Флаг над островом (сборник)

Генри сказал:

— Между прочим, это не так уж смешно. Его дед был большим человеком, большим землевладельцем. До войны даже ходил слух, что по какому-то наследственному праву мистер Ламберт — законный вождь шотландского клана.

Дом строился. Наступил день состязаний. Мано ужасно нервничал. С приближением старта у него даже сделался испуганный вид. Это озадачивало, потому что я всегда считал его человеком отрешенным, безразличным к успеху, неудаче, поощрению.

Генри сказал:

— Ты знаешь, Мано никогда не читает газет. Вчера по дороге ему взбрело в голову заглянуть в вечернюю газету, он посмотрел гороскоп и прочел: «Сегодня вы вознесетесь».

— Так это хорошо, — сказал я.

— Он перепугался. Дикое какое-то слово для газеты, Мано стал думать о боге и вратах, значит, царства.

Когда мы отправились на стадион, Мано был очень напуган. Мистера Ламберта мы нигде не встретили и решили, что он тоже напуган — женой — и, чтобы не уронить достоинства, на время куда-то скрылся. Но когда соревнования начались и Мано отправился в путь — а путь был длинный, и вы должны представить себе, как он шагает и шагает, а в это время происходят разные другие состязания, никак друг с другом не связанные, так что в итоге возникает картина многофигурного и напрасного неистовства, — когда Мано отшагал уже порядочный кусок, мы услышали звон колокольчика. Для нас он звучал погребальным колоколом.

— Мано сегодня не побежит, Мано сегодня взойдет на небеса.

Экзальтация была не только на лице мистера Ламберта, в его словах и звоне колокольчика. Она сказалась и в его наряде.

— Во мне шотландской крови порция. Вот мое последнее слово — надел юбку горца я. — И дальше пошли его всегдашние стишки.

И Мано не побежал. Он дошел и выиграл. А мистер Ламберт звонил в колокольчик и выкрикивал:

— Мано сегодня не побежит. Сегодня он придет в объятия господа.

Мы все потрудились для победы Мано. Победа пришла, но нам она показалась нежданной. Сам Мано был ошарашен. Он не принимал поздравлений. Мы и не поздравляли. Мы поискали мистера Ламберта, но не могли его найти. И с ощущением двойного и глубокого непорядка в том, что было устроено и налажено, мы отправились домой. На вечеринку. Она вылилась в нечто большее. Мы не заметили, когда нас покинул Мано.

Позже, ночью, мы набрели на пьяного мистера Ламберта, который валялся на тротуаре. Он сказал:

— Из грязи вытащил ее, дал ей хлеб и дал жилье. И в благодарность — опозорен. Нет, белый — бел, а черный — черен.

Мы отвели его к дому. Генри зашел к миссис Ламберт. Но напрасно. Она отказалась пустить мужа в дом. Она отказалась выйти к нему.

— Ходу нету мне теперь домой. Смотрите же, друзья, мой танец гробовой.

На другой день у нас были двойные похороны. Мано сделал то, что многие на острове делали до него. Он пошел купаться, заплыл далеко в синее море, откуда не было возврата.

— Знаешь, — сказал Генри, когда мы шли на кладбище, — беда Мано в том, что у него никогда не хватало храбрости. Он не хотел быть скороходом. Он хотел быть бегуном. Но у него не хватало храбрости. Поэтому, когда он выиграл соревнование по ходьбе, он пошел и утопился.

В похоронной процессии шел почтальон Альберт. Он сказал:

— Новость, Фрэнки. Черенбелу вернули еще одну книгу.

Черенбел услышал. Он сказал мне:

— Вы во всем виноваты. Вы заставили меня писать про это. Как я пал. Кому захочется читать про наш остров?

Я сказал:

— Когда-то вы были насквозь белый, и это была неправда. Теперь вы пытаетесь стать насквозь черным, и это тоже неправда. На самом деле ваш оттенок — сероватый, Черенбел.

— Ура мне, если воспользоваться вашим выражением. Этот остров — нигде. На этот остров приезжают только умирать. Но я не Мано. Меня вам не убить.

— Черенбел, старая вы дева, я вас люблю.

— Старая дева? Кто вам сказал?

— Мы одного поля ягоды.

— Фрэнки, зачем вы пьете? Ведь это только тоска по сладкому.

А я сказал ему:

— Милый мой, зачем вы плачете? Ром — порождение сладкого. Какое сладкое слово — сладкое. Я люблю, когда от меня сладко пахнет. Люблю, чтобы сладость сочилась из моих пор.

И в траурной процессии, которая расстраивала уличное движение, снимала с прохожих шляпы и омрачала их лица, я плакал по Мано, по Ламберту и по себе, оплакивал свою любовь к сладкому; а Черенбел оплакивал нас и свою девственность. Мы шли бок о бок.

Сельма сказала, что Генри прав.

— Хватит тебе вмешиваться в чужие жизни. Люди хотят не того, что ты думаешь.

— Верно, — сказал я. — С нынешнего дня начинаем жить тихо.

Тихо. Сколько значений у этого слова. Тихо — утро, например, после свидания, тихо — очки у меня на носу, тихо — в уголке трезвенника. Теперь я был типом. Я получил свидетельство. Сладкое смягчало меня. Во дворе у Генри, в доме у Сельмы, на песке укромной бухты за холмами, целебной бухты, где островитяне прятались от радости и печали.

Поп обличал нас, меня, все яростнее. А Черенбел за хлопающими занавесками своей залы в симпатическом раже бил по клавишам машинки.

И вот однажды, туманным похмельным утром, я нашел на крыльце маленький гробик, а в гробике — изувеченную куклу моряка и игрушечный венок.

Все подошли посмотреть.

— Примитивно, — сказал Черенбел. — Отвратительно. Это нас позорит.

— Попа работа, — сказал Генри.

— Я же говорила, чтобы ты меня застраховал, — сказала Сельма.

— Ах, вот какие у него приемчики?

Генри сказал:

— Поп относится к своей работе серьезно. Вот понять бы только, какая у него работа. Не пойму, то ли он проповедник, то ли страховой агент. По-моему, он и сам не понимает. Видно, у него это как-то сочетается.

По правде говоря, эти гробики на крыльце у Сельмы меня расстраивали. Они продолжали появляться, и я не знал, что делать. Сельма все больше и больше нервничала. То она говорила мне, чтобы я забрал ее с собой; то говорила, чтобы я сам убрался. Еще она предлагала умиротворить Попа, а для этого застраховаться.

— Умиротворить Попа? По-моему, это не то слово. Генри, ты слышишь?

Генри сказал:

— Я тебе вот что скажу про страховку. Не знаю почему, но кажется, на острове она становится светским мероприятием. Как душ принять, как образование получить, как жениться. Теперь, если ты не застрахован, ты в глаза смотреть не можешь людям. Все считают, что ты беден, как церковная крыса. Да погляди. Вон он сам идет.

К нам шел Поп, в костюме, с виду очень веселый и совсем не злой.

— Заглянул по случаю небольшого праздника, — сказал он.

Сельма оробела, и трудно было понять, чем это вызвано — костюмом ли Попа, гробами или же его величественными манерами.

— Что празднуем? — сказал я. — Похороны?

Он не смутился.

— Новую должность, Фрэнки, новую должность. Больше денег, понимаете? Больше комиссионных, выше жалованье. Фрэнки, вы говорили, что живете в Штатах? Ну так ждите меня там. Могу отправиться со дня на день. Так говорят мои начальники.

Я сказал:

— Безумно буду рад вас видеть.

— Знаете, — сказал он, — в страховом агентстве у меня чудесная репутация. Но эти местные… — тут он задрал бороду, почесал кадык, скосил глаза, — но эти местные, понимаете, трясутся над деньгами. И вот является, понимаете, эта новая компания, и, конечно, спрашивает про меня. Я к ним не являюсь. За мной посылают. Прихожу к ним, и меня, понимаете, встречают, как бога. Притом, скажу я вам, там черт знает сколько белых. И я, понимаете, в этой компании был как… ну, как вам сказать?.. плейбой, прямо как плейбой. И смотрите, как мне повезло, какая привалила удача. Что я главное-то хочу отпраздновать? Вы знаете, сколько лет я упрашивал Ма Хо застраховаться. И знаете, что он, Ма Хо, не хотел страховаться. В Китай, говорит, поеду, к супу вантон да к Чан Кайши. Так вот, начиная с нынешнего дня он застрахован.

Генри спросил:

— Врач его смотрел?

Я сказал:

— Грубо говоря, понимаете, этот человек, по-моему, болен хуже некуда.

— Смотрел его врач, смотрел, — сказал Поп.

— Он ходил к врачу, — спросил Генри, — или врач к нему?

— Да что вы о таких пустяках волнуетесь? Что, вы не знаете этих китайцев? Дай им свой магазинчик, и они просидят там до страшного суда. Здоровая жизнь, понимаете.

Генри сказал:

— Ма Хо мне рассказывал, что, когда приехал на остров в двадцатом году и корабль вошел в бухту, а он выглянул и увидел только мангры, он заплакал.

Сельма сказала:

— Не представляю, чтобы Ма Хо плакал.

Генри сказал:

— А мне кажется, он с тех пор только и делает, что плачет.

— Грубо говоря, — сказал я, — с гробами покончено, а?

— Да не услышу я больше о смерти, — сказал Поп опять богослужебным голосом. Он расхохотался и хлопнул меня по спине.

И в самом деле, на крыльце у Сельмы больше не появлялись гробики с мертвыми матросами и игрушечными венками.

Как-то, недели две спустя, я постучался к Сельме.

— Сегодня гроб не нужен, мадам?

— Сегодня нет, спасибо.

Сельма увлеченно занималась своим домом. Маленький домик весь блестел и пропах разнообразными политурами. На стенах висели картинки в паспарту, а на мраморных трехногих столиках, к которым у Сельмы была слабость, стояли комнатные цветы в горшках и латунных вазах. В тот день она показала мне обновку: туалетный столик с мраморной крышкой, фаянсовой чашей и кувшином.

— Тебе нравится?

— Очень мило. А он тебе нужен?

— Я всю жизнь такой хотела. У тети всю жизнь такой был. Я не буду им пользоваться. Хочу только смотреть на него.

— Прекрасно.

Немного погодя я сказал:

— Что ты намерена делать?

— Как — делать?

— Ну, война не вечно будет длиться. Я не могу жить здесь вечно.

— Ну, как говорит Черенбел, ты вернешься домой, мы останемся здесь. Не плачь по мне, и я… — она обвела рукой комнату и небогатое свое имущество, — и я не буду плакать по тебе. Нет, это неправильно. Давай немного поплачем.

— Я вижу, — сказал я, — что ты увлеклась стариком Черенбелом. Он тебя заговорил, Сельма. Позволь тебя предупредить. От него не будет толку. Такие мужчины опасны.

— Только не Черенбел. Честно говоря, я его немного боюсь.

— Больше, чем Попа?

— Попа я совсем не боюсь, — сказала она. — Знаешь, мне всегда казалось, что Поп владеет языком, как ученый и воспитанный человек.

Я стоял у окна.

— Интересно, что ты теперь скажешь.

Поп бежал по улице в костюме и причитал:

— Слушайте, слушайте. Ма Хо помер, Ма Хо помер.

А из домов нараспев откликались: