. В ходе эксперимента 69 владельцев лавок выбирали один из трех способов распределения дирхамов (местной валюты) между собственным карманом и благотворительными нуждами. Они могли: (А) оставить себе 20 дирхамов и не дать ничего на благотворительность, (Б) оставить 10 себе и дать 30 на благотворительность или (В) ничего не оставить себе и дать 60 на благотворительность. Двадцати дирхамов достаточно, чтобы оплатить обед или 15-минутную поездку на такси. Эксперимент проводился либо во время призыва к молитве, либо в перерывах между такими призывами[202].
И вот ключевой вопрос: влияло ли на поведение лавочников то, что во время их размышлений о выборе одного из экспериментальных вариантов фоном звучал призыв к мусульманской молитве?
Еще как. Во время призыва к молитве абсолютно все до одного лавочники отдали все деньги на благотворительность (вариант В). В противном случае доля участников, отдающих все на благотворительность, падала до 59 %. Это поразительно, потому что эти лавочники зарабатывают на жизнь продажей сухофруктов, ремесленных изделий или ковров ручной работы, проводя свои дни в торге за гораздо меньшие суммы. Тем не менее, хотя они слышат призыв на молитву по пять раз в день, он все же существенно меняет их поведение[203].
Подобные укорененные в обществе примеры прайминга влияют и на христиан, создавая так называемый эффект воскресенья. Согласно данным исследования, проводившегося в течение более чем двух месяцев, христиане с большей вероятностью реагировали на благотворительную рассылку по электронной почте, если письмо приходило в воскресенье (в некоторых случаях — еще и в понедельник), а не в другие дни недели. К субботе склонность к благотворительности у христиан достигала недельного минимума, и они уже ничем не отличались в этом смысле от нерелигиозных людей. Но затем наступало воскресенье, и многие христиане получали мощный религиозный толчок, который повышал их склонность к милосердию. В отличие от верующих, у нерелигиозных людей такого недельного цикла не наблюдается.
«Эффект воскресенья» также заметен в колебаниях спроса на онлайн-порнографию в разных штатах США. В то время как в среднем между штатами нет особой разницы в показателях популярности порнографии, в штатах с более религиозным населением наблюдается недельный цикл, который повторяет модель с благотворительностью, описанную выше. Люди из более религиозных штатов, очевидно, реже смотрят порно по воскресеньям, но затем компенсируют этот «дефицит», чаще занимаясь просмотром в остальные дни недели. Эти результаты вполне предсказуемы, поскольку христианский Бог, как известно, одержим как милосердием, так и сексом — в смысле отсутствия не только его самого, но и мыслей о нем[204].
Позволяя нам оценить то, как не бросающаяся в глаза сила религии влияет на принятие нами повседневных решений, подобные исследования демонстрируют след, оставленный в нашей психике культурной эволюцией. Они показывают, как ритуальные практики и вера в сверхъестественное, действуя за пределами сознательного восприятия, могут побуждать верующих принимать невыгодные для себя решения, более справедливо относиться к посторонним и вносить свой вклад в такие общественные блага, как благотворительность (а также избегать порно).
Конечно, если вы — человек Запада, вы можете подумать, что религия всегда включает в себя озабоченных моралью богов, которые увещевают людей вести себя должным образом, возможно грозя их душе карами в следующей жизни. Однако характеристики богов, загробного существования, ритуалов и универсальной морали, присущих современным мировым религиям, необычны и являются результатом длительных процессов культурной эволюции. Чтобы изучить этот вопрос, давайте окунемся во мрак доисторических времен и посмотрим, как и почему культурная эволюция сформировала веру в сверхъестественное, ритуалы и связанные с ними институты человечества таким образом, чтоб это помогало масштабированию обществ или уберегало их от распада. Религии способствовали развитию торговли путем повышения доверия, обеспечивали легитимность политической власти и заставляли людей воспринимать себя частью не кланов или племен, но более крупных воображаемых сообществ вроде «всех мусульман». Этот обзор создаст условия для понимания того, как средневековая христианская церковь Запада сформировала семью, культурную психологию и сообщества европейцев таким образом, чтобы открыть путь к политическим, экономическим и социальным институтам современного мира.
Морализаторство богов и загробная жизнь под условиями
Чтобы объяснить эволюцию сверхъестественных верований и ритуалов, нам необходимо рассмотреть три ключевых компонента: (1) готовность нашего вида полагаться на знания, полученные от других, а не на собственный непосредственный опыт и интуитивные представления, (2) существование «психологических побочных продуктов» неупорядоченной эволюции нашего мозга и (3) влияние межгрупповой конкуренции на культурную эволюцию. Первый компонент, который мы обсуждали в главе 2, возник в ответ на способность кумулятивной культурной эволюции генерировать изощренные, но очень полезные в плане выживания наборы неинтуитивных представлений и практик вроде использования в кулинарных рецептах убивающих патогены специй. Из-за сложности этих наборов естественный отбор обычно полагался на культурное обучение, а не иные источники информации, особенно когда неопределенность велика, а получить правильный ответ критически важно. Возможное существование сверхъестественных сил и параллельных миров представляет собой именно такую высокорискованную, но неопределенную ситуацию, в которой способности к культурному обучению часто берут верх над приземленной интуицией и накопленным опытом, заставляя нас учиться у других. Наша выработанная эволюцией склонность в большой мере полагаться на культурное обучение (по крайней мере, при определенных обстоятельствах) создает своего рода «инстинкт веры», который открывает дверь, ведущую к религии; он делает нас восприимчивыми к идеям и представлениям, которые идут вразрез с нашими повседневными ожиданиями.
Однако, хотя наш инстинкт веры приоткрывает эту дверь, различным сверхъестественным верованиям и практикам все еще приходится конкурировать между собой, чтобы заполнить наш разум. В этом соревновании преимущество часто получают те верования или практики, которые наиболее успешно преодолевают наши ментальные барьеры, отсеивающие опасный, неправдоподобный или иной бесполезный культурный хлам. Тут в дело вступает второй компонент: культурная эволюция будет искать лазейки в наше сознание, существующие благодаря сбоям в психологической защите. Чтобы понять, что я имею в виду, рассмотрим один из побочных продуктов наших изощренных способностей к ментализации. Эти важнейшие способности, вероятно, возникли в ходе эволюции как ключевая психологическая адаптация нашего вида для более эффективного усвоения накапливающихся массивов культурной информации, связанной с орудиями, нормами и языком. Они позволяют нам воспроизводить цели, представления и желания других людей; но — и это и есть лазейка — они также позволяют нам воспроизводить мышление ненастоящих существ, таких как боги, инопланетяне и духи, а также Санта-Клаус и зубная фея[205].
На самом деле воспроизведение мышления существа, которого никто никогда не видел или с которым никто не сталкивался, может потребовать особенно мощных способностей к ментализации. Это говорит не только о том, что наши способности к ментализации позволяют нам думать о сверхъестественных существах, но и о том, что обладатели лучших способностей к ментализации могут быть более склонны к вере в богов, призраков и духов, потому что они лучше воспроизводят в воображении все богатство мышления таких существ. Одним из свидетельств в пользу этого является то, что американцы, чехи и словаки, обладающие наилучшими способностями к ментализации и эмпатии, с большей вероятностью верят в Бога, чем остальные их земляки. Влиянием ментализации можно объяснить и то, что, согласно выводам общемировых опросов, женщины более склонны верить в Бога, чем мужчины. Во всех обществах женщины лучше мужчин умеют ментализировать и сопереживать. Если внести в результаты поправку на то, что у мужчин эти способности развиты хуже, женщины и мужчины не различаются по своей вере в Бога или других сверхъестественных существ. Бóльшая религиозность женщин во многих популяциях может быть побочным продуктом их большей способности к эмпатии[206].
Эволюция наших мощных способностей к ментализации также может объяснить склонность нашего вида к дуализму — восприятию разума и тела как отдельных и потенциально независимых явлений. Склонность к дуализму делает нас восприимчивыми к вере в призраков, духов и загробную жизнь, в которой наше тело уходит в землю, а душа отправляется в рай. Конечно, передовая наука говорит, что разум полностью является продуктом тела и мозга и поэтому не может существовать независимо от них. Тем не менее в процессе формирования нейронных контуров нашего мозга естественный отбор непреднамеренно создал еще одну лазейку в наш разум — когнитивный сбой, который заставил нас верить в то, что разум и тело отделимы друг от друга. Вероятно, это случилось потому, что наши изощренные способности к ментализации, служащие для понимания того, что происходит в сознании других, развились относительно недавно, спустя долгое время после возникновения в ходе эволюции древней когнитивной системы отслеживания движений других тел, которую мы делим со многими другими видами. Нескоординированная эволюция этих полунезависимых психических систем породила когнитивный побочный продукт — способность придерживаться идеи, будто разум может отделяться от тела.
Если бы всеведущий инженер создал для нас целостную когнитивную систему, он, конечно, исключил бы разделение разума и тела, поскольку это невозможно. Дуалистические концепции вроде души или призраков должны иметь для нас не больше смысла, чем человек, существующий только по вторникам и четвергам. Вместо этого истории об обмене разумом или телами легко понять даже маленьким детям из таких несхожих обществ, как Фиджи и Канада. Популярность изображающих обмен телами фильмов, например «Чумовой пятницы» (Freaky Friday), наряду с широким распространением таких культурных явлений, как одержимость демонами и спиритические сеансы, свидетельствуют о силе нашей дуалистической интуиции[207].
Чтобы осознать значение когнитивных сбоев вроде дуализма, подумайте о том, как различные убеждения конкурируют друг с другом за то, чтобы внедриться в наши умы и укорениться в обществе, постоянно напоминая о себе, оставаясь в памяти людей и передаваясь из поколения в поколение. Многие идеи оказываются слишком причудливыми, сложными или противоречащими интуиции, чтобы выдержать эту конкуренцию. Их систематически забывают, неверно запоминают или видоизменяют иным образом, чтобы сделать более доступными для нашей психологии[208]. Уцелеют те, которые лучше всего соответствуют особенностям нашего причудливого мозга, не слишком сильно конфликтуя с нашей интуицией. Этот процесс помогает объяснить поразительное межкультурное единообразие в представлениях людей о душах и призраках, которые, кажется, напрямую связаны с нашими дуалистическими сбоями. В США, например, почти половина взрослых верят в призраков, и эти верования сохраняются, несмотря на непрестанные и долговременные усилия как научных, так и религиозных организаций, пытающихся разубедить людей в этом[209].
Эти два компонента — инстинкт веры и когнитивные сбои — помогают понять многие из сверхъестественных сущностей, в которые верят кочевые охотники-собиратели и, предположительно, верили наши предки эпохи палеолита. Боги охотников-собирателей обычно бывают слабыми, капризными и не особо высоконравственными. Их можно подкупить, обмануть или отпугнуть с помощью мощных ритуалов. Например, аборигенные охотники-собиратели Японии подкупали богов пшенным пивом. Если дела не шли в гору, люди могли пригрозить богу тем, что ему больше не дадут пива. Иногда такие боги все же наказывали людей, используя свои сверхъестественные способности, но обычно это происходило в приступе мелочного гнева, а не из моральных убеждений. В Бенгальском заливе, например, бог морских бурь жителей Андаманских островов сердился на любого, кто плавил пчелиный воск во время пения цикад. Островитяне считали, что в плавлении пчелиного воска нет ничего плохого, и иногда все равно поступали так, но только если думали, что бог бурь их не видит. Даже в тех редких случаях, когда боги действительно наказывали людей за нарушение общепринятых социальных норм, это обычно было связано с произвольным табу, а не с чем-то вроде убийства, кражи, прелюбодеяния или обмана[210]. Хотя охотники-собиратели часто верили в ту или иную форму загробной жизни, для них редко существовала какая-либо связь между должным поведением в этой жизни, например отказом от воровства еды, и качеством жизни загробной[211].
Конечно, мельчайшие человеческие сообщества обладали и по-прежнему обладают строгими моральными нормами в отношении того, как их членам следует обращаться друг с другом. Ключевое отличие состоит в том, что эти предписания и запреты не особенно связаны с вездесущими вселенскими силами или заповедями могущественных сверхъестественных существ. Например, обсуждая бога-творца народа жуцъоан по имени ≠Гао!на (где знаки ″≠″ и ″!″ обозначают щелчковые звуки), Лорна Маршалл пишет:
Плохие поступки по отношению к другому человеку не принято оставлять на суд ≠Гао!на, это не считается его заботой. Человек сам исправляет ситуацию или мстит за такие поступки в соответствии с общественными нормами. ≠Гао!на наказывает людей лишь по своим собственным причинам, которые иногда весьма туманны.
Поделиться книгой: