Флаг над островом (сборник)

И с наклейки на горлышке на меня зарычал бульдог. Вместе с портером явились двое, одетые как калипсяне в туристских проспектах, как калипсяне на горке перед отелем.

— Позвольте мне приветствовать джентльмена на нашем живописном острове. КУЛЬТУРА.

Я крикнул:

— Пошли вон.

Она немного занервничала; неуверенно кивнула кому-то у меня за спиной и сказала:

— Все в порядке, Перси. — Потом мне: — Почему ты их гонишь?

— Они меня смущают.

— Как так смущают?

— На самом деле их нет. Смотри, моя рука сквозь них проходит.

Человек с гитарой загородился рукой; моя рука прошла сквозь него.

Песня продолжалась: «Ну и пусть, ну и пусть, у господина от водки грусть».

— Боже!

Когда я отнял от лица ладони, передо мной была рука с кольцом. Рука берущего.

Я заплатил; я выпил.

На возвышении толстая белая женщина — приступила к простенькому танцу. Я не мог на это смотреть.

— Что с тобой?

И когда женщина сделала движение, чтобы избавиться от остатков своего туалета, я встал и крикнул: «Нет!»

— Ну почему — большой мужчина, а так меня позорит?

Человек с палкой, который сидел на верхней ступеньке, подошел к нашему столу. Он обвел рукой комнату, картины, изображавшие стил-бенды[7] и женские пляски на золотом песке, и указал на объявление:

Посетителей просят воздерживаться от непристойных и оскорбительных жестов. Приказ министерства общественного порядка и образования

— Все в порядке, Перси, — сказала девушка.

Перси мог только показывать руками. Из-за стального оркестра о разговорах не могло быть и речи. Я сел.

Перси отошел, а девушка ласково сказала:

— Сядь и объясни мне, почему тебя все смущает. Зачем же тогда вы, туристы, сюда ездите? — Она поманила официантку. — Я хочу жареную цыпу.

— Ни черта подобного, — сказал я. — Никаких жареных цып.

В этот миг стальной оркестр смолк, и мои слова разнеслись по всему залу. Японские матросы — мы видели их траулеры в гавани — подняли головы. Американские летчики подняли головы. Перси поднял голову.

И в тишине девушка крикнула на весь зал:

— Его тут, видите ли, все смущает, какой вредный. — Она встала и показала на меня. — Он по всему свету ездит. А я только жареную курицу попросила.

— Фрэнк, — прошептали мне.

— Леонард, — прошептал я в ответ.

— Слава богу, наконец-то я вас разыскал. Ну и набегался же я. Сколько баров обошел, сколько баров! Какие красивые имена, какие интересные люди, которым я должен помочь, дать деньги. Иногда трудновато разобрать имена. А люди, знаете, это неправильно толкуют. Я за вас беспокоился. Синклер тоже за вас беспокоился.

Синклер сидел за столиком поодаль, спиной к нам, пил.

В клещах между Леонардом и требованием жареной курицы я заказал жареную курицу.

— Знаете, — доверительно сказал Леонард, — куда нам надо, по-моему, пойти — это в «Кокосовую рощу». Судя по всему, это потрясающее место, как раз такое я искал. Вы знаете его?

— Я знаю его.

— Так слушайте, может быть, прямо и пойдем, все трое?

— В «Кокосовую рощу» — ни за что, — сказала девушка.

Леонард пояснил мне:

— Я имел в виду вас, себя и Синклера.

— Чего ты имел? — Она встала и наклонила над головой Леонарда бутылку портера, видимо собираясь вылить. Она позвала: — Перси!

Леонард в покорном ожидании закрыл глаза.

— Я на минуту, Леонард, — сказал я и сбежал по ступенькам вместе с девушкой, которая все еще держала бутылку пива.

— Почему это тебе вдруг загорелось?

— Не знаю, но ты лови удачу.

Открытая дверь машины перед подъездом словно приглашала. Мы влезли, дверь за нами захлопнулась.

— Мне надо скрыться от этой парочки. Они сумасшедшие, совсем сумасшедшие. Ты даже не подозреваешь, от чего я тебя спас.

Она посмотрела на меня.

И началось: откуда-то выходили мимо столиков; чьи-то косые взгляды; отказывалась пройти сто метров до отеля; такси за два доллара; неметеные цементные ступени; тускло освещенные комнаты; мебель из дешевого дерева; аляповатые календари на стене — насмешка над плотью, насмешка над желанием; голубой мандраж телевизионных экранов; Гари Попленд — на этот раз с последними известиями об урагане; неуместная чинность хрустальных горок; видавшая виды кровать.

И в минуты прояснения — телефон: квак, щелк.

И началось. Бары, отели, беспредметные разговоры с девушками. «Как вас зовут? Откуда вы приехали? Чего вы хотите?» Напитки; разбухание в животе; затхлый вкус островных устриц и соуса с красным перцем; безвоздушные комнаты; корзины для бумаг; белые умывальники, напоминающие распростертому на затхлой кровати о больницах, лекарствах, операциях, о жаре, горячке.

— Нет!

— Да я до тебя даже не дотронулась.

Надо мной глупое лицо, бедное тело предлагает свои прелести, лишенные прелести. Бедное тело; бедная плоть; бедный человек.

И снова неразбериха. Я, наверно, что-то сказал. Женщина воет, ее оскорбили, созывает добрых людей, и некрашеная деревянная лестница летит навстречу гулко. Потом среди шпалер и роз, десятков призрачно-белых роз, лает собака, рычит. Оскорбленное черное тело стало белым от обиды. Те же крики, тот же призыв к мести. По проходу, между стульями, между сотнями и сотнями полностью одетых мужчин в очках, с блокнотами и карандашами, тело гонится за мной. Другой вход, другой кафельный коридорчик; другая скромная дощечка:

Курсы живописи Парижская натурщица (Вход бесплатный)

И урывками — Леонард: сцены, как из пасьянсов фантазии, — человек, которому надо подарить миллион долларов, Волшебный Дудочник, шествует, словно у меня во сне, перед процессией стальных оркестрантов, певцов, женщин, вымогающих у него деньги. Он шел во главе, с кроткой, ошалелой улыбкой.

День потух, ночь двигалась скачками, глотками часов. Мудрыми, терпеливыми мордами смотрели освещенные циферблаты.

Бар пах ромом и уборной. Через дыру в проволочной сетке мне протягивали пиво, сдачу бумажками и серебром. Меня схватили за правую руку, и черное лицо, которое я разглядывал — пора за порой, волос за волосом, — с угрожающей, насмешливой, страшной улыбкой говорило: «Сдачу оставь мне, ну».

Неразбериха. Мелькание лиц, скорее любопытствующих, чем враждебных. Спотыкаюсь, ударяюсь; мокрый пол; слышу свой крик: «Не надо!» — и многократное эхо ответной фразы: «В другой раз ходи с деньгами».

И на тихой улице, возле пустынной площади — полночь, час Золушки, — я сижу на тротуаре, с ясной головой, свесив ноги в канаву, сосу апельсин. Надо мной старая дама в соломенной шляпе, освещенная желтым, чадным пламенем коптилки. На телевизионном экране в витрине магазина — Гари Попленд и квартет Ма Хо, немо неистовствующие за зеркальным стеклом.

— Лучше? — сказала она.

— Лучше.

— Эти нынешние — у них никогда ничего нет, они только хотят.

— Чего они хотят?

— Что у тебя есть. Смотрите.

Голос был ложноамериканский:

— Что-нибудь надо, старик?

— А что есть?

— Есть белые, — сказал таксист. — Есть китаянки, есть португалки, есть индуски, есть испанки. Черных не спрашивайте. Черных мне не надо.

— Вот и правильно, мальчик, — сказала старая дама. — Будут от греха подальше.

— Мне сейчас ни черных, ни белых не надо.

— Я так и подумала, — сказала апельсиновая дама.

— Тогда вам надо в «Кокосовую рощу», — сказал таксист. — Очень культурно. Старые стрелки все туда ходят.

— Вас послушать — веселое место.

— Понимаю, о чем вы. Культура — дело хорошее, но недоходное. А меня спросить — так это одна сплошная провокация. Одежек, гадость, — кот наплакал, а рукам работы — только хлопать. Старые стрелки, они как? — душа просит, а плоть немощна.

Кажется, это про меня. По зрелом размышлении я склоняюсь к «Кокосовой роще».

— А еще я хотел сказать, они вас так не пустят, старик. Поглядите на себя.

— Не пойму, я что-то потерял нить ваших рассуждений. Вы хотите, чтобы я туда поехал?

— Ничего я не хочу. Я просто заметил, что вас туда не пустят.

— Попробуем.

— В этих культурных шалманах, знаете, здоровые вышибалы.

Мы поехали по безлюдным улицам, где то и дело вспыхивали неоновые ГОРДОСТЬ, ТРУД, КУЛЬТУРА. Автомобильный приемник поймал ночные известия. Потрясающие известия — судя по тому, как их подали. Затем последовало сообщение о скорости ветра, температуре и об урагане, который еще маячил где-то там.

— Теперь поняли, про что я говорил? — сказал таксист, когда мы остановились.

— Он изменился, — сказал я. — Раньше это был обыкновенный дом. Знаете, деревянные дома с высокой крышей и резными карнизами?

— A-а, старинные. Мы их все сносим. Не думайте, что таких много осталось.

Дом Генри был новый и прямоугольный, сплошное стекло. За стеклом — растения в горшках; за ними — жалюзи. Рваный камень стен, утопленные швы, тяжелая стеклянная дверь, тяжелая еще и от рекомендаций, данных разными клубами и туристскими агентствами, — как чемодан путешественника былых времен. А за дверью — вышибала.

— Здоровый, а? — сказал таксист.

— Крупный мужчина.

— Хотите попытать счастья?

— Может быть, попозже. А сейчас езжайте-ка не торопясь по улице.

Вышибала провожал нас взглядом. Я оглянулся; он продолжал смотреть на меня.

Но как же я мог забыть? Напротив «Кокосовой рощи» — что? Я поглядел. Я увидел.

Министерство общественного порядка и образования. Университетский колледж. Отделение художественной литературы. Директор X. Д. Ч. Бел. Телегр. Олимп.

— Ничего, что мы медленно едем? — спросил я водителя.

— Ничего, я часто работаю на похоронах, когда не вожу по девочкам.

На улице теперь — никаких перевернутых урн; никаких застенчиво мародерствующих псов-отщепенцев. Улица, по которой мы ехали, как с чертежа архитектора Над опрятными новыми зданиями мотались кроны деревьев. Ветер был крепкий; неслись тучи, черные с серебром. Мы остановились на перекрестке.

— Супермаркет, — показал шофер.

— Супермаркет.

Чуть дальше беспокойство мое развеялось. Где я ожидал и боялся увидеть дом, был пустырь. Я вылез из машины и пошел посмотреть.

— Чего вы ищете? — опросил таксист.