Флаг над островом (сборник)

— Девушка, девушка, я хочу ее купить. — И, расстреливая пальцем титул за титулом: — И эту, и эту, и эту, и эту.

Он был не одинок. Туристов умело направляли к полке.

— Туземный автор.

— Не произносите этого слова.

— Наверно, уйма местного колорита.

— Выбирайте выражения.

— Смотрите, он нападает на нас.

— Нет, он просто нападает на туристов.

Группа двинулась дальше, почти очистив полки. Я купил все книжки X. Д. Ч. Бела. Продавщица сказала мне:

— Туристы обычно хватаются за «Ненавижу», а мне больше нравятся романы. Они согревают душу.

— Добрый честный секс?

— Нет, расовые отношения.

— Извините, мне нужен другой язык.

Я надел очки и прочел посвящение на одной книжке: «Автор выражает благодарность фонду Хаакера, чья щедрая поддержка помогла ему воплотить свой замысел в книгу». В другой книжке благодарность выражали фонду Стоквела. Мой приятель — он на глазах превращался в приятеля, — держа свои книги под мышкой, заглядывал в мою.

— Вот видите. Они все за ним гоняются. Он и глядеть на меня вряд ли захочет.

Нам преподнесли маленькие бутылочки с ромом — подарки от разных фирм. Проспекты и брошюрки, фотографии и карты со стрелками и крестиками знакомили нас с красотами острова, теперь полностью обследованного картографами. Девушка была особенно приветлива, рассказывая о достопримечательностях.

— Тут у вас грязевые вулканы, — сказал я. — Это довольно любопытно. Но в проспектах не обозначено, где теперь лучший публичный дом?

Туристы уставились. Девушка позвала: «Мистер Филлипс». А мой приятель взял меня под руку, улыбнулся, как ребенку, и сказал:

— Ого, кажется, мне придется за вами присматривать. Я знаю, каково это, когда тебя закрутит.

— Знаете, охотно вам верю.

— Меня зовут Леонард.

— Меня — Фрэнк, — сказал я.

— Уменьшительное от Франкенштейна. Не обращайте внимания, это я пошутил. А видите вон моего друга — он к нам спиной? Это Синклер.

Синклер стоял к нам спиной, изучая измученную живопись — черный берег под грозовым небом.

— Только Синклер не станет с вами разговаривать — особенно после того, как я разговаривал с вами.

В бурлящем зале мы были тремя неподвижными точками.

— Почему Синклер не станет со мной разговаривать?

— Ревнует.

— Ура вам.

Я удрал от него к такси.

— Эй, вы уж теперь не теряйтесь. Я за вас беспокоюсь, помните?

Под деревянной аркой с надписью ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА НАШ ЖИВОПИСНЫЙ ОСТРОВ таксисты, чинные, в темно-серых брюках, белых рубашках, некоторые даже при галстуках, вели себя как люди, сведенные с ума радиопризывами к вежливости. Они накинулись на туристов — легкую добычу в карибских ситцах, разрисованных пальмами, тростниковыми хижинами и танцовщицами в юбках из листьев. Казалось, тропики существуют только у них на спинах; когда они влезали в такси, тропики скрывались вместе с ними.

Мы выехали на проспект, застроенный стеклянными зданиями, барами с кондиционированным воздухом и заправочными станциями с забористой рекламой. На каждом углу висел лозунг: ГОРДОСТЬ, ТРУД, КУЛЬТУРА. Над таможней — флаг. Незнакомый: желтое со, лице с лучами над голубыми волнами моря.

— Куда вы девали британский?

Таксист ответил:

— Его сняли, а прислали этот. По правде сказать, мне больше нравился старый Юнион Джек. Нет, поймите меня правильно, я говорю про сам флаг. Присылают нам эту, я извиняюсь, штуковину и подслащивают ее старинной трепотней насчет червленого, лазоревого, перевязей и прочего. Подслащивают; но мне больше по вкусу старый Юнион Джек. То, я понимаю, был флаг. А это — вроде что-то выдуманное. Знаете, вроде иностранных денег.

Когда-то остров казался мне бесфлажным. Юнион Джек, конечно, присутствовал, но это было неубедительное самоутверждение. Остров парил без привязи, и, если угодно, вы могли явиться туда с собственным флагом. Ежедневно при заходе солнца мы спускали у себя на базе наш звездно-полосатый; играл горн, и по всему городу, на узких улочках, среди больших деревьев и старых деревянных домишек, каждый американский солдат становился по стойке «смирно». Это было самоутверждение смехотворное — местные ребятишки нас передразнивали, — но лишь одно из многих в этом городе смехотворных самоутверждений. В парадной комнате у мистера Черенбела долго висел цветной портрет Хайле Селассие; а в угловой бакалее Ма Хо между китайскими календарями висела фотография Чан Кайши. На бесфлажном острове мы, салютуя нашему флагу, собирались вернуться в Америку; Ма Хо собирался в Кантон, как только кончится война; а портрет Хайле Селассие должен был напоминать мистеру Черенбелу и всем нам, что ему тоже есть куда вернуться. «Это место несуществующее», — говорил он, и он был мудрее всех нас.

Теперь, проезжая по городу, чьи черты так изменились, что изменение, казалось, затронуло и саму землю, структуру почвы, я снова почувствовал, что пейзаж и, может быть, все человеческие связи существуют только в воображении. Впрочем, теперь остров существовал: об этом извещал флаг.

Дорога пошла в гору. Над водопропускной трубой сидели двое калипсян[6], соответственно одетых, и уныло поджидали слушателей. Чуть позже мы увидели двух более удачливых. Они пели серенаду жизнерадостной туристке. Таксист праздно ждал, руки в карманах, зубочистка во рту. Озлобленный муж стоял также праздно, но у него был вид человека, который пытается побороть ярость.

Гостиница была новая. Панно в вестибюле прославляли пейзаж и народ, существование которых как бы отрицала сама гостиница. На доске объявлений значилось название нашего теплохода с припиской: «Отплытие откладывается». Афиша рекламировала «Кокосовую рощу». Другая приглашала на Ночь жаркого в «Хилтоне», распорядитель — Гари Попленд, звезда голубого экрана. На фотографии он был окружен своими фигурантками. Но я видел только Попа, Попа в белом балахоне, укротителя языка, повелителя шестерых певчих девочек. Он мне не подмигивал. Он хмурился; он угрожал. Я прикрыл его лицо ладонью.

Когда на меня находит стих, я пытаюсь уговорить себя, что мир не утекает прочь; что время еще есть; что смешение фантазии с действительностью, которое рождает во мне беспомощное чувство, существует только в моем разуме. Но все равно знаю, что разум — это инородное и недружественное и мне ни с чем не совладать. Хилтон, Хилтон. Даже тут, даже в Книге на тумбочке. И опять «Кокосовая роща» — в проспекте на столе, возле вазы с фруктами в зеленом целлофане, перевязанном красной ленточкой.

Я позвонил, чтобы принесли выпить; потом снова позвонил, чтобы послушать голос и ничего не сказать. И еще до второго завтрака успел выпить слишком много.

«Фрэнк, ты все такой же, глаза у тебя рыщут, а язык спит».

Такая была на острове поговорка; мне показалось, я слышу эти слова по телефону.

Второй завтрак, второй завтрак. Пусть он будет порядочным во всех смыслах. Дыню или авокадо для начала и что-нибудь потом… но что? Но что? Едва я вошел в столовую, позыв на устрицы и креветки стал непреодолимым. По залу прошествовал мальчик в ливрее, стуча в игрушечный тазик и выкликая имя. Я вообразил, что мое: «Фрэнки. Фрэнки». Но понимал, конечно, что это не так.

Я увидел спину Синклера, который подошел к одному из столиков. Он сел в дальнем конце, как бы с намерением держать перед глазами всю панораму.

— Вам уже лучше?

— Леонард?

— Фрэнк.

— Вы любите устриц, Леонард?

— Умеренно.

— Я возьму устрицы.

— Неплохо для начала. Давайте возьмем, я возьму полдюжины.

На лацкане у официанта была эмблема с желтым солнцем и голубыми волнами; мой взгляд поплыл по волнам.

— Ему — полдюжины. Мне — полсотни.

— Полсотни? — сказал Леонард.

— Хорошо, тогда сотню.

Леонард улыбнулся.

— До чего же я рад, что познакомился с вами. Вы мне верите, Фрэнк?

— Я вам верю.

— Знаете, мне не верят, что я приехал сюда по делам. Думают, что я сочиняю.

Официант подал Леонарду шесть устриц и мне сотню. Устрицы были местные, крохотные; шесть штук не заполнили бы ложку.

— Это — шесть устриц? — спросил Леонард официанта.

— Это шесть устриц.

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал Леонард, — я просто хотел выяснить. Конечно, — обратился он ко мне, — кое-кому это не покажется делом. Понимаете…

Тут мальчик в ливрее прошел обратно через зал, выстукивая веселый ритм на игрушечном тазике и выкликая имя.

— …понимаете, мне надо подарить миллион долларов.

Устрицы мне были поданы в винном стакане. Я зачерпнул десяток и проглотил.

— Ровно миллион, — сказал Леонард. — Может показаться — какое же это дело? А между тем еще какое. Хочется знать наверняка, что деньги употреблены разумно. Я всегда говорю: заработать миллион легко. Гораздо труднее его истратить.

— И мне всегда так казалось. Прошу прощения.

Я ушел к себе в номер. Устриц оказалось многовато. Они лежали у меня в животе муторной тяжестью. Уже сейчас, в самом начале, мне приходилось себя подгонять.

Как всегда в таких случаях, я подготовился основательно. Я начинил пояс новыми чудными банкнотами острова; рассовал их по всем карманам; даже заложил в туфли.

Среди моих бумаг письмо из дому. — Ничего существенного; никаких новостей; так, немного о канализации, о чудесных, добросовестных слесарях. Мужественная девочка. Мужественная.

Опять вспомнил. Поднял трубку телефона, попросил город, набрал номер. Ответил тот же голос, и храбрость опять мне изменила, я слушал кваканье, пока телефон не замолк.

Я стащил с себя все ярлыки, откинул все свои притязания. Скоро я буду свободен. Хилтон, Хилтон: человек как бог. Теперь прощай все это. Волнение мое росло.

Я спустился к дежурному, поместил некоторую сумму в гостиничный сейф. Последнее мошенничество, которого не избежать: какой бы побег мы ни затевали, мы всегда предусматриваем убежище от побега.

Пока дежурный занимался моими деньгами, я взял со стола ручку и зачернил белки глаз Гари Попленда, а шею ему пронзил стрелой. Дежурный был вышколенный. Он снял испорченный плакат и заменил его новым не раньше, чем я отвернулся.

Швейцар в ливрее высвистал такси. Я дал ему местный доллар; многовато, но мне понравилось, как он старается скрыть свое удивление. Он открыл дверь такси, закрыл ее, отдал честь. Это был последний миг ответственности. Никакого бара я таксисту не назвал; я назвал ему универсальный магазин в центре города. И когда вылез из машины, действительно вошел в этот магазин, словно таксист наблюдал за мной и важно было оправдать его представление обо мне.

В магазине был кондиционированный воздух. Прохладный, приглушенный мир. Раздражение мое усилилось.

— Чем могу служить, сэр?

— Благодарю, я мимоходом.

Я ответил излишне резко; несколько покупателей оглянулись, и я инстинктивно ждал вмешательства Леонарда.

— Леонард, — прошептал я и обернулся.

Но его не было.

Продавщица отступила на шаг, и я через другую дверь нырнул в перину влажной жары, белого света, сточных запахов. Ура кондиционеру! Настроение овладело мной совершенно. Я был пьян больше чем и меньше чем от спиртного.

Деньги потекли у меня промеж пальцев. Это придает дополнительную остроту: деньги превратились в бумагу, из-за которой другие дерутся. Два доллара за вход тут; доллар за пиво там; сигареты за двойную цену: я платил бумагой. Светлые помещения, убийственно светлые, шумные, как море. Цвета: желтые, зеленые, красные — в напитках и наклейках, календари на стенах. По телевизору, с перерывами на дорогу из бара в бар, — Гари Попленд председательствует на дискуссии о любви и браке. И совершенно черное лицо, женское, настолько черное, что черт не разглядеть, сообщает: «Я замуж вышла по любви». — «Нет, она вышла из ненависти». Океанический хохот. Кто-то повертел ручку телевизора; и у меня — мысль, возможно, кем-то высказанная: «Недоброе, однако, изобретение».

Сквозь светлые комнаты, светлые моря — я плыл. И я обследовал темные пещеры, такие темные, что движешься ощупью, потом сидишь тихо и наконец обнаруживаешь, что ты один.

— Где все?

— Уже идут сюда.

В почти пустой комнате — тусклые лампы, темные стены, темные стулья — человек, сидевший с краю за столом, подозвал нас к себе. Мы, все шестеро, кто был в комнате, окружили его, словно ресторанную певичку. Он закинул ногу на ногу и поболтал ей. «Будет делать стриптиз?»

Снова неразбериха. Дверь; кафельный коридорчик; скромная дощечка:

БРИТАНСКИЙ СОВЕТ Елизаветинская лирика Цикл из шести лекций

Я всегда считал, что гораздо лучше сперва осмотреться, потом выбирать. Каждый раз я обещаю себе, что так и буду делать. Но когда девушка подошла и объявила (и, показалось мне, так грустно): «Пойдешь со мной», я понял, что с этого и начнется; что у меня не хватит воли воспротивиться.

ГОРДОСТЬ — вспыхнуло неоном на площади.

Она заказала портер.

— Ты честная девушка.

— Портер прибавляет мне сил.

ТРУД.

Явился портер.

— Ага, — сказала она, — бульдожка мой хороший.