Помоги проекту - поделись книгой:
Крестьянские жилища строились из дерева, хотя на восточном берегу древесины было не так много, так что и избы были меньше. В крестьянском хозяйстве на дворе часто находился отдельный сруб, который служил либо отдельной спальней женатых детей, либо складом, было и несколько амбаров. Двор мог быть закрытым или открытым, но в татарских деревнях выносные строения делались отдельно от главного дома, эту манеру переняли и русские. У татар часто бывали большие, искусно декорированные ворота во двор, а подчас и расписной забор между разными деревянными строениями; этот стиль скопировали и в некоторых русских деревнях. Русские и татары использовали различные резные узоры на ставнях и на карнизах домов: у татар преобладали звезды, кроме того, они красили ворота и дома в более яркие цвета, чем русские. До сих пор татарские деревни бывшей Казанской губернии и в других регионах легко отличить не только по мечетям, но и по ярким домам и высоким воротам, отличающимся от традиционных русских низких заборчиков. К XIX веку состоятельные татарские крестьяне строили уже двухэтажные дома с искусной резьбой. Все поволжские стили резьбы повлияли друг на друга, хотя каждая губерния и каждая деревня в губернии могла разработать собственный стиль независимо от национальности жителей.
Внутри главной избы были деревянные лавки, столы и полати; но во второй половине XIX века эти элементы убранства стали дополняться мебелью нового типа, а также кроватями и часами. Краеугольным камнем всех крестьянских изб была печь, на которую могло приходиться до четверти всего помещения. Она использовалась для обогрева и приготовления пищи. Зимой вокруг печи и на ней спали люди. В 1720-е годы Фридрих Христиан Вебер писал из Твери:
Русские печи обычно находились в углу избы (как правило, диагонально противоположном красному углу с иконами); в татарских избах печи были переносные и чаще располагались в центре, подальше от стен[491]. Такие печи назывались соответственно русскими или татарскими и свидетельствовали о национальности жителей избы, хотя некоторые русские в XIX веке перешли на печи татарского типа[492]. Печи были единственным источником тепла, и у беднейших крестьян для отвода дыма была лишь дыра в крыше. Более состоятельные могли позволить себе кирпичный дымоход.
Иностранные путешественники по России часто писали о бедности и грязи в русских избах, хотя надо признать, что многие из них были изначально настроены считать судьбу крепостных чрезмерно печальной, поскольку считали, что отсутствие гражданских прав неизбежно должно вести к бедности и отчаянию. Так или иначе, обычно считалось, что татарские дома чище русских. Джон Ледьярд, совершивший путешествие по России в конце XVIII века, считал «татар в целом чище, чем русские, особенно в своих домах»[493]. Барон Гакстгаузен, немецкий агроном и ученый, писал о татарах, что «все в доме очень чисто»[494]. Кроме того, в татарских деревнях, по отзывам, было больше открытых, зеленых пространств, чем в русских, которые часто отличались большой скученностью.
Немецкие колонии имели весьма характерный внешний вид. Уильям Споттисвуд в 1856 году писал, что моравская колония Сарепта «полностью немецкая; на ней нет ни малейшего покрова русской формы или манеры. Дома чистые и устроены удобно, но не жестко. Есть деревья, дорожки и сады, каких мы не видели уже несколько сотен миль»[495].
Барон Гакстгаузен, писавший примерно в это же время, нашел колонии хорошо обустроенными и спланированными, но отмечал, что внутренности домов были «смешением русского с немецким» – по меньшей мере в плане материальных предметов. В одном доме был самовар и, как ни странно, русская икона в красном углу, но вся мебель и утварь были немецкими[496].
Русское сельское хозяйство было по большей части крестьянским. Лишь в некоторых поместьях брали на вооружение новейшие методы хозяйствования – как правило, крестьянам давали обрабатывать поля так, как они хотели. Впрочем, и на Волге, и во всей империи существовали и исключения. Русские крестьяне, жившие на Средней Волге, принесли с собой методы обработки земли из Центральной России. Основным злаком на Руси была рожь, которую убирали в июле и августе; весной был урожай овса и ячменя; растили также просо, лен и пшеницу. Земля делилась на полосы, и все крестьяне придерживались трехпольной системы, при которой одно из полей каждый сезон по очереди остается под паром. Крестьяне на Волге и в Центральной России использовали деревянный плуг – легкую соху с металлическими лемехами; для вспашки ею требовалась только одна лошадь, но борозда оставалась неглубокой. В отдельных районах Поволжья имел применение традиционный татарский плуг сабан: им пользовались и татары, и некоторые русские. Этот плуг был более тяжелым и эффективным, но при вспашке требовалось четыре лошади или восемь волов. Из ручных инструментов главными были коса для уборки сена и серп для жатвы.
По стандартам Центральной и Западной Европы урожаи были низкими. Это было характерно и для крепостных, и для государственных крестьян; для русских и нерусских. Конечно, многое зависело от климатических условий. На Верхней Волге климат был типичным для севера европейской части России; на Средней и Нижней Волге лето обычно было сухим и жарким, осень дождливой, а зима холодной. Когда Петр Паллас в 1769–1779 годах путешествовал по Волге, температура в Симбирске падала до минус 27 градусов. В 1803 году, как рассказывали, вороны насмерть замерзали не только в степи, но даже в городах[497]. Напротив, лето на Средней и Нижней Волге могло быть сухим и жарким, восточный ветер иссушал поля, что приводило к неурожаю и голоду. Джон Перри писал, что «в разгар лета, с конца июня до середины августа, когда жара полностью входила в свои права на континенте, восточный ветер приносил еще больше удушающего зноя»[498]. Засуха 1833 года была особенно губительной. Она затронула Украину, Северный Кавказ и некоторые районы Саратовской губернии. Один немецкий колонист писал: «В целом 1833 год был очень неблагоприятным. Совершенно удивительная засуха продолжалась с весны по осень: совсем не уродилось ни зерно, ни трава»[499]. В дальнейшем засухи происходили примерно раз в десять лет вплоть до конца XIX века (особенно тяжелой для Самарской губернии стала засуха 1873 года). В то же время в районе летом случались краткие, но яростные грозовые дожди и ливни, которые тоже могли побить урожай.
В целом качество земли на западном берегу Волги было выше, чем на восточном, из-за чего немецкие колонисты печалились, когда им выпадал жребий поселиться на восточном побережье. Однако в пределах одной губернии и даже одного уезда условия могли значительно разниться. Например, на севере Казанской губернии почва была бедной: на северо-западе лесистой, а на северо-востоке болотистой. Но на юге почвы были куда лучше, а уж юго-восточные районы губернии вообще могли похвастаться плодородным черноземом[500]. В Саратовской губернии на западе тоже были очень плодородные черноземные почвы, а на востоке земли были хуже.
Все крестьяне держали коров, овец, кур и гусей. Русские держали также свиней, а татары-мусульмане и чуваши – коз (многие татары считали, что козье молоко для детей полезнее коровьего). Татары славились пчеловодством и производством прекрасного меда. В середине XIX века барон Гакстгаузен отзывался о татарах как о «весьма предприимчивых людях, прекрасных пчеловодах»[501]. На юге в XIX веке стали выращивать и табак, в особенности немецкие колонисты (в том числе и из Сарептинской колонии). Крестьяне выращивали множество фруктов, а Астраханская губерния славилась своими арбузами. В начале XVIII века Петр I привез в Россию картофель. Староверы называли картофель «евиными яблоками» или «чертовыми яблоками» и отказывались его выращивать; однако в итоге картошка стала основой питания русского крестьянства и на Волге, и в других частях империи.
В рацион крестьян на Волге, как и в других районах европейской части России, входили местные продукты, главным образом злаковые – черный хлеб и крупы. Однако русские крестьяне ели такое количество разнообразных овощей – лук, свеклу, чеснок, капусту, – что зарубежные путешественники отмечали: питание здесь лучше, чем у крестьян из Западной Европы. Марта Уилмот, англо-ирландская путешественница по России, была восхищена платьем и питанием крестьян, которых встретила в западной части России в начале XIX века, и одна из немногих признавала, что по материальному благосостоянию русские крестьяне даже превосходят европейских: «Крестьянство в этой стране поистине невероятным образом имеет не только самое необходимое, но и даже избыточное… те, кто воображает русских крестьян погрязшими в лени и нищете, удивительно обманываются. Если бы только наши пэдди… были бы хоть вполовину так хорошо одеты или сыты круглый год, как русские крестьяне!»[502]
Русские православные крестьяне соблюдали посты и воздерживались от мяса не только во время Великого поста, но и до 30 недель в году. Немецкий дипломат Фридрих Христиан Вебер, который посетил Россию в начале XVIII века, заметил «с непередаваемым удивлением, как ревностно они блюдут свои посты»[503]. Он зашел даже так далеко, что заявил, будто бы о присутствии русского крестьянина рядом всегда можно догадаться по стойкому запаху лука!
Считается, что русские ели больше овощей и фруктов, чем татары, чуваши и марийцы, хотя это и не означает, что последние не ели овощи вовсе. Существенным элементом рациона русского крестьянина были грибы, которые у татар не были так популярны. Русские ели мало сыра, если не считать творога, и нечасто пили свежее молоко, хотя активно использовали во многих блюдах сметану; татары ели больше молочного и готовили на сливочном масле.
Русские крестьяне на южной Волге ели особый вид топленых сливок – каймак. Считается, что этот продукт появился под влиянием татарской и башкирской кухни (его варианты сейчас существуют в Средней Азии, Иране, Ираке и на Балканах). Все крестьяне ели много рыбы из Волги и ее притоков. В 1830-е годы Роберт Бремнер утверждал, что половина рыбы во всей империи вылавливается в Астраханской губернии, включая осетра, стерлядь, карпа, лосося и щуку. «Без этой реки русские не могли бы жить», – заключал он[504].
Основным напитком русского крестьянства был квас – слегка ферментированное пиво, которое могли делать из осоложенной ржи, ячменя, пшеницы, старой выпечки или хлеба и добавлять фрукты и ягоды. Татары и русские готовили и напитки на основе меда. Чай, вероятно, попал в Россию в XVII веке, но популярность приобрел только в конце XVIII века. Чай пили и русские, и татары, и в XIX веке во всех крестьянских избах можно было найти самовар.
Трудно понять, привели ли изменения в рационе к разнице в здоровье между этническими группами или категориями поволжских крестьян (крепостных или государственных). Было проведено исследование здоровья 20 тысяч рекрутов в Саратовской губернии на Средней Волге с середины XVIII до середины XIX века. Оказалось, что государственные крестьяне, среди которых было много татар, чувашей и марийцев, были в среднем на 2 см выше, чем крепостные, которые по преимуществу были русскими. Кроме того, городские жители были выше всех сельских.
Исследование показало также, что неурожаи в 1859–1862 годах и в 1875 году оказали негативное воздействие на рост рекрутов во всех этнических группах[505]. Предположительно у детей татар было больше шансов пережить первые несколько лет жизни, поскольку они были на грудном вскармливании до двух-трех лет, в то время как русским младенцам давали сосать соску – кусок ткани с частично пережеванной пищей. Кроме того, смертность у русских детей была выше летом, когда женщины работали в поле на сборе урожая. Чувашки тоже работали в поле, в то время как татарки (и приверженки старообрядства) в целом выполняли менее тяжелую физическую работу.
Крестьянское платье делалось из местных домотканых материалов и соответствовало местным климатическим условиям и занятиям крестьян. Все крестьяне носили длинные рубахи, но татарские рубахи – как мужские, так и женские – обычно были более длинными и не подпоясывались (отсюда поговорка: «Без креста и без пояса, как татарин»). Однако есть свидетельства того, что длинные татарские рубахи могут быть результатом влияния русского (а также марийского и чувашского) костюма, поскольку русские мужчины в Поволжье часто носили более длинные и не подпоясанные рубахи, в отличие от своих сородичей в Центральной России. Маркиз де Кюстин в 1840-е годы заметил в Нижегородской губернии, что «в этой части России крестьяне часто носят белые с красной вышивкой рубахи навыпуск; такой костюм заимствован у татар»[506]. Татары носили свободные штаны, что также было заимствовано русскими и другими крестьянами.
Причиной такого распространения татарского костюма могло быть то, что татарские портные странствовали по русским деревням, продавая там обувь и одежду в татарском вкусе. Татарские ткацкие станки, как правило, были шире, чем русские крестьянские станки, и на них можно было ткать более широкую одежду. Самая распространенная крестьянская обувь производилась из лыка (обычно липового) и носилась с хлопковыми обмотками; кожаная обувь была только у богатых крестьян. Татары славились искусно украшенной кожаной обувью, часто раскрашенной, но стоила она дорого. Татары носили особые квадратные шапки, которые на ярмарках покупали и россияне. Замужние женщины независимо от национальности носили сложные головные уборы. Татарские женщины, например, носили маленькие шапочки-калфаки с декоративной лентой. У крещеных татар появились свои элементы национального костюма, однако и мужчины, и женщины носили длинные татарские халаты, а незамужние девушки – калфаки[507] с лентами, часто украшенными монетами.
Народные празднества русских (и украинских) крестьян совпадали с крупнейшими христианскими праздниками. Святки проходили в январе – от православного Рождества до Крещения; это было время традиционных песен, танцев и игр молодежи, которые наряжались как могли и пользовались случаем, чтобы познакомиться друг с другом. Эти праздники описывались в Поволжье в течение всего XIX века и практически не отличались от аналогичных торжеств в Центральной России, хотя в отдельных деревнях могли существовать свои костюмы и традиции.
По всей Российской империи православные праздновали Масленицу перед началом Великого поста. Торжества в Среднем Поволжье включали в себя катание на санях и другие забавы: жгли костры, готовили особую еду. Они мало отличались от соответствующих празднеств в центре и на севере России. При праздновании Пасхи тоже готовили ритуальную еду и обменивались крашеными яйцами. В Поволжье развились и некоторые собственные ритуалы: например, в Чистопольском уезде играли в изобретенную здесь игру с мячом, здесь придумали и особые местные блюда, которые подавались на крупных праздниках, на свадьбах и по другим важным семейным поводам.
Трудно понять, насколько эти празднества затрагивали жизнь нерусского и в особенности нехристианского населения. Особенно сложно выяснить культурные традиции крещеных татар. В конце XIX века русские этнографы записали множество обычаев крестьян Российской империи, в том числе и поволжских; однако они не всегда проводили разграничение между крещеными татарами и другими христианами. Крещеные татары участвовали в православных праздниках, но сохраняли связь и с татарскими – и, как утверждалось, участвовали в главном из татарских праздников – Сабантуе (см. ниже)[508].
Марийские и чувашские крестьяне имели традиционные шаманистские верования, и, как мы могли убедиться в предыдущей главе, их обращение в православие часто было чисто номинальным. В некоторых деревнях, особенно отдаленных, их древние языческие ритуалы прекрасно сосуществовали с православными праздниками. Исследователь мордовских обычаев М. Е. Евсеев вспоминал, как в его детстве мордвины во время уборки урожая призывали помощь своих древних богов[509]. В любом случае провести границу между христианскими и языческими праздниками иногда очень сложно, потому что православные праздники часто совпадали с наступлением нового времени года, солнцестоянием или определенным моментом сельскохозяйственного календаря. Религиозные традиции совпадали – как совпадают и сейчас, причем далеко не только в России – со старыми, дохристианскими ритуалами. Святки были древним языческим праздником, который в итоге наложился на Рождество, а многие пасхальные ритуалы в православных церквях связаны с наступлением весны и зарождением новой жизни, как и в Центральной и Западной Европе.
Все крестьяне любой веры (да и не только крестьяне) верили в «злых духов» и «дурной глаз», имели свои суеверия и волшебные ритуалы, которые позволяют удовлетворить главные человеческие потребности: найти жену или мужа, стать счастливым, исцелиться от болезней, отомстить врагам и т. д. Эти верования могли порой сочетаться самым причудливым образом, что и записал в начале XX века чувашский православный священник: «В моем приходе есть одна женщина, ревностная христианка, у мужа которой была эпилепсия. Она отслужила [заказала] отчитку в церкви, но когда это не помогло, то обратилась к юмзе [шаману]. Потом она повела своего мужа за 12 верст к татарскому мулле. И, наконец, снова вернулась ко мне»[510].
Есть свидетельства того, что русские и нерусские – возможно, христиане и нехристиане – участвовали в праздниках друг друга в Поволжье. Утверждалось, что русские крестьяне дарили в православные праздники подарки не только единоверцам, но и татарам. В лошадиных бегах на Масленицу могли принимать участие чуваши, марийцы и татары, не все из которых были христианами. На Масленицу происходили также кулачные бои на широком открытом месте; порой бои имели массовый характер – между деревнями или представителями разных национальностей. Некоторые праздники, впрочем, не были связаны с отдельной религией или национальностью. Например, именины царей могли праздновать люди любой веры. Все мужчины всех национальностей, в том числе татары и калмыки, как правило, умели играть в шахматы.
Русские могли участвовать в крупных татарских национальных праздниках, таких как Сабантуй и Джиен. Сабантуй знаменовал собой начало самой важной стадии сельскохозяйственных работ – он наступал перед посевом яровых и, таким образом, часто совпадал с пасхальными праздниками у русских. Как и на Пасху, на Сабантуй дарили крашеные яйца, хотя в некоторых татарских общинах специально выбирали другие дни для обмена подарками – для отличия от Пасхи. Джиен праздновался между окончанием посевной и началом уборочной, когда в крестьянских работах наступал перерыв. На Джиен происходили лошадиные бега, соревнования по борьбе, пели песни и готовили традиционные блюда. Ни один из этих праздников не имел четкой даты, так что крещеные татары тоже могли по-своему праздновать Сабантуй: он обычно устраивался на Пасху, так что можно было отметить как православную, так и татарскую идентичность общины. Джиен в деревнях крещеных татар часто отмечали в день одного из христианских святых[511].
Ограниченное участие нехристиан в татарских праздниках не означало, что у мусульман не было собственных религиозных праздников. Священные для мусульман дни – праздник окончания поста (Ураза-байрам) и праздник жертвоприношения (Курбан-байрам), а также ключевые даты в истории ислама и жизни пророка Мухаммеда – были исключительно исламскими. У татар были свои музыкальные инструменты, на важнейших семейных мероприятиях, в том числе свадьбах, играли традиционную музыку и пели татарские песни.
Немецкие колонисты были христианами, но свои праздники отмечали отдельно. У них была особая праздничная еда, которая часто происходила из их деревень в Германии (где порой бывала полностью забыта). Чуваши, марийцы и удмурты вступали в контакты с татарами и заимствовали их традиции, особенно там, где проживало много татар. Священник из Тетюшинского уезда Казанской губернии в конце XIX века отмечал влияние татар на их чувашских соседей. По его словам, чуваши пели татарские песни, усваивали татарские блюда и даже усы носили «на татарский манер»[512].
В течение XVIII – первой половины XIX века в жизни крестьян – государственных и крепостных, русских и нерусских – почти не было больших перемен. Серьезные попытки изменить обязанности крестьян и образ их жизни начались лишь после 1861 года. Об этом пойдет речь в главе 12.
Глава 9
Волжский город
Существовало ли такое понятие, как типичный поволжский город? На первый взгляд между такими историческими русскими городами, как Тверь, Ярославль и Кострома в сердце старой России, городами, основанными как форпосты для контроля над ключевыми пунктами реки, такими как Саратов и Самара, и нерусскими городами, возникшими или развивавшимися в период Золотой Орды, общего было мало. Однако они все были связаны торговлей вниз и вверх по реке, которая подразумевала перемещение не только товаров, но и людей. Все города в Российской империи формировались с учетом требований российского правительства. Однако поволжские города сильно отличались по своему этническому составу. Среди их жителей были нерусские, нехристиане и неправославные. Это оказывало воздействие практически на все аспекты жизни городов, включая их внешний облик, занятия городских жителей, городское управление и культуру. Астрахань была уникальна по своему национальному составу, и о ней речь в конце этой главы пойдет отдельно.
Города строились по берегам Волги, обычно при впадении в нее другой реки: Оки (Нижний Новгород), Казанки (Казань), Которосли (Ярославль), Тверцы (Тверь). Города могли стоять и на высоком (правом), и на низменном (левом) берегу, но лишь города на Верхней Волге, где река была уже, могли быть расположены на обоих берегах. На Средней и Нижней Волге ширина реки одновременно соединяла и разделяла города: суда ходили по реке вверх-вниз, но жителям города часто бывало очень трудно пересечь реку, и они редко имели такое желание, если другой берег был мало заселен. В любом случае дороги шли по тому берегу, где находился город. Строительство первых железнодорожных, а затем и автодорожных мостов через Волгу наконец соединило берега, но города по-прежнему развивались только на одном из них. Даже сейчас на Средней и Нижней Волге сравнительно мало мостов, даже в крупных городах.
Маленький Ржев (его население в начале XX века составляло 22 тысячи человек), первый город вниз по течению Волги от истока на Валдайской возвышенности, был построен на обоих берегах реки: его центр находится на высоком берегу и сначала сообщался с другим берегом деревянным наплавным мостом. Тверь стала первым крупным городом на Верхней Волге; планы начала XIX века, созданные в процессе перестройки после обширного пожара, показывают, что она строилась примерно одинаково на обоих берегах, хотя главные административные здания до сих пор находятся на правом, южном, берегу. Берега были соединены понтонным мостом, пока в 1898 году не был построен «старый мост». В конце XVIII века Тверь была одним из важнейших провинциальных городов, губернатором здесь был реформатор Яков Сиверс[513]; в 1790-е годы Паллас писал, что Тверь «так похорошела, что ее можно смело считать одним из самых элегантных и правильно спланированных провинциальных городов в Европе»[514]. Однако в XIX веке город ждал экономический спад, и другие верхневолжские города обошли Тверь по населению и коммерческой значимости. Расположенные ниже Твери Рыбинск, Ярославль и Кострома построены на обоих берегах реки. Ярославль в период Российской империи был крупнейшим городом на Верхней Волге и производил, согласно барону Гакстгаузену, «величественное впечатление»[515]. В начале XVIII века в Ярославле, согласно документам, жили представители 36 различных ремесленных профессий, однако особенно славился город ткацкой и кожаной промышленностью; кроме того, издревле здесь жили судостроители. Это был город богатых купцов, о чем свидетельствует количество основанных ими частных часовен – впрочем, советский период пережили лишь немногие из этих сооружений.
Нижний Новгород расположен на слиянии Волги и Оки. Город находится на обоих берегах реки, но большей частью на западном. Он был крупнейшим центром торговли (об этом мы поговорим в следующей главе – о роли торговли в жизни реки). В 1797 году здесь было зарегистрировано более 2000 купцов и более 3000 ремесленников[516]. В 1840-е годы маркиз де Кюстин писал, что это «самый прекрасный город, какой я только видел в России»[517],[518]. К 1897 году его постоянное население составляло 98 503 человека, но в ходе ярмарки оно значительно увеличивалось.
Чебоксары на западном берегу Волги до XX века оставались маленьким городом, но здесь жило несколько крупных купеческих семейств, и несколько их усадеб сохранилось в городе по сей день. Казань на восточном берегу Волги тоже играла важнейшую роль в торговле востока с западом. Ее население с 30 тысяч в начале XIX века неуклонно росло: в 1843 году – 43 900, в 1863-м – 63 100, в 1897-м – 131 508 жителей. О космополитическом характере города мы подробнее поговорим позже.
Ниже Казани по реке на западном берегу находился Симбирск. Город развивался медленно и в 1897 году насчитывал всего 41 702 жителя. Лоренс Олифант, писатель и путешественник середины XIX века, описывал его как «посредственный и малозначительный… улицы пустынны, лавки бедны, и общее впечатление самое тягостное» (хотя местные дыни он счел «восхитительными»!)[519]. В 1860 году капитан русского парома отозвался о городе еще более пренебрежительно: «дворянское собрание без собраний, театр без актеров, кирка без пастора и ксендз без капеллы»[520]. Симбирск обошли главные железнодорожные магистрали, что в конце XIX века привело его к полному упадку. Далее Волга поворачивает на восток, к Самаре, расположенной на восточном побережье в излучине реки. Город развивался как центр торговли зерном и расцвел к концу XIX века (в 1897 году его население составляло 91 659 жителей). Несмотря на это, путешественник того времени нашел его «отвратительно пыльным» и «очень неудобным для жизни»[521].
Саратов на западном берегу стал важным торговым центром во второй половине XIX века (его население в 1897 году выросло до 133 116 человек). Царицын, тоже на западном берегу, ниже Саратова, сначала был маленьким городком, но с конца XIX века стал испытывать настоящий бум (в 1897 году – 55 186 жителей, в 1913 году – уже 131 782 жителя)[522]. Основной причиной быстрого роста Царицына стало то, что город оказался важнейшим железнодорожным узлом для экспорта зерна после окончания строительства ветки Царицын – Рига в 1871 году[523]. Пока Царицын расширялся, расположенный к северу от него город Дубовка (бывшая казачья станица) приходил в упадок, поскольку железная дорога обошла его стороной. На юге крупным портовым городом оставалась Астрахань (в 1897 году ее население составило 113 075 человек).
В русском языке нет отдельных слов для большого и маленького города, подобных английским city и town, в отличие от сельской местности: слово village может переводиться по-разному в зависимости от размера населенного пункта и наличия в нем церкви. Двумя исключительными по размеру, статусу и нахождению в них правительства (реальному или потенциальному) были Санкт-Петербург и Москва – по сути две столицы. В Великобритании город становится city, когда получает соответствующий статус от монарха; в США city – это юридически определяемая сущность, обладающая административными правами, которыми ее наделяет штат. Но в России разница между типами городов была чисто административной и определялась государством. В результате реформ Екатерины II, проведенных в 1775 году, Российская империя была разделена на губернии с примерно одинаковым населением (300–400 тысяч жителей), которые, в свою очередь, делились на уезды (20–30 тысяч жителей). Главный город губернии назывался губернским (эквивалент столицы графства в Британии), там находились органы губернского управления и высшие учебные заведения. Главный город уезда назывался, соответственно, уездным. Юридический статус города мог совершенно не соответствовать его экономическому значению. Самара стала губернским городом в 1851 году, когда там было всего 20 тысяч жителей[524]. Царицын после реформ Екатерины в конце XVIII века стал уездным городом, что в то время имело смысл (еще в 1825 году в городе было чуть более 4000 жителей)[525]; однако этот статус сохранялся за ним до падения империи, хотя город быстро рос и превзошел по населению многие губернские города.
Многие города России имели смешанный этнический состав – например, Одесса или Санкт-Петербург; но национальный и конфессиональный состав поволжских городов отражал их истоки и тот факт, что речная торговля приводила к передвижению не только товаров, но и людей.
Особенно своеобразным было население Казани: здесь жило множество как русских, так и татарских купцов и ремесленников. Процентное соотношение русского и татарского населения выяснить сколь-нибудь точно почти невозможно. В Казанской губернии в целом русских жило намного больше, чем татар (примерно 75 % против 22 %), но в самой Казани, в особенности среди купцов, татар было очень много. Согласно одной оценке, в 1858 году в Казани жило 61 714 татар[526]; однако кроме татар и русских жили здесь и другие народы. Барон Гакстгаузен в середине XIX века побывал на базаре в Казани, где нашел «русских, татар, черемисов [марийцев], вотяков [удмуртов], мордву и т. д.»; он писал, что на базаре «царили шум и суматоха, было много толстых, уродливых женщин и привлекательных мужчин»[527]. Казань была исключением, поскольку всегда была татарским городом и столицей ханства, но торговали татары и в других городах. По подсчетам 1858 года, в небольшом городе Чистополе (получившем статус уездного города Казанской губернии в 1781 году) жило более 10 тысяч татар[528]. Татары жили и торговали в Нижнем Новгороде и Симбирске; по меньшей мере один татарский промышленник – Хасан Тимербулатович Акчурин – в конце XIX века владел бумагоделательным заводом в Симбирске[529]. Барон Гакстгаузен также отмечал присутствие украинцев, чувашей, мордвы, калмыков и башкир в Саратове[530].
Очерк экономических контактов между русскими и татарами можно найти в документах одного суда – татарской ратуши (русское слово, соответствующее немецкому Rathaus) – в конце XVIII века. Это был суд первой инстанции, имевший дело с мелкими спорами, хотя решал он и вопросы административного и правового характера. Многие дела касались споров между татарами по поводу неуплаты по счету или невыполнения договора или же исков местных властей против отдельных татар – например, против одного татарина, подделавшего паспорт. Суд рассматривал дела о неподобающем поведении в татарских семьях – например, о домашнем насилии мужа над женой или над неподчинением детей родителям. Были, однако, и записи о конфликтах русских людей различного общественного статуса с татарами – почти все они касались финансовых вопросов. Когда Екатерина II в 1775 году учредила губернские суды, она, видимо, считала, что конфликты могут быть исключительно между представителями одной и той же этнической и социальной группы – так появились отдельные суды для дворян, мещан и государственных крестьян. Однако от реальности повседневных взаимоотношений жителей города это предположение было далеко. Вот несколько примеров, доказывающих разнообразие проблем: крепостной обвинил татарина в том, что тот украл его лошадь; тяжба по договору между чиновником дворянского происхождения Степаном Поповым и татарином Мухаметом Исаевым; обжалование казанским купцом Ф. Полярковым договора с казанским татарином, жившим в новой татарской части города; тяжба из-за долга казанского купца А. Савина татарину из старой татарской части города; дело казанского ремесленника Х. Галеева, ссудившего деньги у казанского татарина из нового татарского района[531].
Жили в волжских городах и инославные христиане. В Нижегородской губернии было много старообрядцев, многие из которых занимались торговлей. Староверы жили и в Ярославле: как мы уже знаем, в Ярославской губернии 215 из них «вернулись» в лоно православной церкви в 1852 году[532]. Барон Гакстгаузен во время своих поездок видел старообрядцев в Рыбинске. Староверы занимались торговлей и в Казани: например, известным казанским купцом-старообрядцем был И. С. Курбатов[533].
В поволжских городах встречались также протестанты и католики. В Нижнем Новгороде в 1840-е годы жило 364 протестанта и 471 католик – немного по сравнению с более чем 39 тысячами православных, но больше, чем старообрядцев (в то время в городе их числилось всего 260)[534]. Немцы – не только балтийские немцы, бывшие подданными царя, но и немцы из Германии – работали в России купцами, управленцами и преподавателями. Например, городским архитектором Твери в 1776–1784 годах был Иоганн Штенгель, немец из Саарбрюккена[535]. Польских католиков ссылали после восстаний 1830 и 1863 годов в отдаленные части империи: по 20–50 тысяч после каждого восстания. Большинство польских «мятежников» были отправлены в Сибирь, но часть оказалась в Казани, по сути, во внутренней эмиграции и сформировала значительную польскую общину. В 1850-е годы католикам было дозволено возвести в Казани костел на том условии, что он не будет отличаться внешне от существующих зданий, то есть не будет слишком католическим на вид (сейчас на его месте новая католическая церковь). Первая католическая церковь на Волге была построена в 1805 году в Саратове для немецких католиков, а в конце XIX века в городе появились католический и лютеранский соборы (католический собор в советский период был разрушен, но его отстроили и вновь открыли в 2002 году).
После трех разделов Речи Посполитой в составе Российской империи в конце XVIII века оказалось значительное еврейское население. Русское правительство занимало по отношению к его расселению непоследовательную позицию. Сначала евреям была отведена территория за «чертой оседлости» на бывших польско-литовских землях в западной части империи; но в 1820-е и в 1830-е годы им разрешили селиться и в других губерниях. Еврейские мальчики также служили «кантонистами»[536], то есть солдатами российской армии, в правление Николая I, когда евреев не брали в армию на тех же основаниях, что русских крестьян и мещан. По завершении службы этим евреям разрешалось прописываться в различных городах России. Фотографии еврейских кантонистов, осевших в Казани, выставлены сейчас в небольшом музее при Казанской синагоге. Однако еще в 1860-е годы за чертой оседлости имели право жить лишь определенные категории еврейского населения. Евреи действительно жили на Волге, но в небольшом количестве и в основном в городах. За их численностью строго следили власти: в статистике, приведенной выше для Нижнего Новгорода, числилось 354 еврея[537], а в 1855 году был составлен отчет о численности мусульман, евреев и раскольников (старообрядцев) в Казанской губернии, из которого выяснилось, что в большинстве уездов евреев либо нет, либо очень мало (11 – в Чебоксарском, 16 – в Чистопольском, 4 – в Ядринском, 2 – в Тетюшинском уезде)[538]. Почти все евреи были мужчинами, что позволяет заподозрить в них странствующих торговцев. В то же время в Казани жило 10 евреев мужского и женского пола. В Нижнем Новгороде в 1870 году проживал 541 еврей, а к 1913 году это число увеличилось почти до 3000. В Ярославле в конце XIX века было более тысячи евреев[539].
Некоторые городские профессии стали ассоциироваться с определенными этническими и религиозными группами. Так, в Нижегородской губернии староверы доминировали в различных ремеслах: изготовление деревянной посуды, валенок, шапок из овчины и гвоздей[540], однако занимались они также крупной торговлей и судостроением (особенно в небольшом городке Городце в 50 километрах к северо-западу от Нижнего Новгорода по Волге). В конце XIX века несколько состоятельных немецких купцов, многие из которых были колонистами, контролировали торговлю зерном в Саратове. Татары заправляли торговлей шелком в Казани.
Занятия евреев установить легко, поскольку их постоянно проверяла полиция, чтобы подтвердить их право проживать в поволжских городах. Еврейские военные «кантонисты» середины XIX века к концу века стали купцами и мелочными торговцами[541]. В 1875 году среди евреев Казанской губернии были портные, торговцы, работники винокурен, учителя еврейских школ и один музыкант[542]. В 1882 году в Рыбинске жило семеро евреев: учитель иврита, портной, часовщик, торговцы мелочным товаром и мясники[543]. Список, составленный в 1913 году в Самаре, показывает, насколько разнообразными профессиями овладели евреи в XX веке – впрочем, большинство занятий осталось традиционными: несколько аптекарей, врачей и портных, двое часовщиков, два дантиста, два слесаря по металлу, два шляпных мастера, один торговец яйцами, токарь, сапожник и акушерка – возможно, обслуживавшая еврейскую общину[544].
Российское правительство в XVIII–XIX веках неоднократно предпринимало попытки реорганизации городского управления. Частично это было вызвано борьбой с широко распространенным взяточничеством и коррупцией, на которые регулярно жаловались жители городов. Однако реформы были еще и признанием того, что русские города в целом не развивались экономически в той же мере, что и города в Центральной и Западной Европе. Городское население в XVIII веке делилось на привилегированные и не столь привилегированные группы. Среди первых были купцы, разделенные в 1785 году на три гильдии в соответствии с заявленным капиталом; эти привилегии проявлялись в освобождении от подушного налога и других унизительных обязанностей: например, у них нельзя было расквартировывать войска. Ниже купцов стояли ремесленники, а еще ниже – категория «подлого городского народа», занимавшегося неквалифицированным трудом. В то же время правительство учредило несколько административных органов, должности в которых занимали выбранные члены городского сообщества в соответствии со своим статусом. В основе этих организаций лежали «общества», то есть коллективные органы купцов и ремесленников, которые проводили выборы в суды и думы низших инстанций, которые занимались административными и фискальными делами.
У реформ было две основных проблемы. Во-первых, в Российской империи было мало городов, кроме Москвы и Санкт-Петербурга, где жило достаточно богатых людей, которые могли стать членами гильдий и занять выборные городские должности. Города на Волге подтверждали наличие проблемы. В Ярославле, важном торговом городе, в 1800 году было 4095 торговцев, но лишь семеро из них обладали достаточным для первой гильдии капиталом, а еще 122 смогли попасть во вторую[545]. Самара к 1853 году стала важным центром торговли зерном, но купцов первой гильдии в городе не было вовсе, во вторую входило восемь человек, а в третью – 701[546]. В менее развитых Чебоксарах в 1775 году в первой гильдии состояли лишь двое[547]. Второй, притом более фундаментальной российской проблемой была общая структура общества, состоявшая в основном из двух социальных групп: дворян и крестьян. Дворяне владели заводами, играли ведущую роль в торговле зерном и водкой и в целом смотрели на купцов сверху вниз. В Ярославле в 1810 году купец по фамилии Кузнецов при поддержке других купцов из местного «общества» бросил вызов праву дворян участвовать в рыбной торговле на Волге, но чем кончилось дело, в итоге не известно[548]. Более того, крестьяне торговали ремесленными товарами без каких-либо ограничений на свою продукцию (в то время как в Центральной и Западной Европе торговые гильдии контролировали качество и производство), что постоянно снижало цену на продукцию городских ремесленников. Если эти так называемые «торговые крестьяне» были крепостными, то их хозяева даже поддерживали их, надеясь получить больше оброка.
Положение нерусских и неправославных жителей поволжских городов только запутывало бюрократические структуры и препятствовало развитию нормальных институтов городского самоуправления. Русские и татарские купцы жили отдельно друг от друга, имели отдельные организации и отдельные торговые и ремесленные «общества». Как мы уже знаем, у татар был собственный суд первой инстанции – Татарская ратуша – для решения правовых и экономических вопросов, а также суды низших инстанций – так называемые устные суды – для разрешения мелких уголовных дел. Некоторые татары, впрочем, все же регистрировались и в русских торговых и ремесленных обществах Казани. В 1790-е годы ратуша получала от татар прошения зарегистрироваться в Казани в качестве ремесленников[549].
Староверы тоже с недоверием относились к новым городским структурам. В 1834 году казанские купцы попросили, чтобы старообрядцев можно было выбирать на городские должности, за исключением должности городского головы – самого важного выборного чиновника. Возможно, это свидетельствует о том, что казанские купцы считали эти городские должности не привилегией, а бременем. В их прошении утверждалось, что старообрядцы уже принимают участие в торговле и ремеслах, так что эта инициатива, по их мнению, ничему не навредит. Отмечалось также, что многие староверы обладают значительным капиталом и могут, таким образом, записаться в первую и вторую гильдии. Авторы прошения даже предполагали, что такой шаг может побудить старообрядцев вернуться в лоно православной церкви![550] Однако проблема решена не была, и в 1856 году был подан повторный запрос, где указывалось, что католикам-полякам эти должности занимать разрешается[551]. Интерес полиции к статусу евреев – очередной пример наложенных сверху ограничений. Многие из упомянутых в этой главе евреев приводили свидетельства купеческих и ремесленных «обществ» поволжских городов о том, что торгуют честно[552].
Во всех поволжских городах были укрепления и кремль, где располагались главные административные здания и собор. Кроме этих сооружений, города в основном строились из дерева, из-за чего они были очень уязвимы для пожаров. Например, в Самаре были большие пожары в 1765 (погибло 418 зданий), 1772 и 1850 годах, когда сгорел 521 дом, 126 зернохранилищ и 2 церкви[553]. Ярославль в пожаре 1768 года лишился 210 домов, 15 церквей, 2 монастырей, 583 лавок, 13 амбаров и 37 кузниц[554]. С конца XVIII века, в особенности после пожаров, города строились по плану: широкие улицы, которые часто вели к кремлю или собору, классического стиля административные здания, нередко обрамляющие большую круглую площадь. Новые города выглядели весьма величественно: в 1850-е годы Уильям Споттисвуд отмечал, что Казань после большого пожара 1842 года «выглядит чрезвычайно хорошо»[555]. В то же время были разбиты сады и парки. В конце XIX века во всех поволжских городах начали строиться впечатляющие, основательные купеческие дома. В Самаре, например, до сих пор сохраняются прекрасные образцы купеческих особняков в стиле ар-нуво недалеко от городского театра. Во второй половине XIX века в волжских городах были проложены, а часто и реконструированы набережные: бедные лачуги и грязные переулки сменились красивыми бульварами и эффектными купеческими домами.
Это не значит, впрочем, что в российских городах было комфортно жить, особенно беднякам. Чистая вода и канализация были редкостью. В Ярославле, где располагались кожевенный и бумажный заводы, качество воздуха было таким, что в 1760-е годы люди, как сообщалось, даже боялись выходить на улицу[556]. Не лучше обстояли дела и в Казани: сообщалось, что в 1872 году летом и осенью нельзя было даже открыть окон из-за разлитой в воздухе вони[557]. Одной из причин проблемы было строительство заводов на самом берегу реки. Чебоксары, в то время небольшой город, стояли на болотистой земле в низине, но качество воды и воздуха стали еще хуже после того, как на берегах Волги построили семь кожевенных заводов и четыре мыловаренных.
Другой малоприятной особенностью поволжских городов были грязные, немощеные улицы. В описании Казани, сделанном в 1812 году, говорилось, что «в дождливую погоды из-за грязи невозможно было ходить даже по лучшим улицам»[558]. Художник Иван Шишкин – уроженец Вятской губернии, который учился в Казани в гимназии, находил Казань утомительной из-за чрезмерного холода и грязи[559]. В Саратове условия тоже оставляли желать лучшего, особенно в прорезавших город оврагах, где жили бедняки, и на переполненной и не отличавшейся гигиеной набережной. В одном сатирическом стихотворении говорилось, что в Саратове по улицам ходят козы и свиньи, а грязь такая, что люди «заляпаны по уши»[560]. В небольших городах ситуация была хуже, чем в крупных, поскольку до конца XIX века в них было меньше каменных зданий и мощеных дорог. Все русские города страдали от тех же социальных проблем, что и другие крупные города Европы. Дешевые кабаки и столовые приводили к пьянству (в Казанском университете были даже официальные общества пьяниц); в 1852 году, по подсчетам, в Казани была зарегистрирована 1361 проститутка[561].
В городах были отдельные кварталы для нерусских, и выглядеть они могли совершенно по-иному, хотя этого мог и не заметить обычный путешественник, который, как правило, бывал только в русском центре. Исключением стала Екатерина II: в ходе поездки по Волге в 1767 году она настояла на посещении татарского квартала Казани. Филипп Вигель, дворянин шведского происхождения и чиновник министерства иностранных дел, в 1805 году побывал в Казани и отметил, что она очень напоминает Москву, но признался, что был только в русских районах. Французский путешественник XIX века писал о Казани: «Здесь нет ничего азиатского, только европейское»[562]. Два татарских квартала – пригорода Казани (старый и новый) были (и остаются) совершенно иными внешне, чем выстроенный в духе классицизма центр. Татарские дома в национальных кварталах были деревянными, но при этом ярко раскрашены, украшены искусной резьбой и имели яркие, цветастые ворота. Кроме того, в татарских кварталах, разумеется, имелись мечети, большинство из которых были построены во второй половине XVIII века после того, как Екатерина сняла запрет на их строительство.
Казань была весьма необычным поволжским городом, как и Астрахань (см. ниже), но и в других городах на Волге могли быть отдельные кварталы для разных этнических групп. В Чистополе, небольшом городе в Казанской губернии, был ярко выраженный татарский квартал между двумя главными улицами[563]. В 1805 году, согласно отчету губернатора, в Саратове был отведен специальный квартал для 455 «бездомных крестьян» и 17 цыган[564]. В конце XIX века в некоторых саратовских районах жили только немецкие колонисты. Колония меннонитов в Сарепте сперва располагалась в 20 километрах от Царицына, но в XX веке влилась в город, который расширялся быстро и при этом почти исключительно в длину – вдоль Волги (здания Сарепты, пережившие Сталинградскую битву, ныне входят в состав музея под открытым небом в границах города).
Очень богатые жили примерно одинаково, независимо от национальности или религии. В середине XIX века богатые татарские купцы в Казани жили так же комфортно, как и их русские коллеги, и часто украшали свои дома «западными» предметами роскоши – например, зеркалами и часами[565]. В 1870-е годы один путешественник отмечал, что дома богатых татарских купцов «выглядят вызывающе европейскими»[566]. Барон Гакстгаузен называл мебель их домов «европейской», но отметил и мягкие перины, которые считал признаком восточного стиля[567]. Эдвард Турнерелли писал, что в домах богатых татар «диваны, стулья и столы расставлены по комнатам на европейский манер»[568]. Однако многие татары в Казани по-прежнему предпочитали ставить печи по-своему, принимали гостей в отдельной комнате, ценили восточные диваны и редко вешали на стены картины (а те, что имелись, вероятно, были видами Мекки и Медины). Русские купцы же не так охотно, как русские дворяне, переходили на западное платье, отчего, вероятно, и воспринимались путешественниками как люди «восточные». В Рыбинске в середине XIX века барон Гакстгаузен нашел купца (почти наверняка русского: у него была борода) в кафтане, но заметил, что «дом его, впрочем, был обставлен самым роскошным образом и по-европейски»[569]. Турнерелли писал, что богатые татарки в Казани проводили жизнь в роскоши и неге, что считал очень восточным по духу: «Богатая татарская дама, лишь встав с кровати, начинает ежедневную работу по умащению лица румянами и белилами; затем она одевается в роскошные одеяния, шитые золотом и серебром, надевает различные украшения: кольца, ожерелье, браслеты; проделав все это, она бросается на мягкий турецкий диван, с которого в дальнейшем почти и не встает»[570].
Города начали развиваться как культурные центры в конце XVIII и в XIX веке. Первым волжским городом, взявшим на себя эту роль, стала Тверь: с XVIII века здесь велась литературная жизнь, были салоны. Сестра Александра I Екатерина участвовала в них лично, и отрывки из первой истории России, написанной Николаем Карамзиным, якобы читались на собраниях с ее участием. В 1840-е годы в городе действовал литературный кружок, неформальным главой которого был композитор Михаил Глинка.
В начале XIX века, однако, ведущим культурным центром на Волге стала Казань. В XVIII веке к городе было несколько школ: духовная академия (правда, в 1723 году, согласно источникам, из 52 студентов 14 бежали, 9 были отосланы домой как слишком бедные, шестеро умерли, а двоих исключили; на следующий год из исходного набора оставалось только пятеро!)[571]; школа для крещеных татар, марийцев и удмуртов (учреждена в 1735 году для 30 учеников в возрасте от 10 до 15 лет за счет правительства и обошлась в 2000 рублей)[572]; и гимназия – третья в империи, после Москвы и Санкт-Петербурга.
Вплоть до XIX века в России университеты были только в Москве и Санкт-Петербурге (Санкт-Петербургский университет родился из Академии наук, основанной в 1724 году); в империи были также университеты в Варшаве и Дерпте (современный Тарту в Эстонии). Александр I основал в 1804 году два новых университета – в Казани и Харькове (ныне на территории Украины). Александр не объяснял, почему решил основать университет именно в Казани. Это могло быть сознательное решение по поддержанию русского культурного доминирования на территории со смешанным населением, но Казань попросту была очень важным городом, перевалочным пунктом на торговом пути с запада на восток и воротами на Урал и в Сибирь. В 1839/40 учебном году в университет поступило 250 студентов, и он быстро стал культурным центром всего Поволжья. Университет стимулировал учреждение литературных обществ и книжных магазинов, а с 1812 года при его поддержке давались публичные лекции по истории, науке и технологии (в период с 1858 по 1861 год было дано 440 публичных лекций)[573]. Студентов брали из других поволжских губерний, с Урала, из Сибири. В университете с 1829 года преподавали арабский язык, а с 1833-го – монгольский; издавали книги на арабском и татарском. Он стал настоящим связующим звеном между востоком и западом.
Образовательные и культурные учреждения открывались и в других поволжских городах. В 1786 году Екатерина II учредила систему национальных школ в Российской империи, включавшую «старшую школу» из четырех классов в каждом губернском городе и «младшие школы» из двух классов во всех уездных. Теоретически российские национальные школы были в то время самыми передовыми: они были созданы по лучшим образцам Австрийской империи. Там учили не только закону Божьему, чтению, письму и арифметике, но и географии, истории, естественным наукам и иностранным языкам. В 1792 году такие школы были организованы в Твери, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Казани, Саратове и Симбирске, а младшие школы – в большинстве районов. К этому времени в Твери, Ярославле, Казани и Саратове было уже по сотне учеников, а в менее развитом Симбирске – 65[574]. Более медленно шло развитие в Самаре: в конце XVIII века сообщалось, «что в Самаре и дома нет для училища, да и учеников состоит там только четырнадцать человек»[575]. К середине века, однако, в городе уже была гимназия с 53 учениками, а к 1875 году число учащихся возросло до 424 (в том числе 166 детей дворян и офицеров, 154 – купцов и ремесленников, 54 – духовного происхождения, 50 – крестьян и «остальных»). Число учащихся в начальных школах Саратова увеличилось с 634 в 1865 году до более чем 3000 в 1881 году и наконец до более чем 6000 в 1905[576]. Образование в Саратове, как и в некоторых сибирских городах, очень выиграло благодаря ссыльным. Например, знаменитый историк Николай Иванович Костомаров был сослан в Саратов в 1859 году и преподавал там в гимназии[577]. В гимназии работал и Николай Чернышевский – сын священника, родившийся в Саратове в 1828 году, получивший образование в местной семинарии и преподававший литературу. Впоследствии он переехал в Санкт-Петербург и вдохновил революционеров, опубликовав роман «Что делать?» (1862).
Следует отметить, что Екатерина II и Александр I вовсе не были склонны к насильственной русификации. Более того, Екатерина прямо указывала, что в национальных школах следует преподавать языки и пограничных народов, в том числе татарский, монгольский и китайский. Казанский университет был открыт, по крайней мере теоретически, для всех национальностей. За первые сто лет университет окончило 63 татарских студента[578]. В автобиографической повести Сергей Аксаков, вспоминая об учебе в казанской гимназии в начале XIX века, писал, что русскую литературу и математику ему преподавал Николай Ибрагимов, чья фамилия, по его предположению, была татарской или башкирской. Только впоследствии язык и национальность превратились в чувствительную проблему, связанную с идентичностью и лояльностью престолу.
В XIX веке в крупных городах, таких как Ярославль, Нижний Новгород и Казань, издавались газеты, литературные и краеведческие журналы. К концу столетия уровень грамотности в городах вроде Казани превышал 50 процентов, хотя в городах поменьше этот показатель составлял, например, 34 процента, как в Чистополе[579]. Клубы для дворян и купцов, а также организации по интересам (литературные и географические общества) были открыты для всех национальностей (например, в Саратове литературное общество было учреждено в конце XIX века и просуществовало до 1918 года; в 1885 году в городе открылся музей имени писателя и радикального политического деятеля Александра Радищева). Во второй половине XIX века татары и русские основывали филантропические организации, хотя они действовали отдельно друг от друга, часто друг друга дополняя. Состоятельные купцы делали существенные индивидуальные пожертвования. В Астрахани семья Тетюшиновых, владевшая верфями, на которых строились военные корабли, участвовала в традиционных «пожертвованиях на Пасху в пользу бедных». Григорий Тетюшинов с 1858 по 1862 год ежегодно жертвовал определенные суммы городской библиотеке[580].
Екатерина II сознательно стремилась задействовать провинциальную знать в управлении губерниями и в рамках этого процесса учредила в крупных городах «благородные собрания»[581]. Основной их целью был выбор представителей дворянства на административные и судебных должности в губерниях и определение того, кто из дворян имеет право голосовать и быть внесенными в дворянскую родословную книгу, но Екатерина, кроме того, хотела предоставить дворянам возможность встречаться и общаться не только в собственных домах и поместьях и в целом стимулировать развитие «губернской культуры» для дворян среднего достатка, не вхожих в самые блестящие дома Санкт-Петербурга и Москвы. Сначала обедневших дворян было трудно уговорить посещать собрание, да и найти достаточно кандидатов на то, чтобы занять выборные должности, во многих губерниях оказалось нелегко, особенно там, где знатных землевладельцев было мало, как в Астраханской губернии. За XIX век выбранные чиновники из собраний стали принимать более деятельное участие в местных делах[582]. В 1812 году благородные собрания по всей России принимали пожертвования в пользу российской армии. Самым важным социальным мероприятием на таких собраниях был бал, который проходил после выборов. На собраниях могли принимать и благотворительные пожертвования: в 1805 году Нижегородское собрание выдало ссуды на суммы от 400 до 5000 рублей обедневшим представителям дворянства[583]. Часто собрания не пользовались популярностью: в 1862 году в Тверской губернии только 15 % выборщиков приняли участие в выборах; в 1902 году в Саратовской губернии было 1275 помещиков, из которых голосовать могли 600, но озаботились осуществить свое право только 225 из них[584].
Во второй половине XIX века дворянство получило больше возможностей для общения и развлечений в крупных городах. Главный зал Казанского благородного собрания мог вместить 800 человек. Молодой Лев Толстой, будучи в 1840-е годы студентом в Казани, посещал концерты, балы и театральные представления; в особенности ему нравился актер Александр Мартынов, который выступал и в русских, и в зарубежных постановках. Но больше всего молодой Толстой любил вечера живых картин – актеров, представлявших разные сцены, – которые проходили в домах местной знати[585].
Первые провинциальные театры в России были крепостными театрами при усадьбах местных помещиков, но во второй половине XVIII века открылось несколько городских театров. В 1760 году Михаил Веревкин поставил в Казани «Школу мужей» и объявил: «Теперь Мольера знают и татары!»[586] К середине XIX века большие каменные театры открылись в Твери, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Казани, Самаре и Саратове. Самарский городской театр существует до сих пор и очень хорош. Когда в 1850-е годы барон Гакстгаузен посетил Нижний Новгород, то заметил, что в театре играют крепостные[587], но в 1860–1870-е годы театр расцвел, поскольку смог привлечь широкую публику из числа купцов всех национальностей, приезжавших на расположенную рядом ярмарку. Турнерелли отмечал, что театр в Казани очень популярен, хотя и ругал актера, игравшего Гамлета(!), который, по его словам, «мог бы стать отличным призраком, но в роли сына призрака производил печальное впечатление»[588].
Сливки московского и петербургского общества скептически воспринимали идею того, что «провинциалы» смогут понять всю сложность театральных представлений. Судя по всему, саратовская публика, состоявшая в основном из купцов, заходилась смехом в трагические моменты пьесы; но журналист, сообщавший об этом, предполагал, что дело было не столько в необразованности аудитории, сколько в преувеличенной жестикуляции и плохой игре самих актеров[589]. Городская дума в 1870-е году выдавала на театр по 2500 рублей в год[590], доказывая тем самым, что городские элиты хорошо понимали его ценность. В приволжские города приезжали знаменитости: Ференц Лист играл не только в Москве и Петербурге, но и в городах Поволжья[591]. Кроме того, в этих городах были и собственные знаменитости, такие как Любовь Никулина – крепостная актриса и певица, быстро завоевавшая себе известность и выступавшая в «Грозе» Александра Островского[592]. Театральный директор Михаил Лентовский родился в 1843 году в Саратове и стал знаменитым актером, выступал на родине и в Казани, а затем переехал в Москву, где учредил театр в саду «Эрмитаж». Он организовал также драматический театр в Нижнем Новгороде и руководил официальными торжествами по случаю восшествия на престол Александра III в Москве[593]. Помимо стационарных театров, по Волге на пароходах путешествовали бродячие труппы актеров, выступавшие на различных площадках. В XIX веке И. И. Лавров возил труппу актеров из Нижнего Новгорода в Царицын[594]. В начале XX века труппа под руководством Сергея Кусевицкого играла классические пьесы в различных волжских портовых городах[595].
В городах, как мы уже видели, существовали отдельные кварталы для разных национальностей. Несмотря на такую сегрегацию, нерусские жители городов не могли полностью отгородиться от русских, как в сельской местности. В середине XIX века в России уже сложилась городская культура, которая позволяла, пусть и не всегда, преодолеть этнические и религиозные различия. Городские театры и концертные залы были доступны образованной элите всех вер и национальностей. Уличные театры и народные праздники обеспечивали досуг на открытом воздухе жителям города любой национальности и общественного положения. В Казани горожане «совершали променад» вокруг Черного озера: армейские офицеры, чиновники, купцы, студенты, модные дамы[596]. Шахматы были популярны и у русских, и у татар, причем во всех сословиях. В городах условия для смешивания были гораздо более подходящими, чем в сельской местности. Татары участвовали в развлечениях на открытом воздухе на Святки и на Масленицу: качались на качелях, катались с горок. В Казани русские принимали участие в праздновании татарами Сабантуя на озере Кабан. Деревня приезжала в город, и организованные бои между деревнями на сельских праздниках легко превращались в уличные кулачные бои в городах между разными национальностями и социальными группами.
Мы пока что не говорили об одном из поволжских городов – Астрахани. Во многих отношениях Астрахань напоминала остальные города на Средней и Нижней Волге. Однако, в отличие от других городов Поволжья, Астрахань воспринималась как настоящий пограничный город между Российской империей и землями на востоке и юге: Персией, Средней Азией и Индийским субконтинентом. Это был огромный склад товаров, поступавших по Каспийскому морю, перекресток торговых путей между Востоком и Западом. Эта торговля станет предметом следующей главы, а в данной главе мы сосредоточимся на уникальном, совершенно необычном этническом составе торгового сообщества Астрахани и его важности для жизни города.
Астрахань была крупным центром торговли, и национальный состав города вполне отражал этот факт. Помимо русских коммерсантов, которые составляли большинство, в Астрахани с XVII века начали складываться национальные общины армян, индийцев, татар и персов. К концу столетия один путешественник отметил: «Здесь проживают разнообразные народы, привлеченные удобством торговли и сладостностью воздуха»[597]. Британский путешественник середины XIX века выразился более прямо: «Я встречал восточных людей всех сортов»[598]. Еще один вспоминал, что в Астрахани собралось «едва ли не более пестрое сообщество наций, чем где-либо в мире»[599]. В 1740-е годы на нерусское население, то есть «азиатов», приходилось 25–30 процентов всего населения города: 776 армян мужского пола, 76 индийцев и 109 так называемых агрыжан – детей индийцев-мусульман и татарок[600]. Разные национальности жили в разных частях города, хотя торговля велась на всех языках сразу. Астрахань была разделена на национальные кварталы: в одном жили татары и индийцы, в другом персы и некоторые татары, в третьем выходцы из Средней Азии. Помимо мечетей, в городе были армянские церкви и даже индуистский храм[601].
Крупнейшим после русского торгового сообщества было армянское, притом многие армяне были очень богатыми[602]. Первая армянская церковь открылась в Астрахани в 1669 году[603]. В 1779 году, согласно одной оценке, в городе жило почти 2000 армян (вероятнее всего, имелись в виду только взрослые мужчины), многие из которых обитали в «богатых каменных домах»[604]. В 1867 году армянская община насчитывала около 5000 человек[605]. Армяне играли главную роль в шелковой торговле и занимались ростовщичеством[606]. Их одежда отличалась от других: говорили, что они одеваются «по-немецки». С середины XVII века в Астрахани действовала индийская община. Они жили в своем квартале, или «дворе». Главным образом астраханские индийцы происходили из Пенджаба, Синда и Афганистана; они играли важную роль в транзитной торговле вверх по Волге и выступали кредиторами. Индийские купцы были особенно активны в 1670–1680-е годы, так что в 1684 году русские купцы даже жаловались, что «индийцы живут… в Москве и Астрахани по многу лет безвылазно и ложно зовут себя астраханскими жителями, хотя у них жены и дети в Индии»[607]. Их численность после этой жалобы уменьшилась, но индийцы оставались значительной общиной[608]. «В Астрахани лавки держат в основном армяне и индийцы», – писал путешественник в 1730-е годы[609]. В 1702 году в городе жили 260 татар, и в течение XVIII века их число росло[610]. Так называемые бухарцы были купцами из Средней Азии, которые привозили товары с Востока в Россию через Астрахань. В конце 1770-х годов в Астрахани проживало и около 400 персов[611].
Другие купцы приезжали в город на временной основе. В XVI веке была даже британская торговая колония: крупная британская экспедиция в Персию в 1579 году спустилась по Волге до Астрахани, где и оставалась в течение полугода, изучая возможности для торговли, после чего двинулась со своими товарами в Персию. Британцы оставались в Астрахани, пока в 1584 году их право торговать отсюда с Персией не было отменено. Французский источник, написанный в 1606 году, отмечал, что при Иване IV «англичане торговали здесь, а отсюда с Персией»[612]. К XIX веку в городе открылись и лавки немецких купцов. В то же время здесь начали селиться евреи, но в 1835 году их из города изгнали[613].
Нерусским купцам в Астрахани даровали особые привилегии, что вызывало постоянные конфликты с русскими купцами. Право свободной торговли даровалось и несколько раз на протяжении XVIII века подтверждалось армянам, индийцам и бухарцам, им дозволялось переходить в русское подданство и записываться в русские купцы; кроме того, до 1836 года они освобождались от различных обременительных обязанностей, в том числе ряда пошлин[614]. Те же привилегии были у персов, но они имели право лишь временно становиться подданными царя[615]. В XVIII веке разным национальностям – в том числе армянам, татарам, бухарцам и агрыжанам – позволили иметь собственные суды для разбора мелких преступлений и споров. У армян был собственный кредитный банк, открытый в 1776 году[616], а в 1804 году по инициативе одного состоятельного армянского купца была открыта армянская школа, которая с переменным успехом действовала до 1917 года[617].
Однако отдельные учреждения имели не только преимущества, но и недостатки, как мы видели в случае с Татарской ратушей в Казани. В 1799 года один армянский купец пожаловался на слишком медленное течение процессов в «азиатском» суде Астрахани. Дело касалось предполагаемого сокрытия шелка. Оно пролежало под сукном в «азиатском» суде два года, и за это время, по утверждению купца, он потерял больше 8000 рублей и оказался «разорен»[618]. Одной из основных слабостей российской судебной системы было то, что она основывалась на том предположении, что тяжущиеся стороны принадлежат к одной и той же социальной и этнической группе. Реальность была куда более сложной, как мы уже знаем на примере Казани. В Астрахани в 1798 году в азиатском суде было зарегистрировано больше дел между русскими и нерусскими, чем между сторонами из одной и той же национальной группы. Решением проблемы, по типичной удивительной имперской логике, стало слушание дел между русскими и нерусскими в русских судах, между армянами – в армянском суде, а для «остальных», в том числе персов, индийцев и бухарцев, были учреждены особые суды[619].
Национальное разнообразие Астрахани придало городу богатство и жизненные силы, которые превосходили даже другие волжские города: «…величавые персы и бойкие русские кадеты, суетливые европейские и азиатские торговцы, непонятно какие татары, немецкие лавочники, грузные бухарцы и полудюжина молодых офицеров… Тут же можно встретить линейных солдат – одних в шлемах, других в овчинных шапках с красными и золотыми полосатыми коронами, снующих на своих проворных лошаденках казаков с покачивающимися копьями и развевающимися позади крыльями, бесшумно семенящих вкрадчивого армянина и хитрого вида еврея»[620].
Привлекательность для иностранцев Астрахани и других городов, а также разнообразие местного населения объяснялись торговлей, в которой важнейшую роль играла Волга. К этому аспекту мы теперь и обращаемся.
Глава 10
Жизнь и торговля на реке
Английская путешественница Кэтрин Гатри, в 1870-е годы ездившая в Персию через Россию, отмечала экономическую важность Волги:
Волга вместе с притоками была ключевой торговой артерией России: подсчитано, что в XIX веке по Волге совершалась треть всей речной торговли империи, а в 1895 году по Волге ходило более половины всех российских пароходов – 1329 из 2539 (а также 3549 барж)[622]. Река стимулировала и торговлю в городах, стоящих на ее берегах. В этой главе мы рассмотрим особенности и значение этой торговли, способы ее ведения, то, насколько изменили речную торговлю новые технологии и железные дороги, и поговорим о людях, которые на реке работали.
«В одном Волгу можно считать самой удивительной рекой в мире: она судоходна от самого истока до устья», – восхищался английский армейский офицер, путешествовавший по России в 1880-е годы[623]. И действительно, навигация невозможна только на протяжении первых 80 километров от истока Волги по Валдайской возвышенности; кроме того, на реке очень мало стремнин, притом все расположены в верхнем течении. От Ржева и Старицы на Верхней Волге река уже судоходна; в Твери же, где в Волгу впадает Тверца, образуется уже широкая водная магистраль.
Это не значит, впрочем, что судоходство по Волге было и остается простым делом: «Из всех судоходных рек Европы, возможно, самой трудной и коварной можно считать навигацию по Волге», – отмечал в 1852 году Лоуренс Олифант[624]. Большую часть года река скрыта льдом. Она открывается для навигации в конце марта или начале апреля и закрывается в конце октября или начале ноября. Если зима особенно сурова, то лед тает медленнее или встает быстрее, что затрудняет планирование дел судовладельцам. Весной возможны серьезные наводнения: вода поднимается на 10–15 метров. В конце XVIII века Петр Симон Паллас предпринял научную экспедицию по Волге и отметил, что в 1772, 1773 и 1798 годах происходили наводнения: вода поднималась в высоту до 12 метров[625]. Джон Перри, нанятый Петром I исследовать возможность строительства канала между Волгой и Доном, свидетельствовал, что наводнения в Астрахани «в последней части апреля несутся с великой быстротой в продолжение двух месяцев». Он подсчитал: «Основываясь на всех этих соображениях, я пришел к тому заключению, что одна Волга в течение целого года изливает более чем 445 522 тонны в минуту. Но, кроме Волги, еще многие другие реки со всех сторон впадают в Каспийское море, протекая такое же большое пространство, как и эта река; и, по скромному моему соображению, я рассчитываю, что сложность всех этих вод должна составить в итоге количество почти втрое больше того, которое изливается рекою Волгою, т. е., 1 336 566 тонн в минуту»[626].
В некоторых местах Волга образует озера, в которых могут действовать собственные погодные системы – с сильными ветрами и жестокими бурями, которые даже сейчас оказывают влияние на судоходство.
Однако основной проблемой для навигации была не глубина и ширина реки, а мели, особенно в июле, когда уровень воды падал чуть ли не до метра. Адам Олеарий в 1630-е годы плыл по Волге, и его корабль сел на мель к югу от Чебоксар на правом берегу Волги. Он отмечал:
В низкой воде таилось множество банок и отмелей (как видимых, так и скрытых для глаза). Между Рыбинском и Саратовом насчитывалось около 35 мелей.
Роль штурманов (подробнее о них ниже) в успехе поездки была невероятно велика, но даже самые опытные штурманы порой не могли уследить за движением песчаных отмелей, так что баржи все равно на них часто попадали. Баржи часто двигались при помощи так называемого верпования, когда более мелкое судно бросало якорь[628] в отдалении вверх по течению. После этого баржу вытягивали канатами к этому якорю – либо с помощью бурлаков на берегу, либо лебедкой; якоря часто путались в водорослях и прибрежной растительности. Олеарию как раз не повезло: их якорь застрял. Даже сегодня низкая вода препятствует судоходству, несмотря на значительные изменения, вызванные строительством плотин и шлюзов в XX веке.
Роль бурлаков мы опишем ниже, однако самая изматывающая работа для них наступала тогда, когда нужно было стаскивать баржи с песчаных отмелей. В 1826 году вся артель бурлаков покинула судно, которое село на мель близ городка Пучежа на Верхней Волге (в 1952 году он был затоплен водохранилищем)[629]. В 1826 году уровень воды в Волге был особенно низким, и товары пришлось оставлять на берегу: между Нижним Новгородом и Рыбинском хранилось около 200 тысяч мешков с зерном, и перевозить их стало можно, только когда вода к концу лета немного прибыла[630]. Иногда товары просто забирали с больших барж, севших на мель, и перебрасывали на более мелкие суда. Этот процесс был долгим, изматывающим и приводил к тому, что на поездку тратилось больше времени и денег.
Из-за этих проблем время транспортировки товаров по Волге могло существенно увеличиваться, в особенности это было характерно для плаваний вверх по реке, против течения. При этом нужно отметить, что большая часть товаров перевозилась как раз вверх по Волге, а не вниз. Когда в 1742 году двор Российской империи потребовал доставлять скоропортящиеся персики и виноград в Москву из Астрахани, было предложено использовать почтовых лошадей, чтобы транспортировка была более быстрой[631]. Большие баржи с тяжелыми товарами двигались по течению очень медленно – их скорость даже в благоприятных условиях составляла от 4 до 11 км/ч. Если же баржу приходилось тащить бурлакам, то она проходила 11 километров в день или даже меньше, и то если бурлаки работали по 10 часов в день[632]. В 1794 году было подсчитано, что на путь из Казани в Рыбинск потребовалось 53 дня. В 1830-е годы из Астрахани в Нижний Новгород по-прежнему могли добираться по два-три месяца. Для ускорения процесса были предусмотрены специальные станции, где менялись бурлаки (эквивалент почтовых станций на главных дорогах империи); они были устроены через каждые 80 километров: 3 между Рыбинском и Ярославлем, 13 между Костромой и Нижним Новгородом, 15 между Нижним Новгородом и Казанью и 80 между Казанью и Астраханью[633]. Вниз по течению нередко плавали пассажиры, особенно после внедрения пароходов; во второй половине XIX века всю Волгу можно было пройти за 5–7 недель.
Волга считалась источником процветания всей страны, о чем свидетельствует эта запись, сделанная в 1830-е годы в Угличе в верховьях реки:
«Волга – мать Русских рек, как Москва – мать Русских городов. От Балтийского моря и до Уральских гор, от Северного Океана и до Каспийского моря – Волга благодетельствует обширной России, кормит Русское Царство и произведения всех его климатов передает иностранным державам. Какое Русское сердце не порадуется, видя ежедневно возрастающими промышленность и торговлю России! Почти все Русские моря Волга соединяет посредством каналов, все приволжские города цветут, богатеют, распространяются и украшаются, будучи обязаны своим благоденствием матушке Волге. Как величественна, как прелестна Волга, увенчанная множеством судов больших и малых, лодок и лодочек! Как очаровательно отражает она обе стороны Углича в хрустале вод своих!»[634]
Все поволжские города и все Поволжье играли в этом процветании ключевую роль. Астрахань была бесспорным центром рыбной промышленности в России (и сохраняет свое значение и сегодня, несмотря на загрязнение реки). Размах и разнообразие рыбной торговли производили большое впечатление на зарубежных путешественников. В XVIII веке Джон Белл, шотландский врач и путешественник, писал о волжской рыбе, что «ни одна другая река в мире не может предложить рыбы разнообразнее, лучше и в большем количестве»[635]. В конце XIX века Астрахань описывалась как «огромный и богатый рыбный рынок»[636]. Крытый рыбный рынок в современной Астрахани продолжает впечатлять разнообразием и количеством продаваемой рыбы. Важность торговли не только для Астрахани, но и для всей империи привела к вмешательству государства: необходимо было обеспечить достаточно рабочих рук, чтобы ловить и солить рыбу. В 1744 году, например, Сенат издал указ, разрешающий городу использовать для этих целей ссыльных и заключенных, а при необходимости и гарнизонные войска[637].
Товары по преимуществу отправлялись вверх по Волге – с юга на север. Помимо рыбы, Астрахань была важна как ключевой центр транзитной торговли с Персией по Каспийскому морю, а также со Средней Азией. Сюда прибывал персидский шелк – эта торговля велась армянскими купцами, добившимися права экспортировать его в 1667 году[638]. С Востока поступали ткани, меха, кожа, специи, орехи, вино, перец и другие товары – тут всем заправляли купцы из Индии. В результате некоторые армянские и индийские купцы стали сказочно богатыми. В 1760-е годы российское правительство попыталось учредить Персидскую компанию для борьбы с такой монополией, чтобы русские купцы тоже получили доступ к этой торговле; однако компания не смогла работать так, как ожидалось, и торговля с Персией через Астрахань в конце века совсем завяла[639]. Однако Астрахань продолжала принимать около 300 кораблей в год еще в начале XIX века. В это время астраханская торговля оценивалась в 3,5 миллиона рублей ежегодно[640].
К товарам из Астрахани в Камышине на правом берегу Волги (ныне в Астраханской области) к югу от Саратова присоединялись баржи с солью с озера Эльтон. Цена соли была так высока, что подводы с солью, которые везли к Волге волы, охранялись казаками Астраханского казачьего войска[641]. В середине XVIII века семья Строгановых добывала на озере Эльтон более 4 миллионов пудов (около 65 тысяч тонн) соли в год; в 1900 году ежегодно добывалось 12–15 миллионов пудов (196–245 тысяч тонн)[642]. От Саратова до Казани товары, перевозимые баржами по реке, были в основном сельскохозяйственной продукцией: это была пшеница и другие зерновые из черноземного региона, граничащего с Саратовской губернией. После 1860 года в Саратове также стали выращивать табак, в особенности в немецких колониях, и отправлять его на продажу вверх по реке. Самара рано обозначила себя как главное зернохранилище на Волге, поскольку расположение города на восточной излучине реки давало ему доступ к зерну из Оренбургской губернии на востоке и из Саратовской губернии на юге. В 1760-е годы о Самаре было сказано, что «От Самары верст за 20 [около 21 км] находится уже везде высокая степь с черноземом, на котором растет трава почти с человека вышиною»[643]. В середине XIX века в городе было много зернохранилищ и ветряных мельниц, и путешественники писали, что это «один из самых загруженных портов на Волге»[644] и «одно из самых процветающих мест в Поволжье»[645].
Поделиться книгой: