Флаг над островом (сборник)

— Генри, сегодня утром я все видел, и только что ко мне заходила миссис Ламберт. Я напечатаю письмо в газеты. Я не желаю, чтобы у меня по улице бегали голые. — Мистер Черенбел заметил почтальона и заметил рукопись у почтальона в руках. Он даже спал с лица. Он взбежал по цементным ступенькам в комнату и выхватил рукопись. — Альберт, сколько раз я тебе говорил? Не смей копаться в почте Ее Величества. За такие безобразия тебе голову отрубят.

— Опять вернули, сосед, — сказал Генри. — Если хотите знать, Черенбел, по-моему, тут чистой воды предвзятость. Это ясно как дважды два. Я вот сидел тихонько, слушал, как читает Альберт, и это было очень славно. Очень славно.

Черенбел размяк.

— Вы правда так думаете, Генри?

— Говорю вам, очень славно. Мочи нет, как хочется узнать, что там будет с леди Терезой Филлипс.

— Нет. Вы лжете, лжете.

— А чем все кончится, мистер Черенбел? — Я прихлопнул муравья на ноге.

— А вы-то чего хлопочете? Помалкивали бы, — сказал он мне. — Ненавижу вас. Не поверю, что вы и читать-то умеете. Думаете, писать — это не для черных, а?

Почтальон Альберт сказал:

— Это очень славная книга, Черенбел. Предсказываю вам — придет день, и все эти белые, которые отсылают ваши книги обратно, сами сбегутся сюда и будут просить, чтобы вы для них писали.

— Пусть попросят, пусть попросят. Они попросят, а я для них писать не буду. О господи. Волнения, перепечатка. Ни строчки больше не напишу. Ни строчки, будь они прокляты. — Он снова разъярился. — И вас ненавижу, Генри. Я добьюсь, чтобы ваш притон закрыли, костьми лягу, а добьюсь.

Генри поднял руки.

— Ну вас к черту, — сказал Черенбел. — К черту леди Терезу Филлипс. — И, показывая пальцем на меня: — Вы меня не любите. — Потом Генри: — И вы меня не любите. Генри, я не понимаю, как может человек так измениться. В свое время от вас только и слышно было: ния бинги, смерть белым. Теперь вы готовы завернуться в звездно-полосатый флаг и шествовать по улицам.

— Ния бинги? — переспросил я.

— Это — в Абиссинскую войну, — сказал Генри, — и только что умерла старая королева. Смерть белым. Двадцать миллионов в строю. Вы знаете наших черных. Великое возмездие. Двадцать миллионов в строю. А оглянешься назад — ты один. Ни души сзади. А вот насчет звездно-полосатого, — добавил он, — вы знаете, Черенбел, в этой вашей мысли что-то есть. Для карнавала, а? Я — в виде Дяди Сэма. Джентльмен, у вас есть на базе звезды и полосы?

— А, так он тоже из них? — сказал Черенбел. — Из наших американских маркитантов?

— Я, наверно, смогу достать вам звезды и полосы, — сказал я.

Черенбел умолк. Я видел, что он заинтригован. Сердитый тон его был не слишком убедителен:

— Надо думать, у вас и пишущие машинки самые большие в мире, как все остальное самое большое?

— Не рановато ли для похабных разговоров? — сказал Генри.

— Я не хвастаюсь, — вступил я. — Но меня всегда интересовали писатели и литература. Скажите мне, мистер Черенбел, вы работаете в определенные часы или дожидаетесь вдохновения?

Вопрос был ему приятен. Он ответил:

— Я сочетаю оба метода, сочетаю.

— Вы пишете от руки или пользуетесь машинкой?

— Машинкой. Но я не клюну на лесть, учтите. Я не клюну на лесть. Впрочем, если голый джентльмен интересуется нашими национальными обычаями и местными праздниками, я готов его выслушать. — Он переменил тон. — Слушайте, у вас там есть какой-нибудь каталог мундиров? Я, знаете ли, не хотел бы прийти на карнавал в первом попавшемся костюме.

— Среди этих костюмов попадаются дорогие, — сказал я.

— Деньги, деньги, — сказал Черенбел. — Это и следовало ожидать. Ну, разумеется, я заплачу.

Так все и началось; так я начал поставлять флотское имущество. Сначала мистеру Генри и мистеру Черенбелу, потом всей улице. Я поставлял обмундирование; деньги переходили из рук в руки. Я поставлял стальные бочки; деньги переходили из рук в руки. Я поставлял сигареты в блоках и жевательную резинку; деньги переходили из рук в руки. Я поставил парочку стандартных машинок «Ундервуд». Деньги остались у прежнего владельца. Черенбел сказал:

— Фрэнки, я считаю, что искусство само должно служить себе наградой.

Но, видно, оно не хотело служить. На вывеске у Черенбела появилась новая строчка:

А также уроки машинописи

— А также уроки машинописи, Черенбел?

— А также уроки машинописи. Пишущая машинка — не для черных?

Это стало у него шуткой. Мы сидели в его комнате. Стены были увешаны картинками весенней английской природы. Их было много, но не так много, как фотографий хозяина, черно-белых, в сепии, ландринно-цветных. Самое большое его фото висело между меньшими — Черчилля и Рузвельта.

— Беда ваша в том, Черенбел, — сказал я, — что никакой вы не черный.

— Что вы хотите сказать?

— Вы ужасно белый.

— Я не позволю всякому шаромыжнику оскорблять меня.

— Шаромыжнику. Допустим. Но вы не просто белый. Вы англичанин. Все эти лорды и леди, Черенбел. Вся эта джейностиновщина.

— А что тут плохого? Почему я не могу отобразить мир во всем его многообразии?

— Труха. Я подумал, не попробовать ли вам написать об этом острове. Написать о Сельме и Мано, о Генри и об остальных.

— Вы думаете, кто-нибудь захочет читать об этих людях? Эти люди не существуют, понимаете? Для вас, Фрэнки, это эпизод. Маленький Гринвич-Вилледж. Кое-что знаем, грамотные. Трах, трах, тарарах. Весело. А потом вы уезжаете. Это место, слышите, оно нигде. Оно не существует. Люди здесь только рождаются. И все хотят уехать, а для вас это только каникулы. Я не хочу участвовать в этом спектакле вам на потребу. Вы шаромыжник, вы покупаете дружбу. За фасадом любви — богатый дядя, и «я такой же, как вы». Я слышал, как вы заливались о Штатах на дворе у Генри: и про большие кинотеатры с широкими экранами, и про холодильники, большие, как дом, и все до одного там становятся кинозвездами и президентами. А сами всем этим напуганы до чертовой матери. Только и ждете, как бы принять рому да побрататься с добрыми, простодушными туземцами.

Он был прав. Мы непрерывно лепим из опыта вымыслы, чтобы скрасить скуку, чтобы уважать себя. Но мы никогда себя не видим; лишь изредка мелькнет перед нами неискаженное отражение. Он был прав. Я покупал дружбу, покупал приятельство. И гораздо яснее, чем Черенбел, сознавал, в какой сомнительной роли я выступаю на этой улице.

Он показал на портрет Черчилля.

— Что из него вышло бы, по-вашему, родись он здесь?

— Поверните голову вот так, Черенбел. Да, определенно черчиллевское.

— Забавно. Вы думаете, мы бы сегодня про него знали? Работал бы в банке. Служил бы городским чиновником. Ввозил бы швейные машинки и вывозил какао.

Я поглядел на фотографию.

— Вам нравится эта улица. Нравится, как черненькие колотят на заднем дворе по кастрюлям. Нравится Сельма — бедная вабинка, которой некуда деваться. Большое дело, большая любовь. Но она — всего-навсего вабинка, а вы вернетесь домой, и вам не обмануть друг друга. Вам нравится, как мистер Ламберт выпивает утром на ступеньках стаканчик рома и сшивает несколько папок. Потому что мистер Ламберт может выпить утром только один стакан рому и сшить какие-нибудь две-три папки. Вам нравится наблюдать, как Мано готовится к состязанию, из которого ничего не выйдет. Вы смотрите на все это и говорите: «Как мило, как причудливо, вот какой должна быть жизнь». Вы не замечаете, что все мы тут сумасшедшие и сходим с ума все бесповоротное — превращаем жизнь в карнавал.

И карнавал наступил.

В этот год он был разрешен под строгим надзором полиции. Люди из дворов по соседству с Генри составили свои оркестры в обмундировании, которое получили от меня; и маршем прошли по улицам. Генри был Дядей Сэмом; Сельма — императрицей Феодорой; другие девушки — рабынями и наложницами. Тут были морские пехотинцы и просто пехотинцы, летчики ВВС с тихоокеанских атоллов; а в джипе, который тоже пригнал я, стоял мистер Черенбел. Он стоял как изваяние, в фантастически расшитом мундире. Он был в темных очках, курил кукурузную трубку, и левая рука его была поднята в салюте, похожем на благословение. Он не плясал, не раскачивался под музыку. Он был Макартуром и обещал вернуться с победой.

Вечером во вторник, когда улицы кишели великими людьми: Наполеон, Юлий Цезарь, Ричард Львиное Сердце, все шествовали сосредоточенно, — Черенбел был среди них, одетый Шекспиром.

В отношениях, которые установились у нас с Сельмой, бури случались лишь изредка. По совету мистера Генри я утром пошел к ней в магазин. Она меня не признала. Мой приблизительный наряд, на самом деле принадлежавший Генри, привлек критические взгляды и вызвал много критических замечаний о повадках американцев. Признательность она выразила позже: ей было приятно, что я посетил ее в столь зябкое и пресное время — на другое утро.

В домах Генри, как я уже сказал, по-видимому, действовали свои особые правила. Это был клуб, место собраний, свиданий, пристанище. Сюда тянулась самая разная публика. Сельма принадлежала к тому типу молодых островитянок, которые переходят от связи к связи, от мужчины к мужчине. Она боялась замужества, потому что замужество для девушки из народа было полно опасностей и означало быстрый упадок. Она чувствовала, что если полностью отдастся одному человеку, то потеряет власть над ним и ее красота станет бесполезным, напрасным даром. Она говорила:

— Гуляю иногда, смотрю на них и думаю, что для какой-то девочки это животное — господин и хозяин. Он. Он не любит кукурузных хлопьев. Он не любит ром. Он то, он се.

Работа в магазине и покровительство Генри обеспечивали ей независимость. Терять ее она не хотела; шикарной жизнью не прельщалась. Она могла без конца рассказывать о знакомых девушках, которые нарушили законы своего сословия и вышли замуж за посетителей; и тут для них начиналась черная жизнь — и без свободы, которую они отдали, и без почтенности, которая есть свобода от борьбы за существование и должна была бы прийти с замужеством. Итак, мы сошлись, заключив маленький пакт.

— Запомни, — сказала она, — ты свободен, и я свободна. Я свободна делать, что мне хочется, и ты — то же самое.

Навязчивость проявлял я один. Пакт был для меня нелегкий. Я знал, что эта свобода в любой день может включить в себя либо Черенбела, стеснительного перевоспитателя, который держится пока в тени, либо проповедника в белом балахоне, которого мы звали Попом. Оба по-прежнему не скрывали своего интереса к Сельме.

Однако вначале, когда мы поселились на этой улице, в маленьком доме с жалюзи — а в те дни можно было купить дом за полторы тысячи долларов, — мы встретили противодействие не этих людей. Нет, не они стали нам поперек дороги, а миссис Ламберт, соседка Генри, жена человека в хаки, который выпивал по утрам стаканчик рому и выражал свой восторг и страдание в рифмах.

Эта миссис Ламберт меня удивила. Я не раз встречал ее на улице, но никак не связывал с мистером Ламбертом. Мистер Ламберт был черный, а миссис Ламберт — белая. Лет ей было около пятидесяти, и вела она себя как все на улице. Отчасти я сам был виноват, что она меня невзлюбила. Из-за меня перед Ламбертами замаячили деньги, благодаря мне они приобрели на склоне дней положение, которое можно сохранить, а можно и потерять.

Мистера Ламберта взволновал бум, охвативший всю улицу. Формулировка принадлежала Ма Хо, который держал на углу бакалею. Ма Хо стал расширяться и в дополнение к торговле открыл кафе, где люди с базы и местные люди сидели на высоких табуретах, ели сосиски и пили кока-колу и где, ожидая угощения, собирались дети с близлежащих улиц.

— Грубо говоря, — объявил Ма Хо, любивший поговорить, — сейчас у нас происходит бум. — Из всех слов только «грубо говоря» и «бум» были произнесены вполне отчетливо. Каждую фразу он начинал с «грубо говоря»; остальное понять было очень трудно. Тем не менее он всегда был занят беседой с каким-нибудь слушателем поневоле.

В его бакалее висели портреты Чан Кайши и мадам Чан Кайши… Еще там висели иллюстрированные календари разных сроков давности — с пастельными китайскими красотками, томными или игривыми, на фоне упорядоченных камней и дисциплинированного бурьяна, живописных птичек и водопадов, изливавшихся, как масло, — неуместные в магазинчике с щербатым прилавком, раскрытыми мешками муки, сахаром в мешках цвета хаки, открытыми железными банками красного жидкого сливочного масла. Эти картинки были как мечты о другом мире; Ма Хо и в самом деле не собирался оставаться на острове. Если вы заводили с ним беседу — особенно в тех случаях, когда были без денег и рассчитывали на небольшой кредит, — то на вопрос: «Ну, по-прежнему уезжаете?» — он отвечал: «Грубо говоря, годика через два — четыре».

Его потомство существовало на улице отдельно: построившись в форме маленького аккуратного крокодильчика, где каждый ребенок был вооружен аккуратной сумочкой и аккуратным пенальчиком, они невозмутимо направлялись утром в школу и так же невозмутимо возвращались после занятий, словно ничто не коснулось их за целый день и ничто не могло запачкать. Утром задняя дверь бакалеи отворялась и выпускала детей; во второй половине дня задняя дверь отворялась, чтобы проглотить их обратно; и больше их не было слышно, и больше их не было видно.

Бум затронул Ма Хо. Он затронул миссис Ламберт. Однажды вечером мистер Ламберт в своем костюме хаки нанес мне очень официальный визит и сделал предложение.

— Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, — сказал он. — Мы с миссис Ламберт поразмыслили и считаем, что вы подвергаете себя ненужному риску при доставке этих… как бы мне поточнее выразиться?.. этих продуктов нуждающимся нашего бедного острова.

Я сказал:

— До сих пор все обходилось. Вы бы видели, сколько добра мы выбрасываем.

— Не поймите меня превратно, — сказал он. — Я не порицаю вас за то, что вы делаете. Но мою супругу особенно волнуют грузовики. Ей кажется, что если они выезжают с этими продуктами, а потом приезжают обратно, то не исключена возможность, что их осмотрят оба раза.

— Понял вас. Спасибо, мистер Ламберт. Значит, миссис Ламберт считает, что грузовик мог бы, например, уехать с базы и не вернуться?

— Миссис Ламберт считает, что так безопасней. У миссис Ламберт есть родственник, который знает все, что можно знать о грузовиках и вообще об автомобильном транспорте.

Я помолчал, прикинул, чем это чревато.

Мистер Ламберт не выдержал тона. Он сделался фамильярным. У всех обитателей улицы были две манеры поведения, одна — чрезвычайно официальная, другая — непринужденная и шутливая.

— Слушайте, — сказал мистер Ламберт. — Грузовик приезжает на базу — начинаются всякие расспросы. Остается здесь — десять против одного, что о нем вообще забудут. Вы, ребята, владеете целым миром.

И однажды вкатился во двор к мистеру Ламберту грузовик; через две недели или около того, когда грузовик оттуда выкатился, его было не узнать.

— Аренда, а по-вашему ленд-лиз: подарено, так не ленись, — в восторге заметил мистер Ламберт. Этот самый грузовик у мистера Ламберта арендовали подрядчики на базе. Подрядчики выделили шофера и хотели, можно сказать жаждали, чтобы грузовик работал в две смены.

— Мы получаем двадцать долларов в день, — сказал мистер Ламберт. — Какой успех, мой друг, какой успех! Какая радость этот грузовик для всех!

Надо ли говорить, что успех этот он делил со мной?

Тем не менее миссис Ламберт все еще оставалась фигурой заднего плана. Фигура в окошке с занавесками; некто, деловито шагающий в магазин. Не та, с кем случается поговорить. Она так и не вошла в жизнь улицы.

— Вот человек, которому ты отравил старость, — сказал Генри. — Понимаешь? Она ведет себя так, как будто они купили этот грузовик. По-моему, это добром не кончится.

Двадцать долларов в день минус комиссионные и бензин. Деньги липли к деньгам; и вот в один прекрасный день рабочие окружили дом мистера Ламберта, как муравьи — дохлого таракана. Вся улица вышла поглазеть. Дом, деревянный и маленький, был поднят со свай. Парадная дверь с вывеской «Мистер У. Ламберт, переплетчик» распахнулась и хлопала, пока дом переносили на задний двор, чтобы поставить там не на сваи, а на голую землю. Рабочие отметили свое достижение стаканчиками рома. Улица — приветственными криками. Но тут мы увидели, что сквозь толпу проталкивается мистер Ламберт. Он шел с таким видом, как будто ожидал услышать известие о чьей-то смерти. Он увидел сваи; он увидел свой дом на земле; и он сказал:

— Мой дом! Мой дом на землю сел, о, незадача! Зачем мне дача! Где дом был, нынче свай унылый строй; торчат, как фиги, из земли пустой. — Он ушел и отправился к Ма Хо. Он напился пьян; он обращался в стихах ко всем. Привычка вкоренилась. Нам показалось, что он так и остался пьяным до самой смерти.

Генри сказал:

— Жила-была бедная девушка, — сейчас это в самом деле походило на сказку, — и родители ее, этой миссис Ламберт, были с Корсики. Жили себе там, наверху, в какаовых долинах под вечнозелеными деревьями. Времена были трудные. Какао и подарить было некому. А у Ламберта — место на казенной службе. Посыльный. Форма, постоянное жалованье, пенсия по старости, и никто тебя не уволит. Сыграли свадьбу там же, в горах, — зеленые деревья, красные цветочки. Счастье! Жили-были, не тужили. Молочная речка, какаовые берега. Гензель и Гретель. А потом жизнь стала помаленьку их догонять.

Сваи посшибали, и на месте старого деревянного дома стал подниматься дом из узорчатых бетонных блоков. Я видел, что дом будет как сотни других в городе: три спальни с одной стороны, веранда, гостиная и столовая с другой стороны, веранда сзади.

И без крылечка, где сидел бы по утрам мистер Ламберт со стаканчиком рома и приветствовал нас, прохожих. Старый дом продали; разобрали — рама за рамой, жалюзи за жалюзи, — и покупатель собрал его где-то далеко, в деревне. И не стало по утрам мистера Ламберта. Он уходил со двора рано. В своем хаки он был покож на рабочего, который отправляется на полную смену. Мы часто видели его с Мано. Мано, скороход со двора Генри, после утренней тренировки надевал форму посыльного, тоже цвета хаки, и шел в свое правительственное учреждение. Костюмы у них были одинаковые, но пару они составляли несуразную: Мано — поджарый и спортивный, мистер Ламберт — спозаранку нетрезвый и нетвердо стоящий на ногах.

Мистер Ламберт прирабатывал на стороне. В дни спортивных соревнований, бегов, футбольных и крикетных матчей он открывал ларек. Торговал он отвратной сладкой жидкостью собственного производства. В эти дни он появлялся не в обычном своем пробковом шлеме, а обвязавши голову платком. Звонил в колокольчик и выкрикивал рекламные стишки, зачастую совершенно бессмысленные: «Зритель! Зритель! Где ты друг? А я тут! Тук-тук-тук!» Иногда он показывал на ядовитую лохань, где в красной жидкости плавали льдинки, и призывал: «Заходи! Забегай! Заскочи! Залетай! Заползай! Заворачивай!»

Таким был мистер Ламберт в более счастливые времена. Теперь, когда дом переживал упадок, он, кажется, и с ларьком распрощался. Но он подружился с Мано и из верности другу объявил, что придет на соревнования с его участием.

Генри сказал:

— Его хозяйке это не нравится. Когда старый черный муж, перевязавши голову платком, скачет и звонит в бубенчик, ее это вроде роняет — тем более у ней новый дом строится. Она говорит: еще раз пойдешь туда и будешь звонить — между нами все кончено. Построят дом — она его на порог не пустит.

Так что мы переживали и за мистера Ламберта, и за Мано. Во второй половине дня мы часто отправлялись с Мано в большой парк и сопровождали его на велосипедах, чтобы помочь ему избавиться от нетерпеливости, — из-за нее он бегал на состязаниях по ходьбе, и его дисквалифицировали.

Генри сказал:

— Фрэнки, по-моему, ты принимаешь Мано слишком близко к сердцу. Следи за собой. Смотри, что ты сделал с миссис Ламберт. Знаешь, мне кажется, если люди говорят, что они хотят что-то сделать, это вовсе не значит, что они на самом деле хотят. Если люди говорят, что хотят что-то получить, и мы помогаем им получить это, мне кажется, мы причиняем им одни неприятности. Некоторые смотрят на черного и видят только черного. Ты смотришь на бедного и видшйь только бедного. Ты думаешь, что он хочет только денег. И между прочим, очень ошибаешься.

Однажды, выезжая из парка следом за Мано и обогнав по пути крокодильчик детей Ма Хо, мы с ужасом увидели, что на тротуаре, как мертвый, лежит мистер Ламберт. Он не был мертв; мы вздохнули с облегчением. Он был просто пьян — но это только так говорится, что «просто». Сельма побежала к миссис Ламберт и вернулась с холодным ответом: «Миссис Ламберт говорит, чтобы мы не портили себе кровь из-за этого лоботряса».

Генри сказал:

— Все наши заботы о Ламберте ему не впрок. Я бы сказал, что миссис Ламберт относится ко всем нам недружелюбно, очень недружелюбно.

В эту минуту мистер Ламберт отчасти очнулся и сказал:

— Они говорят, я черный. Но это не так, друзья. Я никакой не черный — шотландец я.