Помоги проекту - поделись книгой:
Близ Казани в Волгу впадает река Кама. По ней поступало значительное количество товаров с востока (руды из Сибири; шелка, ткани, специи и лекарственный ревень из Китая) и древесина с севера России. Эти товары, в отличие от тех, что обсуждались в данной главе ранее, сплавлялись вниз по Волге, а также направлялись на запад и север страны – в Москву и Санкт-Петербург. Сама Казань, как мы видели в предыдущей главе, была важным центром торговли русских и татарских купцов; здесь торговали зерном и лесом, а также рыбой и другими продовольственными товарами. В 1811 году через Казань прошло более 2000 судов с грузом общей стоимостью более 25 миллионов рублей вверх по течению и более 6 миллионов рублей вниз по течению[646]. Между Казанью и Нижним Новгородом на Волге появлялись новые суда с сельскохозяйственной продукцией, главным образом рожью, овсом, животным жиром и лесом.
В Нижнем Новгороде в Волгу впадает река Ока, по которой перевозились новые товары – главным образом древесина. В XIX веке городская ярмарка стала огромным центром купли-продажи и обмена товарами между западом и востоком, югом и севером, о чем речь пойдет ниже. Уже в 1796 году, до открытия ярмарки, торговля в Нижнем Новгороде оценивалась в 25 миллионов рублей[647]. В 1861 году в Нижний Новгород прибывало более 3000 судов в год с грузом на сумму более 25 миллионов рублей[648]. Далее вверх по течению на реку поступали новые зерновые товары, добавлялись также мануфактурные товары из Ярославля и Костромы, в том числе бумага, текстиль и кожа. В начале XVIII века в Ярославле 57 семей имели кораблестроительные дворы[649]; занимались судостроением и в других городах на Верхней Волге – в Городце, Угличе, Нижнем Новгороде, Балахне и Рыбинске.
В конце XVIII – начале XIX века в Рыбинск заходило около 5000 судов в год, а в начале 1830-х годов – более 7000[650]. К середине XIX века город казался «настоящим лесом мачт», а «летом судов разного сорта было так много, что можно было перейти с одного берега Волги на другой от судна к судну по мосткам»[651]. Здесь товары перегружались на более мелкие суда, которые отбывали в Санкт-Петербург, Москву и Тверь по сети рек и каналов. Существовало три системы каналов, по которым товары можно было доставить из Рыбинска в Санкт-Петербург. Первой стала Вышневолоцкая водная система, построенная в правление Петра I и выводившая к Ладожскому каналу и Неве (общий путь составлял 1273 километра); второй была Мариинская система каналов, созданная в 1810–1814 годах на реке Шексне и Онежском озере (общий путь – 1167 километров); третьей – Тихвинская шлюзовая система, открытая в 1811 году. Путь по ней был кратчайшим (909 километров), но каналы здесь были самыми узкими, так что пройти по ним могли лишь мелкие суденышки.
Рыбинск и системы каналов были очень важны, поскольку благодаря им население Санкт-Петербурга получало доступ к зерну и другим сельскохозяйственным товарам, доставляемым по Волге. Из порта Санкт-Петербурга товары экспортировались и за границу: зерно, лес, сушеная рыба и шелк из Астрахани, ревень из Китая, руда из Сибири. Однако само существование Санкт-Петербурга, как и необходимость поставлять туда товары и экспортировать их оттуда, стало результатом сознательных действий царя Петра I и может служить примером того, как политика царей и русского правительства влияла на речную волжскую торговлю. Петр I основал Санкт-Петербург в 1703 году в ходе Северной войны на территории, которую в то время удерживали шведы. Петр был настроен решительно: он мечтал сделать свою новую, ориентированную на запад столицу на Балтике великим городом и заставил многих дворян и купцов переехать туда (и даже ненадолго запретил экспортировать коноплю из порта Архангельска, чтобы стимулировать экспорт из Санкт-Петербурга). Население города росло быстро: в 1800 году оно составляло 200 тысяч, в 1897 году – уже 1 миллион 265 тысяч. Во многих отношениях Санкт-Петербург был искусственным образованием, однако основной проблемой было то, что его население нельзя было прокормить продукцией окружающих деревень, поскольку в регионе нельзя было выращивать зерно, так что требовалось полагаться на поступления продуктов из более отдаленных российских регионов, в особенности из Поволжья[652].
Вся система каналов из Рыбинска в Санкт-Петербург была создана для обеспечения столицы товарами. Волга играла настолько важную роль в этой цепочке, что правительство установило в отношении речной торговли особые законы. Необходимо было устранить любые препятствия к торговле, и в итоге был принят ряд указов – от строительства пристаней до (впоследствии) улучшения условий труда на реке. Екатерина II поручила надзор за всей речной сетью Адмиралтейской коллегии (министерству) и разделила все реки Российской империи на четыре «региона». Она потребовала регулярно инспектировать все эти «регионы», но Волга была настолько важна, что пересекала три региона из четырех[653]. Важность волжской торговли для Санкт-Петербурга можно понять из переписки Екатерины II с ярославским губернатором А. П. Мельгуновым в 1760-е годы. Губернатор регулярно посылал лично императрице отчеты о количестве проходивших через Ярославль в Санкт-Петербург судов и подробно описывал все их грузы, в том числе зерновые[654].
Строительство канала из Рыбинска в Санкт-Петербург – пример действий правительства, направленных на контроль над цепочкой поставок. В XVIII–XIX веках существовали планы развивать систему каналов дальше на юг и возродить проект Петра I по связи Дона с Волгой, но физические и технические трудности привели к тому, что канал между этими реками появился только в 1950-е годы. Путь из Волги в Белое море облегчился после появления в 1820-е годы так называемой Вюртембергской системы[655], которая связала Волгу через реки и озера по Шексне с Архангельском на севере. Были планы связать Волгу непосредственно с Москвой, но их положили на полку[656]. Единственным крупным строительством в самом Поволжье в период империи была система каналов в Астрахани, защищавшая город от наводнения.
Виды грузовых судов на Волге были самыми разными в зависимости от перевозимых грузов и участка реки. Согласно путешественнику середины XIX века, на водном пути можно было встретить «любопытное скопище речных судов – от огромных восточных астраханских барж до маленьких каноэ, которые курсируют по реке»[657]. На многочисленных волжских притоках тоже имелись суда собственного типа, наилучшим образом приспособленные для соответствующих условий и грузов. До появления пароходов – и еще долгое время после – товары перевозились на баржах. В середине XIX века около 21 500 подобных судов ежегодно ходили из Астрахани в Рыбинск[658].
Самые большие баржи – так называемые беляны[659] – использовались на Нижней Волге, где было глубже всего, а также на Каме. Они могли перевозить более 1000 тонн сыпучего груза, такого как лес или соль. Размер их мог быть разным, но максимально они могли достигать в длину 100 метров, а в ширину 26; осадка могла превышать 4 метра. Более распространены в нижнем и среднем течении Волги и на Каспийском море были так называемые расшивы[660] – тоже довольно крупные плоскодонные парусные баржи, не достигавшие, однако, размера белян. В 1840-е годы таких расшив на Волге было около тысячи. Их размер был разным, но в целом длина составляла от 30 до 50 метров, ширина – 12 метров, а осадка при полной загрузке – 2 метра или меньше. Они имели парус и могли перевозить почти 300 тонн груза[661]. Для этих больших барж требовались огромные артели бурлаков – до 300 человек – главным образом для снятия с мелей; даже более мелким нужно было 20–50 бурлаков и несколько штурманов. Некоторые баржи ходили по 7–10 лет, но многие строились так плохо, что их эффективность снижалась невероятно быстро; часто они совершали всего один рейс вверх по течению, после чего их оставляли гнить на берегу реки[662].
Пароходы закрепились на Волге не сразу (по сравнению, например, с Миссисипи; волжские пароходы, кстати, строились по образцу пароходов с Миссисипи)[663]. Первый пароход в России построил в 1815 году шотландец Чарльз Блэр. Первый пароход на Волге появился в 1817 году благодаря В. А. Всеволожскому; в 1820-е годы Д. П. Евреинов уже владел несколькими пароходами, которые ходили по Волге. У этих первых судов был ряд проблем: они с трудом шли против течения; имели слишком большую осадку, так что часто садились на мель, особенно выше Казани; двигатели были ненадежными; механиков, способных обслуживать пароходы, было еще мало.
В 1840-е годы пароходы стали уже более надежными и имели меньшую осадку. Одним из них был пароход «Сокол», который проделывал путь от Нижнего Новгорода до Астрахани за восемь-девять дней. В это время российское правительство стало поощрять организацию частных пароходных контор на Волге. Консорциум во главе с британским предпринимателем Эдвардом Кейли основал в 1843 году «Общество пароходства по Волге»[664]. В 1849 году возникла компания «Меркурий», в составе руководства которой были в основном русские. Как пренебрежительно отметил один британский комментатор, ею «управляют, а точнее, не управляют россияне»[665]. В 1852 году по реке ходило семь пароходов, действовало пассажирское сообщение, а на бортах были купцы всех национальностей. Один британский путешественник отмечал:
В 1850-е годы пароходы доказали свою полезность в деле как грузового, так и пассажирского сообщения, хотя по-прежнему не могли курсировать при низком уровне воды. Были также проблемы с качеством их постройки и обслуживания. Например, в 1849 году на пароходе «Ока», ходившем по Каме и Волге до Рыбинска, взорвался котел – погибли четыре члена экипажа. В 1856 году «Ярославль» наскочил на скалу и затонул[667]. Торговле помешало начало Крымской войны в 1854 году, но уже в 1856 году «Общество пароходства по Волге» заработало 390 327 рублей и перевезло 40 тысяч тонн товаров[668]. Число пароходов в последние десятилетия XIX века только росло с ростом речной торговли. В 1862 году только в Нижнем Новгороде работало 15 пароходных компаний, владевших 150 пароходами[669], и количество пароходов и их водоизмещение продолжали расти в 1880–1890-е годы.
Пароходы не смогли полностью заменить баржи в перевозке всех типов товаров. На пароходах перевозился более дорогой груз – чай, пшеница и металлические изделия, а более тяжелые и неудобные грузы – лес и менее ценные зерновые – продолжали возить на баржах. В 1870-е годы британский путешественник писал о раскрашенных баржах на реке и о вырезанных на бортах черно-белых «глазах» – оберегах от темных сил[670]. Крупные баржи ходят по Волге до сих пор – возят древесину и крупногабаритные товары, иногда при помощи буксиров.
Первая железная дорога в России была построена в 1837 году – она связала Санкт-Петербург с летней резиденцией[671] в Царском Селе. Линия Санкт-Петербург – Москва открылась в 1842 году. Сначала железные дороги не оказывали никакого влияния на волжскую торговлю, но после того, как Москва была связана с Санкт-Петербургом рельсами, система каналов в Рыбинске стала утрачивать значение – во всяком случае, для малогабаритных грузов. Более важным было то, что железные дороги стали связывать с Москвой города по всей империи. Новая сеть пошла на пользу торговле зерном и позволила землевладельцам, да и крестьянам более эффективно и быстро перевозить зерно в Москву и Санкт-Петербург и экспортировать его за границу. По железной дороге товары перемешались куда быстрее, чем пароходами или баржами по реке (иногда в 4–5 раз), так что речная торговля потенциально оказалась под ударом[672].
На самом же деле речной транспорт избежал немедленного удара со стороны железных дорог, а Поволжью новые возможности перевозки зерна пошли только на пользу. Однако железные дороги не способствовали равномерному распределению богатств по всему Поволжью. Самым значительным географическим последствием появления железных дорог стало разделение волжской торговли зерном на западную и восточную (в еще большей степени, чем само наличие реки). Главная для торговли зерном железнодорожная линия открылась в 1871 году и пролегла из Риги в Царицын. В результате Царицын стал важнейшим центром торговли зерном, соединяя север с югом и юго-востоком: через него стали поступать в Москву и товары из Придонья. На западном берегу Волги появились и другие железнодорожные линии, в результате еще одним крупным центром экспорта зерна стал Саратов. Восточный берег Волги был отрезан от этой торговли просто из-за сложностей со строительством мостов через широкую реку.
Первый мост через Среднюю Волгу, который в течение нескольких десятилетий оставался еще и единственным, был открыт в 1880 году и пересек реку в районе Сызрани. Это пошло на пользу развитию Самары, куда теперь можно было добраться по железной и обычной дороге из Сызрани, так что город стал ключевым транзитным пунктом для грузов с востока (оренбургского зерна и сибирских товаров), направляемых в Москву. В путеводителе по Волге, составленном в 1914 году, говорилось, что за период с 1904 по 1907 год из города было вывезено по железной дороге в два раза больше зерна, чем по реке (46 миллионов пудов, или 750 тонн, и 22 миллиона пудов, или 360 тонн, соответственно)[673]. Другие мосты через Волгу появились гораздо позже: в 1912 году в Казани, которая к тому времени была обойдена главной дорогой на Москву, но развила прямое железнодорожное сообщение с севером благодаря открытию линии Казань – Вятка; в 1913 году в Ярославле и Свияжске; в 1915 году в Симбирске, который уже пребывал в упадке, поскольку оказался в стороне от главных железнодорожных маршрутов[674]. К началу ХХ в. железные дороги стали играть большее значение в торговле: в 1908–1909 годах по ним было перевезено зерна втрое больше, чем по водным путям России[675].
Кто работал на Волге? Вплоть до Рыбинска баржи тянули лошади (до 10 животных на одну баржу), но ниже Рыбинска это делали люди – бурлаки, которых обессмертило полотно Ильи Репина (о чем пойдет речь в следующей главе). Количество бурлаков вызывало споры между советскими историками. Наиболее значительное исследование предпринял в 1970-е годы историк Федор Родин. По его подсчетам, уже к концу XVI века на Волге работали 54 тысячи бурлаков, а в дальнейшем это число неуклонно росло: 100 тысяч к концу XVII века, 340 тысяч к концу XVIII века, 600 тысяч в 1840-е годы и более 700 тысяч в 1870-е годы[676]. Другой историк русского речного транспорта, Энесса Истомина, поставила эти цифры под сомнение, предположив, что к концу XVIII века бурлаков было менее 200 тысяч, а в середине XIX века это число выросло до 500 тысяч[677].
Так или иначе, не может быть сомнений в том, что труд был очень тяжелым: баржи нужно было тянуть против течения или стаскивать их с мелей. Правда, возможно, благодаря тому, что бурлаков требовалось очень много, условия для них на Волге были лучше, чем на других русских реках. Бурлаки говаривали, что Волга для них когда матушка, а когда мачеха. На знаменитой картине Репина люди словно впряжены в баржу, на их лицах читаются физические усилия, они, за единственным исключением, пригнулись вперед и опустили головы. Из-за тяжелого труда бурлаки часто испытывали боль в груди, истощение, усиленное потоотделение. Они работали по 10 часов в день, а иногда от них требовали работать и дольше, чтобы соблюсти расписание. Они тянули баржи независимо от погоды: летом могла стоять изнуряющая жара, а осенью бывали холодные ливни. Платили мало, и работа, разумеется, была сезонной (примерно с апреля по ноябрь). Бывший бурлак в 1924 году вспоминал, что как-то раз они всей артелью бежали с работы по буксировке расшивы из-за того, что было слишком тяжело. Владелец впоследствии настиг беглецов и попытался взыскать с каждого по восемь рублей штрафа, что оставило бы их попросту без средств к существованию; спасла их лишь своевременная смерть владельца[678].
Условия для проживания были спартанскими – и это при тяжелейшей работе. Из еды часто были только черный хлеб, каша (главным образом гречневая) и щи. Спали во время работы на берегах реки в импровизированных хижинах; когда они искали работу, то жили в ночлежках (одна из них до сих пор сохранилась в Нижнем Новгороде в районе порта). О больных бурлаках никак не заботились и ничего не платили: если они заболевали, их просто оставляли на берегу. Кроме того, бурлаков могли наказывать телесно: например, в 1761 году 53 бурлака пожаловались, что их «часто бьют палками без всякой причины»[679]. Как мы помним, бурлаки участвовали в бунтах Разина и Пугачева, что само по себе свидетельствует об их крайнем отчаянии.
Писатель Максим Горький, чье собственное детство прошло в жутких условиях, вырос в Нижнем Новгороде и записал рассказ деда о том, как тот в юности был бурлаком на Волге:
Одной из причин, по которым с бурлаками имелась возможность так обращаться, являлось то, что они, по крайней мере до 1861 года, часто были беглыми крепостными, дезертирами из армии или просто отчаявшимися людьми, так что особого выбора у них не было. Мало кто из бурлаков оставил воспоминания о своей жизни, но у нас все же есть ряд примеров того, почему они стали заниматься бурлачеством. Так, Павел Екимов ушел из дома в Смоленске и оказался в Астрахани, где сначала был подмастерьем, а в 1659 году нанялся в бурлаки. Василий Мартынов был сиротой, он оставил свою деревню и нашел работу на барже в Казани. Максим Пьянков был крепостным, бежавшим из поместья Строгановых; он справил себе поддельный паспорт и в 1767 году поступил на работу на судно в Казани[681]. В 1722 году в Нижнем Новгороде было 11 119 судовых работников, из которых 8593 являлись крестьянами (из них 3945 крепостных и 400 государственных); также среди бурлаков было 1943 ремесленника, 22 сына священников и даже – по невыясненным причинам – один бурлак-дворянин![682]
Распространено мнение о том, что крепостным приходилось хуже, чем государственным крестьянам. Возвращения беглых крепостных могли потребовать хозяева, так что они были «беспаспортными», и это делало их более уязвимыми и заставляло мириться с дурными условиями труда. Многие бурлаки были крепостными, которых изгнали из деревень по разным причинам: за лень, за неспособность обрабатывать землю или просто из-за того, что в семье было слишком много молодых мужчин и слишком мало земли[683]. Именно таких молодых мужчин община обычно и выбирала рекрутами, так что работа на баржах, при всех ее тяготах, была предпочтительнее службы в армии. Порой работа на баржах была равносильна продаже себя в рабство.
Большинству бурлаков было от 20 до 40 лет, но исследование бурлаков, работавших на Верхней Волге в середине XVIII века, показало, что почти 20 процентов бурлаков были либо моложе 20 лет, либо возрастом от 40 до 60 лет[684]. Предполагалось, что бурлаки могли наниматься на работу лишь на определенное время, но бывали и исключения: в начале XVIII века крестьянин с монастырских земель в Нижегородской губернии по фамилии Заварзин якобы проработал на баржах 44 года![685] Большинство бурлаков были этническими русскими, хотя много было и чувашей. Чебоксары были центром найма бурлаков – как чувашей, так и русских: в 1752 году в этом городе наняли 1763 бурлака; в 1807 году эта цифра составила 3588, а на следующий год и вовсе 5958[686]. В Нижнем Новгороде среди бурлаков были татары, а в Саратове – татары, марийцы и чуваши. В 1860-е гг. русский крестьянин Василий Кочкин из деревни Нижегородской губернии говорил, что в числе бурлаков есть «чуваши, мордва, татары и очень много русских»[687].
В XIX веке между судовладельцами и бурлаками стали заключаться формальные контракты. Анализ, проведенный в Нижнем Новгороде в середине века, показал, что часто эти контракты заключались в конце ярмарки на следующий сезон, а жалованье платили помесячно[688]. Эти контракты могли быть индивидуальными (главным образом такие подписывались с русскими, но были и договоры с чувашами, мордвой и татарами); или же набор ложился на посредников, которые обязывались найти определенное количество работников. Например, в одном таком договоре упоминались две группы по сорок человек, которые должны быть «здоровыми взрослыми мужчинами не моложе 22 лет и не старше 45», которым нужно было платить по 28 рублей в месяц; им разрешалось брать аванс в обмен на паспорта (чтобы они с этим авансом не сбежали). В итоге вторая группа была сочтена неудовлетворительной: треть ее участников отстранили – они оказались слишком молодыми, слишком старыми или просто непригодными для подобной работы. Подрядчик в этом случае еще и бежал с частью денег судовладельцев. Посредники могли обманывать и самих бурлаков, которые часто не получали причитавшихся им денег или просто отстранялись от работы без каких-либо причин. Неудивительно, что неудовольствие бурлаков часто приводило к вспышкам насилия или же они просто бежали (с паспортами или без).
На баржах и пароходах требовались и квалифицированные работники, главным образом лоцманы и водоливы – нечто вроде боцманов. Лоцманы часто происходили из государственных или крепостных крестьян, были по большей части русскими (хотя нанимали в лоцманы и татар) и часто набирались из конкретных деревень, стоявших на берегах Волги. Хорошие лоцманы очень ценились, потому что навигация по Волге была делом трудным, и найти таких было сложно[689]. Лоцманам платили больше, чем бурлакам, в три-четыре раза[690], но и они не имели никаких гарантий: если судно все-таки садилось на мель, их увольняли или отказывали в новом договоре. Работа эта, разумеется, тоже была сезонной.
Описанные выше виды работ выполняли мужчины. Но в конце XIX века появляются фотографии, на которых женщины при помощи таких же ремней, что и мужчины, тянут баржи вверх по течению. Женщины, безусловно, работали в доках, грузили и разгружали суда. Это была очень тяжелая работа, серьезно влиявшая на здоровье: утверждалось, что заниматься этим женщины могли на протяжении максимум 8–10 лет. В описании работы женщин в доках Нижнего Новгорода говорится, что они работали с 7 утра до 8 вечера (с перерывом на два часа) и что «в течение этих одинадцати часов они взбирались на палубу с двухпудовыми [около 33 кг] мешками на голове и также вниз… Все эти работы бабы исполняют непременно с песнями»[691].
В настоящей главе мы пока что сосредоточивали внимание на товарах и людях, передвигавшихся вниз и вверх по Волге. Но, как нам уже известно, река была также удобным местом для товарообмена на берегу. Вдоль течения реки было множество местных рынков и ярмарок, в том числе рынки в Дубовке, Царицыне и Балакове (все – в Саратовской губернии). Подсчитано, что в середине XIX века в Поволжье проходило 419 ярмарок – правда, большинство из них сельские, с небольшим товарооборотом[692]. Крестьяне и мелочные торговцы (русские, татары и евреи) двигались вдоль реки, продавая домашние ткани, шляпы, обувь и продукты питания.
Волга была главной артерией, по которой товары с юга и востока попадали в Европейскую Россию и Западную Европу. «Большая часть сырья прибывает с востока – вниз по Каме или вверх по Волге», – отмечал Лоуренс Олифант в 1852 году[693]. В предыдущей главе мы видели, что торговое население Астрахани было чрезвычайно разнообразным: в городе жили армяне, индийцы, бухарцы и персы. Это свидетельствовало о важности торговли с Персией, Северным Кавказом и Средней Азией: товары оттуда поступали в Россию через Астрахань, откуда поднимались вверх по Волге. Торговлю с Азией контролировали индийские купцы, но купцы из Средней Азии тоже привозили товары в Астрахань. Другие города тоже привлекали восточную торговлю: особенно удачно была в этом отношении расположена Самара. В 1753 году самарский купец Д. Ф. Рукавкин торговал в Хиве (ныне в Узбекистане)[694]. В Казань товары поступали с севера России и из Сибири, а в Сибирь из Китая. Однако центром торговых встреч Востока и Запада была Нижегородская ярмарка, процветавшая с 1820 года до конца века.
Изначально ярмарка располагалась в селе Макарьеве, к югу от Нижнего Новгорода, на восточном берегу Волги. Ярмарка появилась в XVII веке на землях монастыря с тем же названием, и уже в 1622 году здесь насчитывалось более 500 складов[695]. С 1624 года ярмарка работала раз в год – сначала всего один день, но с 1660-х годов – уже две недели. В конце XVIII века общая стоимость товаров, продававшихся на Макарьевской ярмарке, составляла около 30 миллионов рублей[696].
Мы уже видели, что российское правительство в XVIII и начале XIX века играло важнейшую роль в строительстве каналов для снабжения молодого Санкт-Петербурга. Таким образом, попытка организовать торговлю на Волге имела и политические цели. Правительство также решило судьбу Макарьевской ярмарки. Оно снизило торговые пошлины на ярмарке, но, что более важно, в 1818 году приказало перенести ярмарку из Макарьева в Нижний Новгород (после того как опустошительный пожар разрушил большую часть складов), посчитав, что на новом месте торговая деятельность будет еще более успешной[697].
Новая ярмарка в Нижнем Новгороде, в соответствии с планом правительства, была построена на огромной плоской равнине напротив местного кремля. Строить мосты было всегда проще через притоки Волги, и в Нижнем Новгороде появился деревянный понтонный мост (в то время самый длинный в России) через Оку на ярмарку. В 1860-е годы британский путешественник увидел толпы людей и записал: «Это сцена непередаваемого смятения. Массы людей постоянно ездят туда-сюда на телегах, в каретах, на дрожках, на лошадях, на ослах; мужчины бранятся, божатся, толпятся и толкаются весь день»[698].
В ярмарочный комплекс входило большое трехэтажное главное здание, где продавались предметы роскоши, была биржа и банк. С трех главных улиц – по 21 магазину на каждой – можно было попасть в другие лавки. Со временем вокруг этих улиц и вдоль набережных появились новые лавки – одни постоянные, другие временные. Изначально на ярмарке было около 2500 магазинов, но к середине XIX века их количество выросло до 3–4 тысяч. В принципе предусматривались отдельные ряды лавок для отдельных товаров, но на практике с расширением ярмарки все перемешалось, создавая хаотичную, шумную, пеструю и переполненную арену для торговли. Основное здание производило большое впечатление, а впоследствии комплекс еще и расширили, построив православный собор, мечеть, армянскую церковь и «пагоду» для китайских торговцев.
Ярмарка работала только в течение нескольких недель летом. Она открывалась примерно 1–5 августа, и крупные торговцы заканчивали свою работу до 23 августа, в то время как остальные продолжали торговать до первой недели сентября. Товары поступали со всей России, из Сибири, из Средней Азии, Китая, Персии и – в меньшей степени – из Европы. Преобладали российские товары: хлопок, шерсть, меха, металл, кожа, зерно, изделия из дерева, посуда, гончарные изделия, стекло, мануфактурные товары и продукты питания. Меха и руды поступали из Сибири; чай, шелк, сухофрукты, ревень, драгоценные камни и краски – из Средней Азии и Китая; шелк и ткани – из Персии. Мануфактурные товары и моды прибывали из Центральной и Западной Европы, хотя в целом европейских товаров на ярмарке было меньше, чем русских и азиатских. Ярмарка располагалась на низком, часто подтопляемом берегу Волги и Оки. Сочетание наводнений и толп людей, мулов и лошадей приводило к тому, что территория ярмарки превращалась в настоящее грязевое болото. Лоуренс Олифант писал, что грязи было на два фута[699], а позже другой путешественник утверждал, что «все были по пояс в чавкаюшей грязи»[700].
В первые две трети XIX века самым важным товаром на ярмарке, вероятно, был чай. В 1860-е годы на ярмарку привозилось около 60 тысяч цыбиков[701] чая – почти 40 % всего чайного импорта Российской империи. Московские купцы покупали на Нижегородской ярмарке примерно половину всего своего чая[702]. Серьезность, с которой относились к покупке и продаже чая, отметил Уильям Форсайт, посетивший ярмарку в 1860-е гг.:
Чай был настолько важным товаром, что его стали продавать на ярмарке первым.
На Нижегородскую ярмарку приезжало множество людей, притом не только купцов, но и рабочих, разносчиков, крестьян, бродячих артистов и даже туристов. Роберт Бремнер в 1830-е годы писал о «бесконечной толчее с утра до ночи» и об «оживленной деятельности, с которой не сравнится ничто в Европе»[704]. Подсчитано, что в 1858 году ярмарку посещало по 120 тысяч человек в день[705]. Но иностранных путешественников поражало не только количество людей на ярмарке, но и их чрезвычайное этническое разнообразие. Яркие и экзотические сцены на ярмарке лучше всех, хотя и не без национальных предрассудков, описал Роберт Бремнер: «…костюмы и лица более разнообразные и более странные, чем где-либо еще, собрались на таком небольшом участке… вот белолицый плосконосый купец из Архангельска со своими мехами. За ним – бронзоволицый длинноухий китаец, который наконец избавился от своего чая… Дальше идет пара татар из Пятигорска, а за ними – молодец, чьи правильные черты говорят о черкасской крови… Там казаки привезли кожи с Украины… Следующие, в развевающихся платьях и черноволосые, должно быть, персы; им Россия обязана своими духами… Вот дикого вида башкир с Урала… Гляньте в другую сторону – и вы увидите жеманного грека из Молдавии, с четками в руках, торгующегося с калмыком, столь же диким, что и лошади, среди которых он вырос… Ногайцы смешаны с киргизами, а парижские галантерейщики торгуются за кашемировые шали с членом какого-то азиатского племени с непроизносимым названием. Евреи из Бродов [в Западной Украине] улаживают дела с трабзонскими турками… торговцы хлопком из Манчестера, ювелиры из Аугсбурга, часовщики из Невшателя, виноторговцы из Франкфурта, торговцы пиявками из Гамбурга, бакалейщики из Кенигсберга, продавцы янтаря из Мемеля, изготовители трубок из Дрездена и меховщики из Варшавы»[706].
Трудно оценить общую ценность ярмарки для российской экономики, но можно отметить, что количество продаваемых на ней товаров неуклонно росло вплоть до 1880-х годов. Подсчитано, что общая годовая стоимость товаров на ярмарке выросла с 48,8 миллиона рублей в период с 1840 по 1844 год до более чем 100 миллионов рублей в период с 1860 по 1864 год и более 160 миллионов рублей с 1870 по 1874 год, а пика этот показатель достиг в 1880–1884 годы, когда составил 215 миллионов рублей. Возможно, еще более показательна другая оценка: в 1850-е годы на Нижегородскую ярмарку приходилось более половины стоимости товаров, проданных на всех 4670 ярмарках России[707]. Бремнер в 1830-е годы писал, что товары, продаваемые на ярмарке, могли стоить около 12 миллионов фунтов и что ярмарка была гораздо богаче, чем хорошо известная европейцам ярмарка в Лейпциге[708].
Нижегородская ярмарка, безусловно, была невероятно впечатляющим примером живости, разнообразия и размаха торговли в России, сосредоточенной на Волге, и демонстрировала географическую важность реки для торговли между Востоком и Западом, Азией и Европой. Однако путешественники и того, и более позднего времени описывали ярмарку и как свидетельство отсталости России по сравнению с принятыми в Европе более передовыми транспортными и торговыми системами. Лоуренс Олифант, британский писатель и путешественник родом из Южной Африки, побывавший на ярмарке в середине XIX века как представитель куда более индустриализированной страны, был беспощаден. «Ярмарки», как писал он, свидетельствовали о «примитивных условиях торговли»; их место должны были занять большие индустриальные города. Ярмарки, по его мнению, «говорили о варварстве»[709].
На самом деле деловая жизнь на Нижегородской ярмарке не была статичной; на протяжении XIX века преобладали разные товары, появились помещения для обмена валюты и для выдачи кредитов. В 1880-е годы ярмарка действительно сократила масштабы и, хотя в начале ХХ века наметилось небольшое оживление, к 1913 году она быстро клонилась к упадку. Во многом дело было в международной конкуренции и изменениях в международном климате. Например, чай, который прибывал в Нижний Новгород из Китая, в конце XIX века уже не мог конкурировать с так называемым кантонским чаем, который завозился в Европу из Китая через Лондон. Перестроились в пользу рынков в Центральной и Западной Европе и торговые пути из Персии и Средней Азии.
Еще одной причиной упадка ярмарки стало развитие в России железнодорожного сообщения, о котором говорилось выше. Железная дорога пришла в Нижний Новгород в 1862 году и сначала никак не вредила ярмарке – наоборот, по ней в город приезжали товары и люди. Но со временем альтернативные и более дешевые маршруты, предлагаемые железными дорогами, заставили производителей уходить с ярмарки в поисках более гибких возможностей для экспорта. Весьма примечательно, что Волга и волжские города сохраняли серьезное экономическое значение, несмотря на изменения в международной торговле и транспортных путях. Впрочем, это тоже можно рассматривать как признак экономической отсталости России и слишком медленных темпов индустриализации и урбанизации. Однако эти темпы резко ускорились в конце XIX и начале XX века, о чем и пойдет речь в главе 12.
Глава 11
Волга и русское самосознание
Литература, искусство, туризм
Это стихотворение написал Николай Некрасов, который вырос в поместье в Ярославской губернии на Верхней Волге. Оно создано в 1860-е годы и иллюстрирует некоторые темы этой главы, посвященной развитию русской идентичности: сентиментальные мысли о красоте и величественности Волги, подлинную «русскость» реки, изображение ее как «матери» или «Руси-матушки», а также до определенной степени ее сакрализацию. В то же время образ реки используется для критики общественных условий в России во второй половине XIX века: это была река не только славы, но и горя. Со временем Волга внесла огромный вклад в процесс развития русской идентичности и русского самосознания.
Волге посвящали поэтические оды еще во второй половине XVIII века, о чем мы писали в главе 5. Оды писались для Екатерины II, особенно после ее посещения Казани в 1767 году, для утверждения «укрощения» реки царями. Волга в то время все еще воспринималась как разграничительная линия между Востоком и Западом, между Европой и Азией; теперь же она стала послушной приказам царя. Эти крайне формальные оды писались ради императрицы и для утверждения престижа российской имперской власти за границей; однако к XIX веку стихи стали доступны гораздо более широкой образованной российской аудитории. Стихотворения публиковались отдельно и выходили в литературных журналах; их читали в салонах, на собраниях и в домах известных дворян и купцов. Таким образом, выраженные в этих стихах идеи относительно Волги затрагивали куда больший процент населения России.
В первой половине XIX века преобладающим культурным движением в Европе был романтизм. Он подчеркивал важность эмоций, оттеснив на второй план ценности Просвещения, которые воспринимались как холодный рационализм. В поэзии и живописи романтизм привел к открытию красоты природы, особенно непокорных диких пейзажей гор и рек. Это движение возникло в Германии, но распространилось на весь остальной континент, включая Россию. Русские поэты и художники тоже приняли участие в этом культурном движении, но на первых порах им сложно было найти положительные моменты в бледности и однообразии русской деревни с суровыми зимами и почти что не тронутыми человеком лесами или же обширными степями на юге. Все это разительно отличалось от красоты гор и водопадов Швейцарии, колорита прибрежных средиземноморских деревенек с романтичными руинами древнеримского времени или живописных лесных опушек Англии или Германии. Но со временем русские писатели и художники не просто приняли русский пейзаж, но и осознали, что в некоторых отношениях он даже превосходит европейские. И особую роль в этом процессе сыграла Волга.
Уже в начале XIX века некоторые русские писатели защищали русский пейзаж, утверждая, что он не просто не уступает пейзажам Европы, но и превосходит их в живописности, притом ключевую роль в этом их убеждении играла Волга. В опубликованных в 1816 году «Письмах русского офицера» Федор Глинка критиковал «суждения иноплеменников о суровости нашего климата, о грубости народа» и акцентировал внимание на мощи Волги и особых качествах этой реки, отличающих ее от более привычной и приземленной пасторали других европейских пейзажей того времени: «Все почти умеют наслаждаться весенними днями, расцветающею природою, журчанием веселых ручьев; но мы испытали, что можно наслаждаться и осенью, стоя на высоких берегах реки (мы были на берегах Волги) и смотря, как буря пенистыми браздами роет поверхность вод и завывает в туманах!..»[710]
Русские писатели (и художники, о которых речь пойдет ниже), впрочем, часто изображали русский пейзаж и Волгу в русле романтической традиции сентиментализации природы, весьма похоже на живописные пасторальные картины европейской природы. Этот отрывок из «Вечера на Волге» Петра Вяземского, написанного в 1820-е годы, легко мог быть написан о каком-нибудь ландшафте Западной Европы:
Точно так же о детстве в приволжской деревне русские писатели вспоминали как о мирном, спокойном и живописном времени. В своем полуавтобиографическом романе «Детские годы Багрова-внука», созданном в 1850-е годы, Сергей Аксаков описывает идиллическую жизнь в поместье своего дедушки в Симбирской губернии (а позднее в Оренбургской губернии, куда переехал вместе с дедом) и сравнивает ее с потрясениями, которые испытывал в Казани, где учился в гимназии. В «Обломове» Ивана Гончарова (опубликован в 1859 году) заглавный герой видит во сне свое благословенное и безмятежное детство в деревне близ Волги: «Весь уголок верст на пятнадцать или на двадцать вокруг представлял ряд живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные и отлогие берега светлой речки, подбирающийся с холма к воде мелкий кустарник, искривленный овраг с ручьем на дне и березовая роща – все как будто было нарочно прибрано одно к одному и мастерски нарисовано»[712].
Сам Гончаров был уроженцем Симбирска и происходил из семьи богатого купца. Сейчас в Симбирске (ныне Ульяновск) установлен своеобразный памятник обломовской лени[713]: в бетоне воплощены диван и пара домашних тапочек, а рядом, на подставке, экземпляр романа! (Илл. 15)
Однако в 1850-е годы Волга уже наделялась отчетливой, особой красотой, которая отличала ее от пейзажей Западной и Центральной Европы и во многом превосходила их. Исключительная длина и ширина Волги часто упоминается в других произведениях XIX века: «Волгой-матушкой» называл ее Владимир Гиляровский[714]. Это новое изображение совпало по времени с открытием красот природы Кавказа, но эта земля для большинства русских была чужой, расположенной на самом краю их империи, в то время как река Волга, некогда тоже бывшая рубежом государства, теперь рассматривалась как чисто русская. Драматург Александр Островский побывал на Волге в рамках писательского путешествия, организованного в 1855–1856 гг. Морским министерством (в состав группы входили также писатели Алексей Потехин и Алексей Писемский). Каждый писатель получил задание описать «кусок» реки; Островскому достался район от истока до Нижнего Новгорода. Волга играет главную роль в его пьесе «Гроза» (1859), и в первых ее строках персонаж восторгается непередаваемой красотой реки: «Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу»[715].
Река, впрочем, играет в пьесе и трагическую роль. Замученная и обесчещенная Катерина бросается с утеса в волжские воды, кончая жизнь самоубийством в последнем действии.
Одной из главных тем, вновь и вновь возникающих в стихах о Волге, стала персонификация реки как «матушки» или «матери-России». Выражение «Волга-матушка» использовалось задолго до XIX века. Евфросин, монах-старообрядец, еще в 1691 году якобы произнес в адрес другого монаха, которого критиковал за то, что он переворачивает мир вверх ногами(!): «Волгу ты матку вспять возвращаешь, Геона же и Дунава вверх посылаешь»[716]. Образ Волги как «матушки» был обусловлен ее русскостью, мощью и способностью защитить своих детей – русских людей. Василий Пушкин (дядя Александра Пушкина) в своем стихотворении 1812 года «К жителям Нижнего Новгорода» призывает Волгу защитить своих детей во времена великого кризиса, когда Москва была занята Наполеоном:
«Гой, ты, Волга-матушка, русская река», – призывает одно из стихотворений, приведенных в путеводителе по реке, изданном в 1900 году[718]. Еще одно стихотворение, цитируемое в том же путеводителе, на сей раз А. Лугового «Опять на Волге», начинается с сентиментального изображения реки («Волга!.. родная! красавица! мать!»); поэт умоляет: «Волга, прими ты усталого сына» – после того как «кончились годы печальной разлуки». Поэма заканчивается мольбой: «Волга! Я здесь пред тобой; с покаяньем / Исповедь сердца тебе приношу»[719]. В начале XX века Василий Розанов выпустил сборник рассказов «Русский Нил», где описывалось путешествие автора вниз по реке и часто упоминалась «матушка-Волга» и «кормилица-Волга». Женский образ Волги связан с ее способностью даровать жизнь. В поэзии Волга иногда ассоциируется с нянькой или кормилицей. Река дарует России свои плодородные поля и служит подательницей жизни для обитателей страны. «Мы – дети ее: кормимся ею, – писал Розанов. – Она – наша матушка и кормилица”. Что-то неизмеримое, вечное, питающее…»[720]
Персонификация реки как «матушки-России» вошла в обиходный язык. В воспоминаниях о службе на пароходе в 1860-е годы можно прочитать о «берегах нашей матушки Волги»[721]. В конце XIX века Александр Наумов, видный самарский дворянин, отмечал в своих мемуарах как человек, родившийся на Волге и знающий ее «склонности», что река может быть опасна в любое время года своими мелями, бурями, льдом и снегом, но все равно называл ее «Волгой-матушкой»[722]. В 1866 году был опубликован сборник песен, в который вошла песня волжских бурлаков «Эй, ухнем!». Она стала невероятно популярной: это «рабочая песня», под которую бурлаки тянут судно; она содержит такие строки:
Конечно, воплощение в реках мужского и женского начала не уникально для Волги: например, Дунай и Янцзы тоже считаются «реками-матерями», в то время как Темза и Миссисипи воспринимаются как мужчины («Старик Темза» и просто «Старик»). В России Дон иногда называют Доном Ивановичем – возможно, потому что он вытекает из озера Иван[723], однако придание реке отчества свидетельствует и о ее важности для России. «Волга-матушка» ассоциируется с «Русью-матушкой», и река часто служит полным синонимом этого термина, так что река оказывается неотличимой от всей страны[724]. Риторическая характеристика «Русь-матушка», «Родина-мать» использовалась и в имперской России, и в Советском Союзе для сплочения нации вокруг врага, «чужака», и это, в свою очередь, закрепляло особый статус Волги как воплощения национальных особенностей русской нации.
Как мы видели в главе 4, река ассоциировалась с пиратством и народными восстаниями XVII–XVIII веков. Волга фигурирует во множестве народных песен и стихотворений о восстаниях Разина и Пугачева. В этом случае Волга предстает как река свободы, которая скорее противостоит государству, чем служит ему опорой; река защищает тех, кто выступил против власти. В недавнем исследовании священных рек России указывалось (хотя и без каких-либо этимологических доказательств), что слово «Волга» может быть связано с русским словом «воля», то есть свобода[725].
Во второй половине XIX века, однако, Волга приобрела в литературе не столь положительные характеристики. По мере того как интеллектуалы стали все громче обличать царский режим, который считали угнетающим, искусство начало все чаще изображать страдания простых людей. Это хорошо иллюстрирует стихотворение Некрасова «На Волге», открывающее нашу главу. Тема угнетения повторяется в его стихотворении 1858 года «Размышления у парадного подъезда», в котором страдания бурлаков на Волге помещены в более широкий контекст угнетения крестьян и простых людей во всей Российской империи. Стихотворение начинается с того, как швейцар захлопывает дверь перед лицом «оборванной черни», и далее описываются страдания «деревенских русских людей», крестьян, живущих, в частности, и на Волге:
Писатель Максим Горький вырос в Нижнем Новгороде и в юности перебивался случайной низкооплачиваемой работой на берегах Волги и в приволжских городах. Хотя в его рассказах река редко называется по имени, совершенно очевидно, что различные сценки, описываемые им, происходят именно на Волге. Для Горького река меланхолична, что отражает бедствия и трудности, которые испытывали многие нищие и отчаявшиеся представители русского общества. В рассказе «Ледоход» действие происходит в 1880-е годы. Описывается таяние льда на реке: «Томительной скукой веет от реки: пустынная, прикрытая ноздреватой коростой, она лежит безотрадно прямою дорогой во мглистую область, откуда уныло и лениво дышит сырой, холодный ветер»[727].
В рассказе «Однажды осенью» река «чувствовала близость зимы и в страхе бежала куда-то от оков льда, которые мог в эту же ночь набросить на нее северный ветер», в то время как «опрокинутый челн с проломленным дном и ограбленные холодным ветром деревья, жалкие и старые… Все кругом разрушено, бесплодно и мертво, а небо точит неиссякаемые слезы. Пустынно и мрачно было вокруг – казалось, все умирает, скоро останусь в живых я один, и меня тоже ждет холодная смерть»[728].
Евгений Чириков, представитель социально-критического реализма, знакомый Горького, родился в Казани, жил и работал в конце XIX века во многих поволжских городах, в том числе в Самаре, а в 1921 году эмигрировал. Волга играет важную роль в его романе «Марька из Ям» – частично благодаря своей красоте, а частично как разрушительная стихия, вызвавшая смерть отца Марьки и обрекшая ее на печальную судьбу (мать Марьки покончила жизнь самоубийством, бросившись в реку после того, как узнала о неверности мужа). Первый абзац книги описывает чудовищное состояние жилищ в оврагах у реки, которое Чириков сравнивает с богатством верхнего города: «жалкие домики, лачужки и чуланы, маленькие, грязные и мокрые, напоминавшие издали незамысловатые постройки первобытного человека»[729]. Жители города называют домишки в овраге «ямами», а людей, которые жили в «ямах», – «мартышками». В полуавтобиографической книге «Отчий дом» Чириков, рассказывая об ужасах голода 1892 года, саркастически называет реку «матушкой-Волгой»: «И вот всколыхнулась и матушка-Волга, и все Приволжье от бродячего голодного люда: из деревень и сел по городам и городкам стали, как тараканы, расползаться»[730].
Эволюция изображения Волги в живописи во многом была параллельна эволюции реки в литературе. Первая серьезная попытка живописного представления реки произошла по инициативе правительства, как в свое время визит Екатерины II в города на Волге вызвал к жизни оды второй половины XVIII века. В 1838 году Николай I отправил братьев Никанора и Григория Чернецовых, известных пейзажистов, по Волге из Рыбинска в Астрахань, повелев изображать речные ландшафты (как Морское министерство впоследствии отправило Островского и других писателей в литературную командировку вниз по Волге в 1855–1856 годах). Их деятельность привела к созданию огромной панорамы метров в шестьсот длиной. Она выставлялась в Санкт-Петербурге в зале, напоминавшем каюту парохода; при этом издавались особые звуки для «полного погружения» в атмосферу речного путешествия[731]. К сожалению, панорама не сохранилась, но наброски показывают, что лучше всего художникам удавались виды Верхней Волги, где они писали города и монастыри по берегам рек.
Нижняя Волга, однако, оказалась слишком крепким орешком для Чернецовых, поскольку они не смогли понять, как живописным образом изобразить пейзаж, который казался им, очевидно, слишком пустынным и неинтересным (точно так же, как с описанием русских пейзажей испытывали сложности поэты-романтики). Для них степь на восточном берегу Нижней Волги была совершенно пустой: «Ни деревца, ни кустика; сплошная полынь»[732]. Они взбирались на Жигулевские горы, вздымающиеся над рекой к северу[733] от Самары, в поисках подходящей натуры. Наконец они остановились в деревне Моркваш[734], откуда открывался «замечательно живописный» вид на долину, холмы и реку. Эти холмы можно было изобразить в романтическом стиле – с утесами странной формы и тому подобными затеями, так что результат весьма напоминал современные им романтические картины итальянских и греческих руин, которые братья тоже писали[735].
Русские художники позже, чем поэты и писатели, сполна оценили великолепие Волги. В начале XIX века русские пейзажисты специализировались на изображении ландшафтов, напоминавших европейские. Большая часть картин изображала жизнь в идеализированной сельской местности, где не было места такой широкой реке, как Волга. На этих картинах Волга служит лишь фоном для (идеализированных) трудов (главным образом) крепостных в поместьях Верхневолжского региона. Здесь преобладали широколиственные леса, и пасторальные сцены на картинах напоминали пасторальные сцены из других частей Европы. Например, художник Алексей Венецианов изображал жанровые сельские сценки с натуры: каждое лето с 1819 года он проводил в своем имении в Тверской губернии. Его картина «На пашне. Весна», созданная в 1830-е годы, показывает счастливых крестьян, работающих на фоне идиллической природы[736]. Как сухо заметил один автор, «венециановские крестьяне всегда хорошо одеты и сыты, солнце всегда светит ярко, а урожай изобилен»[737]. Подобные сентиментальные полотна активно поддерживались и царями, и Императорской Академией художеств. В 1822 году Александр I купил за 1000 рублей картину Венецианова «Очищение свеклы»; «Гумно» – картину, действие которой происходит в Тверской губернии, – Эрмитаж приобрел за 3000 рублей[738]. В то же время провинциальные художники, в том числе жители Углича и Ярославля на Верхней Волге, рисовали традиционные портреты представителей местного дворянства, чиновников и купцов[739].
Отражение в поэзии страданий простого народа было воспринято русской живописью в 1870-е гг. В то время после освобождения крестьянства в 1861 году (подробнее об этом в следующей главе) молодые интеллектуалы «открыли для себя» простых людей и сельскую местность. Они уверились в том, что необходимо «идти в народ», нести послание прогресса, которое, с их точки зрения, сразу же падет на благодатную почву. Эту задачу решало в основном политическое движение народничества, но оказала она влияние и на художников, посчитавших, что искусство должно сыграть свою роль в народнической идеологии. В 1870 году несколько художников образовали группу, ставшую известной под названием передвижников. Они стали возить свои картины по губерниям, чтобы развивать в местных посетителях выставок любовь к искусству. Некоторые из них также бросали вызов существовавшему режиму.
Самая известная картина, изображающая Волгу, – это «Бурлаки на Волге» Ильи Репина. Она была написана после того, как Репин вместе с несколькими коллегами совершил поездку вниз по реке и на протяжении нескольких летних сезонов с 1868 по 1870 год делал наброски реки и бурлаков за работой. Репин в основном жил примерно в 60 км от Самары в городе Ставрополе, где река делает резкий поворот, поскольку, как он отмечал в воспоминаниях, во время плавания ему сказали, что места ниже Саратова «скучные и однообразные». Как и братьям Чернецовым, ему посоветовали съездить на Жигули выше по течению, близ Самары. Однако Репину Волга близ Ставрополя показалась «прекрасной» – по крайней мере на западном берегу, являвшем разительный контраст с восточным песчаным[740]. На его картине показана группа бурлаков, согбенных от тяжелейшей работы. Под бременем мужчины наклонились вперед, их лица потемнели от усилий, они одеты практически в лохмотья, никак не защищающие от беспощадного палящего солнца. Бурлаки, кажется, выражают покорность судьбе, за исключением одного молодого парня, который держится за свой ремень и возводит глаза к небу, словно бы в поисках лучшего будущего для себя – и, возможно, для России (Илл. 12).
Неудивительно, что картину сразу же оценили (и продолжают оценивать) как великолепный пример реалистической живописи и образец убедительной социальной критики. Трудно не согласиться со словами критика того времени Владимира Стасова: «Кто взглянет на «Бурлаков» Репина, сразу поймет, что автор глубоко проникнут был и потрясен теми сценами, которые проносились перед его глазами. Он трогал эти руки, литые из чугуна, с их жилами, толстыми и натянутыми, словно веревки»[741].
Сам размер картины призван был производить незамедлительный эффект, и это действительно чрезвычайно сильное изображение человеческого страдания среди сурового пейзажа, хотя, если приглядеться, открываются довольно странные детали. Сразу же другой художник отметил, что баржу такого размера должны тащить три или четыре артели бурлаков, а не одна, изображенная на картине[742]. Кроме того, судя по теням, судно тащат вниз по течению, в то время как на самом деле большинство барж нужно было тянуть против течения, вверх по Волге. Самое удивительное то, что веревка, за которую тянут бурлаки, прикреплена, судя по всему, к верхушке мачты, отчего мачта наверняка бы быстро сломалась! Баржи, как мы говорили в предыдущей главе, тянули по реке верпованием – бросали якорь выше по течению и подтаскивали баржу к нему при помощи лебедки на палубе.
Но даже если оставить фактическую точность в стороне, то надо отметить, что многие передвижники не стремились поставить под сомнение существующие в стране условия. Им просто нужно было зарабатывать на жизнь, и причиной организации их передвижных выставок было не столько желание шокировать зрителей радикализмом картин, сколько эти самые картины продать[743]. Художники были скорее прагматиками, чем романтиками или радикалами; а большинство тех, кто мог купить картины, составляли – и в крупных волжских, и в других городах – состоятельные россияне из среднего класса. Для своих передвижных выставок художники выбирали картины, потакавшие вкусам потенциальных покупателей, и «Бурлаки на Волге» там никогда не выставлялись. Царский режим тоже не находил в картинах ничего предосудительного – лишь в советский период этих художников стали поднимать на щит за то, что они изображали страдания людей при царизме. А в то время работы передвижников выставлялись на международных выставках и приобретались членами императорской семьи и Сергеем Третьяковым – богатым купцом-филантропом, завещавшим свою коллекцию картин городу Москве. Для публики коллекция Третьякова была открыта в 1893 году и легла в основу современной Третьяковской галереи[744]. «Бурлаки на Волге» были куплены великим князем Владимиром Александровичем, вице-президентом Императорской Академии наук[745], и нашли место в его столовой[746]. Ныне картина находится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге – бывшем музее Александра III.
Русские художники написали множество пейзажей Волги (и других мест), на которых не встретишь угнетенных бурлаков, крестьян и других несчастных бедняков. Некоторые из этих картин – например, работы Исаака Левитана – представляли собой наполненные светом панорамы реки с монастырями или другими зданиями на ее берегах. Левитан работал в колонии художников и писателей в Плесе на западном берегу реки, примерно в 50 км к югу от Костромы, между 1887 и 1890 годами (сегодня здесь открыт музей Левитана). Ему понравился городок с красивой церковью и удивительным светом[747]. Здесь он написал «Вечер на Волге» (1888), «После дождя. Плес» и «Вечер. Золотой Плес» (обе – 1889), где изобразил не только ширину и величие Волги, но и огромные пространства неба с облаками, которые могут возвещать дождь или грозу.
Другие известные картины того времени сосредоточены на изображении русского леса и воспроизводят в мельчайших подробностях подлесок и листву. На картине Евгения Вишнякова «Волга, загроможденная упавшими и догнивающими в ней деревьями» (1890-е годы) художник подробно изобразил деревья в болотистой ложбинке в верховьях Волги, где река еще представляет собой ручей[748]. Иван Шишкин, чьи картины с изображением леса исключительны по деталям и колориту, создал также ряд полотен с руинами города Болгара. Они напоминают романтические картины итальянских развалин: представлены остатки городских башен и бань, но отсутствуют виды Волги. Многие другие русские путешественники, в том числе и Чернецовы, ездили обучаться в Италию и другие европейские страны в то же самое время, когда открывали для себя Волгу и ее романтические руины.
Тема «матушки-Волги» проявлялась не только в картинах, но и в скульптурах, персонифицировавших Волгу в образе женщины. Александр Опекушин, Михаил Микешин и Дмитрий Чичагов в 1882 году создали для Всероссийской промышленной выставки статую реки Волги в образе крестьянки, кормящей грудью двуглавого орла(!)[749]. В советский период образ матери-Волги неоднократно будет воплощен в скульптурной форме, но корни этой традиции лежат в царских временах.
Живопись и литература не были изолированы друг от друга. Художники и писатели встречались в колонии художников в Плесе. Рассказ Антона Чехова «Попрыгунья» изображает тех, кого писатель иронически называл «не совсем обыкновенными людьми»: подающих надежды художников, писателей и музыкантов, отправившихся в «поездку художников на Волгу». На пароходе однажды вечером Ольга (предположительный прототип – художница Софья Кувшинникова), которую друзья убеждают в том, что ей хватит таланта стать художницей, писательницей или певицей, переживает романтический момент с художником Рябовским (почти наверняка это любовник Кувшинниковой – художник Левитан), который рассуждает о том, что «в виду этой колдовской воды с фантастическим блеском… хорошо бы забыться, умереть, стать воспоминанием»[750]. Чехов высмеивает сантименты ветреной и тщеславной Ольги, которая зачарована внешним обликом и словами Рябовского: «А Ольга Ивановна прислушивалась то к голосу Рябовского, то к тишине ночи и думала о том, что она бессмертна и никогда не умрет. Бирюзовый цвет воды, какого она раньше никогда не видала, небо, берега, черные тени и безотчетная радость, наполнявшая ее душу, говорили ей, что из нее выйдет великая художница и что где-то там за далью, за лунной ночью, в бесконечном пространстве ожидают ее успех, слава, любовь народа…»
На следующее утро идет дождь, и Волга «уже была без блеска, тусклая, матовая, холодная на вид». Рябовский жалеет, что связался с Ольгой, решает, что у него нет таланта художника, и царапает ножом свой лучший этюд: «Одним словом, он был не в духе и хандрил»[751].
Такой же обреченный роман изображен в рассказе Ивана Бунина «Солнечный удар», написанном в начале ХХ века и повествующем о связи молодого армейского офицера с дамой, которую он встретил на волжском пароходе прекрасным романтическим вечером: «Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону: пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу, подбегая к небольшой пристани». На следующий день молодой офицер приходит в отчаяние, когда оказывается, что дама не желает продолжать отношения, и думает, что жизнь его потеряла смысл[752].
Художник Кузьма Петров-Водкин писал в совершенно другой манере, чем уже упомянутые живописцы. Он известен прежде всего по своей знаменитой картине «Купание красного коня» (1912) и по позднейшим работам советского периода на революционные и социальные темы. Но он родился в небольшом городе Хвалынске на Волге и в 1927 году написал воспоминания, в которых проявил по отношению к реке не меньшую сентиментальность, чем Аксаков и Гончаров. В мемуарах он признавался в «географическом патриотизме», но уверенно заявлял, что весна на Волге – в том числе в Хлыновске[753] – была особенной из-за сочетания цветов и запахов. Он вспоминал также прекрасный вкус рыбы, в том числе белуги, которую ели на городских праздниках[754]. Позднее он написал вид Волги в Хвалынске в более традиционном стиле, чем его последующие работы, где изобразил людей, смотрящих с лодок на противоположный берег, словно бы в неясное будущее.
Сентиментальное отношение к Волге граничило с ее сакрализацией в прозе, поэзии и живописи. Конечно, изображение в искусстве Волги как великой русской реки неразрывно связывало ее с православием. Эта тема рано появилась в русской поэзии и имела корни в уникальной истории и культуре России. Еще в 1793 году Николай Карамзин писал о Волге в одноименном стихотворении:
Стихотворение Петра Вяземского «Вечер на Волге», написанное в начале XIX века, связывает реку с русской историей и православием:
В очерке Ореста Сомова «О романтической поэзии», написанном в 1823 году, говорится о Волге «с ее дальним течением и благословенными берегами»[757].
На многих картинах XIX века на берегу Волги изображен монастырь или храм. И действительно, по берегам Волги стояло много церквей – в частности, во имя святого Николая, покровителя моряков. На знаменитой картине «Грачи прилетели» Алексея Саврасова (экспонировавшейся на Всемирной выставке в Вене в 1873 году) изображена русская церковь (хотя без характерных православных куполов) на переднем плане и Волга на заднем. Конечно, церкви часто просто обрамляли пейзаж, но при этом они придавали ему особую русскость, тем самым выделяя из других речных пейзажей в Европе.
Во многом такое придание картине духовности стало частью сентиментального изображения Волги. Придание реке эпитета «священной» не уникально: священными считаются и Ганг, и его приток Ямуна, а также реки в других уголках земного шара – например, Осун в Нигерии и Уонгануи в Новой Зеландии. Однако исток (или предполагаемый исток) Волги четко связан с православием[758]. В середине XVII века на его месте была воздвигнута часовня, но в 1724 году она сгорела. Восстановленная часовня была маленькой и неказистой, на нее почти никто не обращал внимания. Исток Волги расположен между Санкт-Петербургом и Москвой, но в XVIII веке путешественники редко посещали это место (собственно говоря, до него и сейчас нелегко добраться). Часовню перестроили в 1870-е годы – как раз тогда, когда происходило «открытие» Волги в живописи, поэзии и, как мы увидим, туризме. В 1870 году муниципальные власти Твери (ближайшего к истоку крупного города) постановили построить на месте новую церковь вдобавок к маленькой часовне и призвали делать пожертвования на это строительство. Иными словами, в данном случае инициатива создания церкви исходила из образованных кругов населения, а не от самой православной церкви или царя. В 1910 году близ истока была открыта Преображенская церковь.
В постсоветской России исток стал не только охраняемым памятником, но поистине сакральным местом. Новая деревянная часовня была возведена в стиле прежней (которую можно увидеть на фотографиях начала ХХ века) и освящена (две таблички на стенах часовни извещают, что воды были освящены Его Святейшеством Патриархом Московским и Всея Руси Алексием II 9 июля 1995 года, а затем Его Святейшеством Патриархом Московским и Всея Руси Кириллом 9 июня 2017 года). Преображенская церковь тоже была отреставрирована. Религия и магия часто ходят под руку: в полутора километрах от истока можно увидеть табличку «Пусть воды будут чистыми!».
«Открытие» Волги в поэзии и живописи в XIX веке совпало с открытием Волги как туристического направления. Появление пароходов увеличило количество пассажиров на реке, а для туристов стали строить отдельные пароходы: в середине века пароходы могли взять на борт около 250 туристов, которые имели возможность разместиться как в роскошных каютах первого класса, так и на палубе (пассажиры третьего класса)[759]. На картине Репина «Бурлаки на Волге» на заднем плане можно увидеть пароход, что подчеркивает контраст между миром пара и традиционной эксплуатацией человеческого труда, но на первом наброске фигурировала еще и группа отдыхающих, расположившихся на пикник. Это обеспечило бы еще более резкий контраст с теми страданиями, которые испытывали бурлаки, но вместе с тем и свидетельствовало о том, что Волгу в то время уже активно посещали туристы.
С 1850 по 1900 год было написано более 40 книг, множество статей и брошюр, знакомивших россиян с Волгой[760]. В трех путеводителях создавался образ Волги как особого памятника природы, которым россияне могут и должны гордиться и который позволяет им развить свое понимание окружающей среды, своей страны и своей собственной русскости. Намерения авторов были совершенно ясны. В книге Н. П. Боголюбова «Волга от Твери до Астрахани», опубликованной в 1862 году, автор задавался целью дать «ясное и верное понятие о всех замечательных поволжских местностях». В том же году вышел «Путеводитель по Волге» П. П. Нейдгарта, где провозглашалось, что каждый русский обязан познакомиться с этой рекой. Подробный трехтомный путеводитель по Волге Виктора Рагозина призывал читателей совершить путешествие вниз по Волге с детьми, чтобы дать им понятие о реке с самого раннего возраста. Писатель А. Н. Молчанов предлагал нанять пароход на 500 пассажиров, чтобы познакомить образованных городских россиян с видами Волги и жизнью поволжских крестьян.
Однако потребовалось время на то, чтобы Волга из места, которое, по мнению писателей, должен был увидеть каждый русский, превратилась в настоящую туристическую достопримечательность. В этом отношении восприятие Волги образованной элитой повторяло достижения поэзии и живописи: новое значение Волга обретала постепенно. Даже сам Молчанов называл реку «грязной», «серой» и «однообразной». В 1870-е годы, когда количество пароходов на реке увеличилось, путеводители стали больше уделять внимания природным красотам реки, перспективе хорошего отдыха и удовольствиям путешествия. Волга стала особенным местом – уникальным для России, заслуживающим особого внимания. Автор путевых заметок Василий Немирович-Данченко в своем путеводителе 1877 года «По Волге» высокопарно писал: «Вообще – Волга это бесконечная поэтическая песня, бесконечное эпическое стихотворение». И добавлял: «Как бы ты ни был грустен, приезжай на Волгу – и печаль забудется!»[761]
К концу века Волга превратилась в модное среди русских туристов направление. Ее рекламировали как не только красивое, но и уникальное для России место, превосходящее все, что может предложить Центральная и Западная Европа. Путеводитель Э. П. Циммермана «Вниз по Волге», опубликованный в 1896 году, утверждал, что найти «таких поражающие своею живописною дикостью видов… ни на Рейне, ни на иных реках Западной Европы» невозможно[762]. В путеводителе «Волга», изданном А. С. Расмадзе в 1895 году, критиковалось противоестественное, с точки зрения автора, сохранение развалин замков на берегах Рейна и в пример приводилась Волга, где все естественно и все прекрасно в своем натуральном состоянии[763].
Путеводители начала ХХ века делали акцент и на чудеса технологии, которые можно увидеть на берегах реки и которыми могут гордиться русские туристы. Путеводитель Г. П. Демьянова «Путеводитель по Волге от Твери до Астрахани», изданный в 1900 году, указывал, что мост в Саратове – «…сооружение одно из величайших не только в Европе, но и в целом мире» и обошелся более чем в 7 миллионов рублей[764]. Отмечался также тот факт, что железная дорога помогает развитию города Царицына. В путеводителе были напечатаны также некоторые стихотворения о Волге[765]. «Иллюстрированный путеводитель по Волге и ее притокам, Оке и Каме» Н. Андреева тоже привлекал внимание к мостам через реку, включая только что (в 1913 году) построенные мосты в Ярославле и Свияжске. Мост в Сызрани, открытый в 1880 году, именовался самым высоким в Европе (его постройка обошлась более чем в 7 миллионов рублей). В путеводителе также отмечался упадок Нижегородской ярмарки и приводилась статистика количества зерна, экспортируемого из Самары по железной дороге (в то время оно уже вдвое превышало количество зерна, поступавшего по реке)[766].
В конце XIX века туристы уже могли купить почтовые открытки в качестве сувениров[767]. На многих открытках были изображены местные достопримечательности: города, монастыри, церкви, Жигулевские горы; имелись и открытки с изображением пароходов. На других открытках можно было увидеть сентиментальные фотографии людей, наслаждавшихся плаванием, с рекой на заднем плане. Такие открытки в то время были типичными для всей Европы: прекрасные дамы отдыхают на палубе; счастливые влюбленные держатся за руки на фоне заката солнца на реке; маленькие, миленькие, прекрасно одетые, ангельского вида дети играют на берегу. На некоторых открытках были изображены экзотические татарские наряды, но по большей части открытки были ограничены опытом русского туриста, а изображенные здания были в основном русскими православными церквями и монастырями.
Нужно, однако, отметить, что как русские, так и зарубежные путешественники не всегда высоко ценили особую красоту Волги. В 1890 году Антон Чехов совершил поездку по Верхней Волге и Каме. Путешествие ему не понравилось, и он писал сестре: «Первое впечатление Волги было отравлено дождем, заплаканными окнами каюты и мокрым носом Гурлянда, который вышел на вокзал встретить меня. Во время дождя Ярославль кажется похожим на Звенигород… грязно, по мостовой ходят галки с большими головами.
Поделиться книгой: