Помоги проекту - поделись книгой:
Переселяли не только татар-отступников. Та же судьба могла постигнуть и действительно крестившихся. В 1840-е годы «новокрещеный» татарин Дмитрий Гаврилов с семьей был отправлен из мусульманской деревни в православную[376] – вероятно, чтобы опасность возвращения к исламу была поменьше. Никаких свидетельств тому, что Гаврилов или его односельчане-мусульмане вели себя неподобающе, не было.
«Старокрещеные» татары в целом считались более крепкими в православии, чем «новокрещеные», но в 1866 году эти убеждения были поколеблены, когда на Волге начались массовые случаи отступничества среди «старокрещеных». В Чистопольском уезде пошли слухи, что царь издал указ, дозволявший татарам, некогда крестившимся, свободно исповедовать ислам. В то время в деревнях было неспокойно – следствие освобождения крепостных несколькими годами ранее. Движение быстро распространялось от одной поволжской деревни к другой; появилось множество прошений о возвращении в ислам (сопровождавшихся символическим бритьем бороды у мужчин и переодеванием в мусульманское платье у женщин). Первым делом местные власти отклонили все прошения и арестовали девятерых татар, которых сочли вожаками. Когда мятеж на этом не остановился, власти обеспокоились и стали арестовывать всех подряд. Обнаружилось, что в ислам вернулись очень многие татары. В итоге 21 зачинщик был приговорен к каторжным работам, еще 20 заключены в тюрьму, а 260 других вместе с семьями подвергнуты принудительным духовным наставлениям[377]. Большинство других татар выпустили из тюрьмы, что привело только к новым волнам отступничества в последующие несколько лет.
Фундаментальное значение для ассимиляции обращенных татар имели вопросы языка и образования. Политику правительства и церкви критиковали, в частности, за отсутствие материалов на национальных языках. Первый перевод катехизиса на татарский язык вышел лишь в 1803 году. Школы для новообращенных мусульман учредили еще в XVIII веке, но тогда они не рассматривались как способ насаждения русских «ценностей». Одной из основных целей школ для крещеных татар была подготовка переводчиков для российской армии и государства – вопрос чисто практический, а вовсе не идеологический[378]. Только в конце XIX века под руководством ученого и миссионера Николая Ильминского акценты сместились в сторону пропаганды не только православных, но и «русских» ценностей при обучении татарской молодежи (о чем речь пойдет в главе 12).
Иностранные путешественники описывали Россию как страну глубоко православную. И действительно, степень христианского благочестия далеко превосходила разумные пределы и граничила с фанатизмом. В конце XVII века Самуэль Коллинс, английский врач русского царя, писал: «во время некоторых обрядов стоят в церкви целую ночь, крестятся, кладут земные поклоны и бьют головами об пол»[379]. Примерно 130 лет спустя Кэтрин Уилмот, протестантка из числа мелкого англо-ирландского дворянства, отмечала: «На восходе и заходе солнца и в других случаях они начинают креститься, и так яростно, что процесс длится до четверти часа. Они кланяются почти до земли и потом не только выпрямляются заново, но и отклоняются в той же степени назад, широко крестясь при этом»[380].
Однако православная церковь сталкивалась с трудностями не только извне – со стороны язычников и мусульман, но и изнутри. Эти проблемы имели место по всей Российской империи, но на Средней и Нижней Волге стояли особенно остро – просто из-за того, что в связи с недоступностью региона злоупотребления могли пройти безнаказанно и расцветали различные секты.
Низовое православное духовенство пользовалось в России дурной славой. По сути это была закрытая каста. Приходские священники должны были искать жену в своем кругу, их сыновья тоже обычно становились со временем священниками, как только образовывались подходящие вакансии. Плату приходские священники получали очень скромную, что в сочетании с обычной обширностью их семейств приводило к тому, что попы обычно жили ничем не лучше тех крестьян, которых окормляли. Существовали семинарии, но уровень[381] образования в них чаще всего был очень низок; в любом случае эти учебные заведения славились скорее не ученостью, а жестокостью. В результате приходскими священниками становились люди дурно образованные, нищие и не имевшие особого призвания к своей работе. Неподобающее поведение и пьянство были для них нормой. Петр Левшин, тверской епископ, в 1770-е годы лишил сана нескольких приходских священников за пьянство и драчливость и «за поведение, не подобающее их положению». Епископов избирали из среды монашества, а не из приходского священства, так что обычно их интеллектуальный и моральный уровень был несравнимо выше, хотя бывали и исключения. Джон Паркинсон, путешествовавший по России в конце XVIII века, язвительно писал из Астрахани:
«Пристрастиями архиепископа были лень и пьянство. В деревне он полностью посвящает себя этим порокам. В городе ему приходится держать себя в большей строгости, и потому он предпочитает деревню»[382].
Невысокие моральные качества многих приходских священников часто мешали им завоевать уважение обращенных язычников или мусульман на Волге. В 1880-е годы появился отчет о предполагаемом «брожении умов» крещеных чувашей в Чебоксарском уезде Симбирской губернии. Они сорвали религиозный праздник и отказались идти в церковь, хотя в данном случае протест мог быть вызван не столько отказом от православной веры, сколько выражением разочарования в местных священниках, в особенности в их методах венчания[383]. Приходские священники часто жизненно нуждались в плате за такие таинства, как крещение, венчание и похороны, что нередко вызывало негодование, особенно в бедных деревнях.
Однако православная церковь столкнулась с более серьезной внутренней угрозой, чем моральный облик своих приходских священников. В середине XVII века православную церковь поразил раскол. Патриарх Никон попытался реформировать ряд церковных текстов и литургических практик. Те, кто выступил против реформ, стали известны как староверы; возглавил их в то время протопоп Аввакум. Внесенные изменения казались незначительными, чисто ритуальными и внешними (в отличие от раскола западной церкви в эпоху Реформации): это были, например, упрощение ряда ритуалов, изменение числа пальцев, используемых в крестном знамении, количества вознесений «аллилуйя» и написания ряда слов в богослужебных текстах. Особенное возмущение у верующих всех сословий вызвала перемена метода крещения: этот ритуал был самым распространенным во всей православной службе. Однако для многих верующих, в том числе и церковных иерархов, это была не просто атака на любимые ритуалы, а фундаментальное и еретическое нападение на саму уникальную чистоту православной церкви. Существовало глубоко укоренившееся мнение о том, что русское православие – единственная чистая форма христианства, а Москва после падения Константинополя в 1453 году стала «Третьим Римом». Реформы Никона многие верующие рассматривали как попытку внедрить греческие обычаи в чистую русскую церковь, а сами эти обычаи считались чуть ли не дьявольскими (к тому же староверы отмечали, что реформы начались в 1666 году, а эта дата содержит три шестерки, которые в Откровении Иоанна Богослова названы «числом зверя», то есть Антихриста).
В конце XVII века многие староверы бежали в отдаленные уголки Российской империи. Некоторые из них оказывали яростное сопротивление регулярным войскам, что практически всегда приводило к трагическим массовым самосожжениям и гибели тысяч людей. Самосожжения продолжились и в XVIII веке, особенно в правление Елизаветы, когда преследования староверов усилились. Староверы бежали и на южные рубежи империи. Одни становились казаками, другие образовывали небольшие тайные общины на малодоступных территориях, в том числе и по всему течению Волги. Протопоп Аввакум, вождь сопротивления, утверждал, что в волжских городах и селах живут «десятки тысяч» ревнителей древнего благочестия, которые «возьмут меч свой против Антихриста»[384]. Число староверов во всей империи точно подсчитать не представляется возможным, поскольку многие из них избегали участия в переписи. Подсчитано, что в середине XVII века их было от 800 тысяч до миллиона человек; к 1911 году в империи жило около 2 миллионов старообрядцев[385].
Старообрядчество стало настоящей проблемой для церкви и государства: оказывалось, что значительная часть православного населения не признавала авторитета официальной церкви. К концу XVIII века старообрядцы разделились на два типа общин: «поповцы» и «беспоповцы». Первые признавали священников, рукоположенных православной церковью, а вторые нет; однако те и другие подрывали авторитет приходского духовенства, либо полностью игнорируя его, либо принимая лишь в случае насущной необходимости. Приходские попы жили среди крестьян, немногим от них отличаясь, и зависели от своих прихожан материально. Они редко доносили на староверов, так как нуждались в плате за обряды. Более того, некоторые приходские священники сочувствовали их взглядам. Для государства старообрядчество выглядело центром притяжения всех, кому не нравились изменения. Мы видели, что Разин и Пугачев обращали во время восстаний свои манифесты к старообрядцам, что помогало им получить поддержку не только со стороны казаков, но и от местного поволжского крестьянства. Таким образом, пока миссионеры проповедовали, а местные власти следили за деятельностью татар-отступников, православная церковь не могла установить контроль над собственными священниками, которые почти не пользовались уважением среди прихожан.
Местные власти записывали сведения о существовании и местоположении старообрядцев примерно так же, как контролировали нехристиан, крещеных татар и отступников. Они фиксировали численность, половой и возрастной состав старообрядцев, чтобы взимать впоследствии налоги с каждой семьи. Эти записи свидетельствуют, что старообрядцы жили по всей Волге, причем не только в Среднем и Нижнем Поволжье рядом с нехристианами. Например, в 1766 году в Чебоксарском уезде Симбирской губернии было отмечено 53 старообрядца, большая часть которых (29) была неквалифицированными горожанами, семеро были членами гильдий (то есть квалифицированными ремесленниками) и трое – крепостными[386]. В 1778 году старообрядцы были зафиксированы на землях помещиков в Ярославской губернии на верхней Волге. Например, в поместье Шереметевых их обнаружилось 213 мужчин и 321 женщина, а в поместье дворянина Ивана Лобанова – 164 мужчины и 280 женщин. Всего в шести поместьях Ярославской губернии проживало 1912 мужчин и 3571 женщина[387]. В 1856 году британец Уильям Споттисвуд видел купцов-старообрядцев в Саратовской губернии[388]. В Костромской губернии старообрядцы жили с XVII века, и к началу XX века их насчитывалось около 31 тысячи обоих полов; были среди них и состоятельные купцы[389].
Екатерина II была более терпима к старообрядцам, чем ее предшественники. Она специально посетила город Городец на Волге к северу от Нижнего Новгорода и встретилась с местной старообрядческой общиной во время своего путешествия по Волге в 1767 году. Городец в XVIII веке был почти полностью старообрядческим городом и играл важную роль в кораблестроении и производстве деревянных изделий. Александр I продолжал политику бабки и во время поездки в Ржев в 1824 году принял у себя Василия Образцова, известного старовера и городского голову[390]. В 1830 году в Ржеве Тверской губернии жило более 2000 староверов (40 % всех старообрядцев губернии), а к середине века это число достигло 6000[391]. Политика государства по отношению к староверам резко изменилась в правление Николая I. Царь, как и его министр внутренних дел Дмитрий Бибиков, видел в старообрядцах подрывной элемент. Поэтому он предпринимал сознательные попытки искоренить их силой и воспрепятствовать их успешной экономической деятельности в Москве и на верхней Волге[392].
Записи о существовании староверов показывают, что власти рассматривали их как потенциальную угрозу порядку и законности. Они беспокоились о том, что православные крестьяне могут стать старообрядцами, часто с одобрения тех. В 1724 году один поп из Нижегородской губернии сообщал, что некий Иван Иевлев в воскресенье говорил «неподобающие слова», отказывался крестить детей и мешал венчаниям, а в конце концов даже пытался убить попа[393]. Были подозрения, что это попытка сманить крестьян в старообрядчество. В правление Николая I староверов попросту стали считать преступниками. Царь и Бибиков хотели искоренить старообрядчество в рамках общего стремления устранить всех несогласных, способных бросить вызов режиму; однако их убеждения в том, что староверам нельзя доверять, укрепились в результате действий разбойничьей шайки на Волге, которая скрывалась в старообрядческой деревне Сопелки Ярославской губернии, а также открытия на Волге одной из старообрядческих сект – бегунов, которые отвергали царя как Антихриста[394]. Это, в свою очередь, привело к еще более настойчивым выяснениям мест проживания старообрядцев на Волге и в других районах империи.
Смерть Николая I в 1855 году устранила непосредственную угрозу старообрядцам (например, его запрет на регистрацию старообрядцев в русские торговые гильдии, принятый в 1853 году, новый царь не продлил), однако подозрительность в их отношении не утихала и во второй половине XIX века.
В 1856 году в канцелярию казанского губернатора поступил тайный донос на государственного крестьянина Зиновия Рыжева, который в 1849 году крестился в православие из старообрядчества, но разрешил дочери выйти замуж за старообрядца и теперь подозревался в том, что вместе со всей семьей вернулся в староверы[395]. Три года спустя правительство расследовало деятельность старообрядческой секты, возникшей в селе Коробово Костромской губернии на Верхней Волге; она привлекала в свои ряды дезертиров и бродяг и якобы вызывала смущение народа из-за «религиозного фанатизма»[396]. В 1862 году самарская городская полиция и губернская канцелярия получила доносы на двух крестьян – Петра Ковалева и Алексея Авуничева, якобы ставших староверами[397]. На следующий год министерство внутренних дел требовало выяснить места проживания старообрядцев в Саратовской губернии, напоминая, что местная полиция имеет право выселять их на 50 верст от дома (чуть более 50 км)[398]. В 1868 году священник деревни Мураса в Спасском уезде Казанской губернии докладывал, что около 200 крестьян отказались соблюдать православные ритуалы на Пасху и украли икону, потому что стали старообрядцами. Зачинщиками выступили два отставных солдата, вернувшихся в родную деревню после военной службы[399].
Главным образом правительство старалось не допустить, чтобы православные стали старообрядцами. Были, однако, случаи, когда старообрядцы возвращались к православию (или просто становились православными). В 1852 году канцелярия ярославского генерал-губернатора получила имена 215 староверов из 30 деревень, которые, по данным отчета, «вернулись» к православию. В списке были целые семьи, включая детей в возрасте 11–12 лет и мужчин и женщин всех возрастов – от 20 до 60. Никакой причины такого обращения не приводилось[400].
В России существовали и другие религиозные секты – главным образом в отдаленных регионах. Местные власти проявляли интерес к членам этих сект и местам их пребывания на Волге. Одной из таких сект были молокане, прозванные так за то, что пили молоко во время Великого поста, то есть отвергали один из важнейших ритуалов народного православия[401]. Зародилась секта в Тамбовской губернии в Центральной России, но жили молокане и на Волге. В 1856 году в Самарскую губернскую канцелярию поступил донос на молокан, появившихся в деревне Ивановка. Расследование показало, что в секту входило восемь семей, хотя неизвестно, были ли против них предприняты вообще какие-то действия[402]. К концу XIX века новая угроза православию стала исходить от баптистов. Власти были обеспокоены ростом влияния этой секты и установили тщательный контроль над ее членами. В 1881 году полиция должна была давать отчет о пребывании баптистов в Казанской губернии[403]. В 1893 году Казанская духовная консистория получила отчет о том, что в одной из деревень Тетюшинского уезда живут 13 практикующих баптистов[404].
Несмотря на все беспокойство и тщательный контроль со стороны местных властей, иногда происходили такие обращения, которые не поддавались никакой логике и доказывали, что личные отношения могут приводить к странным результатам. Один из таких поразительных случаев произошел в 1867 году в Казани. В Казанскую духовную консисторию обратились два человека с прошением о переходе из православия в иудаизм. Это были мещанин Степан Матвеевский и унтер-офицер Дмитрий Юсупов, желавший обратиться вместе с женой и тремя детьми. Оказалось, что Матвеевский жил в одном доме с неким евреем и попал под его влияние. Просителей допросили в казанской полиции, которая установила, что Юсупов на самом деле обращаться в иудаизм не хотел, в отличие от Матвеевского. Прошение последнего было отклонено, и его выслали из города – как и его соседа-еврея[405]. Такова была участь тех, кто шел против правил!
Глава 7
Эпидемии и наука на Волге
Вполне привычной уже кажется поступающая каждый год в июле информация о случаях холеры на Волге. Потом отмечается, что в других городах заболело столько-то и столько-то человек, столько-то из них умерло. Каждый год появляются новости о том, что случаи холеры зафиксированы на юге, в центральных регионах и на периферии[406].
Река Волга приносила на Русь множество заболеваний, в особенности чуму и холеру, главным образом с юга, через Астрахань. Затем эпидемии поднимались на север, вверх по реке. Они путешествовали на судах – их переносили крысы и блохи в трюме или же матросы на своей одежде. Волжские корабельщики и другие речные работники, а также купцы играли в распространении заболеваний ключевую роль[407]. Серьезные эпидемии на Волге вызывали значительные сложности как у местной администрации, так и у русского правительства, и с этими проблемами удавалось справляться лишь кое-как. Власти осознали, что эпидемии поднимаются по реке, и потому во время крупных эпидемий на Волге запрещалось судоходство и устраивались кордоны для ограничения перемещений жителей зачумленных поволжских городов. Со временем опыт борьбы с эпидемиями помог добиться лучшего понимания природы инфекционных болезней и улучшить их профилактику и лечение. Кроме того, Волга была предметом научного интереса и сама по себе. В XVIII веке в Российской империи, как и по всей Европе, начались попытки научного описания жителей, флоры, фауны и почвы. Экспедиции на Волгу спонсировались царями или ведущими государственными академическими учреждениями. Знание – сила, и процесс обретения знания о новых землях и живущем на них нерусском населении был средством укрепления контроля над многонациональной империей со стороны царей и русского правительства.
Чума – это бактериальная инфекция, которая передается человеку с укусом зараженной блохи. Блохи – основные переносчики заболевания, которое сами они получают, укусив зараженных бактерией крыс. Когда зараженные крысы умирают, блохи начинают искать нового хозяина, которым может оказаться другая крыса или человек (особенно если все крысы уже вымерли); так и происходит распространение инфекции. Бубонная чума передается блохами от зараженной крысы к здоровой или к человеку, однако от человека к человеку блохи чуму обычно не передают, поскольку у людей редко вырабатывается достаточное количество вредоносных бактерий, чтобы заразить блох. Бактериальная атака на лимфатические узлы, особенно в паху (слово «бубонный» восходит к древнегреческому слову со значением «пах», а бубонами называются вздутые лимфатические узлы). Среди симптомов – сильные головные боли, лихорадка, рвота, мышечные конвульсии, учащенный пульс, налитые кровью глаза и бред. Доктор Густав Ореус, военный врач из российской Финляндии, так описывал ужасающее воздействие заболевания на русских солдат на северных Балканах:
Уровень смертности от бубонной чумы различается, но во время эпидемий может достигать 60–90 %. Если чуму не лечить, больные могут умереть на пятый-седьмой день с момента проявления болезни. Подсчитано, что в XIV веке около 50 миллионов жителей Европы погибли от эпидемии «черной смерти». Единственным лечением в то время не только в России, но и во всей Европе была изоляция зараженных и быстрые похороны мертвых, хотя использовалось также кровопускание. Бактерии чумы очень чувствительны к температуре и активно размножаются в теплой и влажной среде, так что основным способом контроля эпидемий было наступление холодов – без всякого участия человека.
«Черная смерть», опустошившая в середине XIV века территории Золотой Орды, Киев и русские княжества, а также Центральную и Западную Европу, вероятно, распространилась из Персии. В народе, однако, чаще всего винили татар, так как видели, что эпидемия идет с востока. Вторая волна чумы захлестнула территории Золотой Орды в 1365–1366 годах и, вероятно, поднялась с юга по Волге. В конце XIV века фиксировались новые вспышки; утверждали даже, что из-за эпидемии 1396 года был отменен набег татар на Москву. Вспышки чумы продолжались и в XV–XVI веках. В 1654 году чума стала распространяться вверх по Волге из Астрахани, в июле 1654 года достигла Казани (где унесла, как считается, 48 тысяч жизней), потом попала в Нижний Новгород, а оттуда в Москву и Центральную Россию, а также добралась до Вологды на севере. В начале 1655 года чума в Центральной России выдохлась, но в 1656–1657 годах вновь появилась в низовьях Волги. В 1692–1693 годах чума вновь началась в Астрахани – на сей раз умерло около 10 тысяч человек.
Следующее десятилетие прошло практически без эпидемий. Чума вновь вспыхнула в 1727–1728 годах, и вновь в Астрахани. Зима в тот раз была особенно теплой и сырой, к тому же терские казаки в то время возвращались в Россию с персидской кампании, и солдаты легко могли принести с собой зараженных блох. В одном только апреле 1728 года от «бубонов, злокачественной лихорадки и кровоизлияний» умерло 411 человек. Тот месяц, по словам очевидцев, был влажным и туманным; в жарком июне ситуация усугубилась: умерло еще 1300 человек. Местный губернатор приказал эвакуировать город, но в то же время все движение грузов и транспорта было запрещено на шесть недель, что, видимо, вызвало в городе продуктовый кризис. В Царицын и вокруг него были направлены пикеты для защиты жителей. Всего в Царицыне за время той эпидемии умерло около 3000 человек[409]. Русское правительство понимало исходящую от реки опасность: оно запретило доставку грузов по Волге, устроило кордоны и карантинные зоны в прибрежных городах и селах и на границах соседних губерний.
Хотя ни российские власти, ни кто-либо другой в то время не понимали, что чуму переносят блохи, которых заражают крысы, все отлично понимали, что чума часто зарождается на юге и распространяется по России водным путем, в особенности вверх по Волге. Астрахань уже была известна как место первых проявлений чумы и источник ее распространения. В этом городе, как мы увидим в главе 9, часто собирались купцы, корабли и корабельщики с юга и востока. Теснота и скученность, плохая гигиена, стоячая вода в городе, канализация, проложенная через город и принимавшая в себя всяческие нечистоты, теплый и по большей части влажный климат, который британский путешественник середины XVIII века назвал «тлетворным»[410], – все это делало Астрахань отличной питательной средой для чумы. Зимой нечистоты выливались на лед, а весной вливались в каналы и протоки.
Дальнейшие вспышки эпидемии, происходившие в XVIII веке, вызывались по большей части движениями войск. Самая серьезная вспышка во второй половине XVIII века произошла в Москве в 1770–1771 годах; ее кульминацией стал ужасный бунт в сентябре 1771 года, когда архиепископа Амвросия зверски забила до смерти разъяренная толпа, заподозрив его в том, что он собирается спрятать якобы чудотворную икону. Число жертв бунта никто не подсчитывал, но их могло быть до 1000 человек. Причиной московской эпидемии стал приход солдат и их зараженных пожитков с севера Балкан, где в 1770 году началась эпидемия. В ходе вспышки в Москве умерло, по некоторым оценкам, до 70 тысяч человек. Уязвимость Москвы для эпидемии была обусловлена рядом факторов: через центр текли грязные ручьи, имело место перенаселение, среди жителей было много солдат и путешественников.
Эпидемия распространилась на восток в города и села северной Волги, чему способствовало бесконтрольное бегство из Москвы жителей, разносивших заразу. В августе из Москвы сообщалось:
Московский купец Иван Толченов в своих воспоминаниях писал, что его дед умер в Тверской губернии в разгар московской чумы. Он вспоминал, что «люди начали разъезжаться по ближайшим городам и селам, и многие из них были уже заражены, а другие имели с собой одежду или другие вещи, зараженные смертельным ядом, так что зараза распространилась по многим городам и весям»[412]. По оценкам, в Ярославле случилось около сотни смертей, а в селах губернии – почти 2000. Смерти фиксировались и в поволжских Костроме и Угличе. Вероятно также, что корабельщики из Нижнего Новгорода внесли свой вклад в распространение заболевания из Москвы в другие центральные регионы России. Нижнего Новгорода чума достигла в сентябре 1771 года, когда от нее умер какой-то кучер. Его труп был захоронен тремя осужденными преступницами, которых затем поместили в карантин, так что инфекция дальше не пошла. В результате подавить эпидемию почти наверняка помогла холодная погода, а не эффективность кордонов, карантина и лечения[413].
Вспышки чумы продолжались и в XIX веке. В 1808 году правительство оградило кордонами Саратовскую и Тамбовскую губернии, чтобы защитить Москву от дальнейших вспышек[414]. Однако следующей значительной вспышкой стала эпидемия холеры, которая опустошила Волгу и перекинулась в Центральную Россию. Холера – это бактериальная инфекция тонкого кишечника, которая переносится в основном загрязненными водами и содержащими бактерию продуктами питания. Симптомы начинаются с головокружения и тревожности, потом наступают сильный понос, рвота и конвульсии, затем снижается давление и пульс, наступает летаргия. Это заболевание иногда называют «синей смертью», потому что из-за обезвоживания кожа приобретает синеватый оттенок, в особенности вокруг губ и у кончиков пальцев. Если посинение наступило, человек почти наверняка умрет. По оценкам, без лечения холера убивает примерно половину зараженных.
Холера – пришедшая, вероятно, из Индии и из Средней Азии, – разразилась в Астрахани в 1823 году. К 15 сентября умерло 29 человек. Местные власти устроили кордоны по периметру Саратовской и Казанской губерний, и сначала казалось, что болезнь удалось изолировать[415]. Однако на следующий год эпидемия началась вновь – на сей раз в Оренбурге на берегах Урала. На сей раз барьеры оказались не так эффективны, и болезнь перебралась с востока на запад. Частично в этом были виноваты власти, не желавшие отменять невероятно прибыльную Макарьевскую ярмарку под Нижним Новгородом (см. главу 10). На следующий год холера вновь пришла в Астрахань. По состоянию на май 1830 года в городе было отмечено 3633 случая, а в селах губернии – 2935 (в то время население Астрахани составляло около 37 тысяч, а всей губернии – почти 330 тысяч). В городе поднялась паника, начались бунты: люди пытались бежать, а жертв силой сгоняли в карантинные госпитали, из которых мало кто выбирался живым.
Затем холера стала подниматься вверх по Волге и затронула Саратов, Казань и Нижний Новгород. Оттуда эпидемия распространилась на запад – в Москву, Новгород и Тверь. Ректор Казанского университета называл город, охваченный холерой, «осажденным»[416]. Между Тверью и Рыбинском в 1830 году были устроены кордоны, что, вероятно, помогло сдержать заболевание; однако в 1831 году холера вновь пришла в Тверь из Ярославля вверх по реке. Согласно официальным документам, в Тверской губернии в 1831 году скончалось около 1000 человек, хотя эта оценка выглядит слишком скромной. В июне 1831 года в Твери случились бунты после смерти нескольких значительных людей, в том числе тверского епископа Амвросия[417].
Холера опустошила немецкие колонии в Саратовской губернии[418]; там, а также в Астраханской и Оренбургской губерниях был отменен рекрутский набор[419]. Местные власти организовали детский приют для злополучных сирот, чьи родители умерли во время эпидемии[420]. Особенно сильно пострадала Астрахань; несколько лет спустя, по свидетельству британского путешествия, в городе все еще царила «меланхолия», вызванная холерой[421]. Однако по мере продвижения вверх и на север по Волге эпидемия выдыхалась. В Астрахани погибло 90 % заболевших (всего в городе умерло около 10 тысяч человек), в Саратове – 70 %, в Казани – 69 %, в Москве – уже около 50 %[422].
Правительство по большей части боролось с холерой, помещая в карантин зараженных людей и товары. Тех, кто пересекал карантинный кордон, изолировали на 14 дней. Этот процесс, однако, никогда не доводился до конца. Кордоны в основном устраивались на больших дорогах, в то время как по проселочным люди и товары вполне могли передвигаться. Не ограничивалось и судоходство по Волге, хотя корабельщики из Нижнего Новгорода уже подхватили заразу. Внутри городов на карантин помещали отдельные дома или целые кварталы. Правительство требовало хоронить тела умерших глубже обычного, причем на отдельных участках кладбищ или даже на особых кладбищах. Однако нежелание наносить ущерб важным волжским торговым путям с юга и Средней Азии ослабляло потенциальные карантинные меры.
Эпидемии – главным образом холеры – продолжали терзать волжские города и в середине XIX века. В Казани вспышки отмечались в 1847–1848, 1853–1854, 1857, 1859 и 1860 годах[423]. В 1848 году несколько тысяч человек умерли от холеры в Саратове. Доктор Николай Толмачев оставил заметки о поездках по Казанской губернии в 1848 году и отметил множество смертей от холеры в деревнях, которые проезжал. Например, в апреле 1848 года он записал, что в деревне Кирмени (православная деревня с 400 жителями) от холеры умерло семеро и двое выздоровели, а в соседней деревне Змеево умерло 13 крестьян[424].
В Тверской губернии во время вспышки холеры 1848 года умерло почти 10 тысяч человек, из них 922 в самом губернском центре: болезнь поднялась вверх по Волге. В середине XIX века лечить больных еще не умели, хотя больниц и стало больше. Записи городской больницы Твери того времени свидетельствуют о том, что многие умерли за считаные часы, если не минуты после того, как туда поступили. Отец Тимофей Городецкий вспоминал, что, когда соборовал умирающих от холеры в тверской больнице, ему часто «приходилось ходить чуть ли не по лодыжки в нечистотах страдающих от холеры». Иван Лажечников писал поэту Федору Глинке, предупреждая его, чтобы он не ехал через город, потому что «у нас тут в Твери разгулялась холера». Два местных священника умерли буквально через несколько часов после обеда с ним, и «печальный звон колоколов по мертвым священникам разбудил меня ночью от и без того беспокойного сна, и сердце мое так и не успокоилось за следующий день». Похоронные процессии в городе собирали большие толпы, что лишь способствовало заболеваемости[425].
В 1870-е годы на Средней и Нижней Волге случилось несколько вспышек холеры. С июня по август 1872 года в Саратове было зафиксировано 4211 случаев холеры и более 2000 смертей[426]. Эпидемия чумы разразилась в 1879 году в деревне Ветлянка в 200 километрах от Астрахани[427]. Согласно отчету, представленному в Тайный совет в Лондоне, деревня весьма процветала, но некоторые предпосылки для распространения чумы в ней были: свиньи копались «в деревенских отходах» и стадами бегали «на болотистых берегах волжского русла»; через этот район проходили войска после кампаний против Османской империи – все это и привело к эпидемии. Большинство заболевших умерло в течение двух-трех дней после первых симптомов, включая первых трех врачей, отправленных на борьбу с заразой[428].
В 1891–1892 годах новая эпидемия холеры стала опустошать поволжские города, а затем перекинулась в Центральную Россию и Украину. Последствия были чудовищны: в регионе начался ужасный голод. Вспышка случилась в июне 1891 года в Астрахани, несмотря на улучшения в системе водоснабжения, сделанные в 1880-е годы. В Астрахани каждый день умирало по двести человек, всего погибло 3500[429]. Город охватила паника; на врачей, пытавшихся изолировать пациентов, нападали. После этого эпидемия стала быстро распространяться вверх по Волге – через Царицын, Саратов, Казань и Нижний Новгород она к августу достигла Твери. Река по-прежнему играла важнейшую роль в распространении холеры, и с появлением пароходов можно связать скорость наступления эпидемии (правда, в это время эпидемии могли распространяться и по железным дорогам и трактам).
Блестящее исследование, посвященное Саратову того времени, помогает увидеть, как и почему в городе появилась холера, и показывает, что местные власти никак не могли справиться с эпидемией. Город во второй половине XIX века рос очень быстро: за это время его население удвоилось. Такой быстрый рост оказывал серьезное давление на жилищные условия и городские удобства, а также привлекал большое количество сезонных рабочих, в том числе волжских корабельных мастеров. «Обычная» смертность на тысячу человек (в те времена, когда крупных эпидемий не было) в Саратове была выше, чем во многих других городах Российской империи (например, чем в Твери на Верхней Волге)[430]. Порт процветал, туда прибывало все больше судов, которые приносили в город инфекцию – особенно в высокий сезон в июне и июле. Саратов стоял на нескольких узких оврагах, по которым стоки беспрепятственно попадали в Волгу. На склонах оврагов в скученной обстановке жило около 4000 человек. Гигиены почти не было, а чистой воды и вовсе было не достать. К набережной оттуда вели крутые, грязные, зловонные улочки. Именно там была отмечена самая высокая смертность во время эпидемии холеры 1892 года.
Эпидемия началась в Саратове в июне 1892 года. Вероятно, холеру занес в город по Волге матрос какой-то баржи, хотя она могла попасть сюда раньше и просто остаться незамеченной. Все волжские города охватила паника, жители пытались бежать из них, тем самым распространяя холеру вверх по реке. Беглецы прибывали в Саратов из Астрахани, что затрудняло возможности бегства на пароходе самим саратовцам. «Саратовский листок» 23 июня 1892 года писал:
Городские власти закрыли мелкие лавки на набережной на следующий день, пытаясь остановить продажу зараженной еды. Но это не только ударило по самим лавочникам, но и ухудшило условия на судах, поскольку теперь несчастным пассажирам нечего было есть. Саратовские власти оказались неспособны справиться с инфекцией. Городская полиция пыталась отделить больных от здоровых, но насильное перемещение жертв в переполненные больницы в сочетании со слухами о дальнейших карантинах вело к смущению умов. Произошел мятеж, из 2000 восставших трое было убито. Конечно, до масштабов московского Чумного бунта 1771 года было далеко, но события показали полную некомпетентность местных властей в вопросе борьбы с эпидемиями и слабую работу здравоохранения. Условия в саратовских больницах, как вспоминал один рабочий, были ужасающими:
Подсчитано, что за время эпидемии в Астрахани умерло 10 980 человек, в Саратове 21 091, в Самаре 18 115, в Казани 3703[433]. Как и ранее, число смертей уменьшалось с удалением от первоисточника – Астрахани, хотя вряд ли это могло утешить тех, кто умер от этой ужасной и болезненной инфекции, или их родственников.
Волжские города страдали от эпидемий и далее – в конце XIX и начале ХХ века. Вспышки холеры отмечались в Астрахани в 1902 году, в Самаре в 1904 году, в Саратове в 1907 году. В Царицыне эпидемии холеры фиксировались в 1879, 1892, 1904, 1907 и 1908 годах[434]. К тому времени власти по крайней мере уже понимали, что железные дороги могут способствовать распространению инфекции, и дезинфицировали во время эпидемии станции и вагоны. В 1908 году медики отметили особенно опасный пункт в месте пересечения железной дорогой Волги в Вольском уезде Саратовской губернии: здесь холера «каждый раз при своем появлении вьет себе гнездо вплоть до внешних границ губернии»[435].
По сравнению с государствами Германии, Францией или Великобританией Россия запоздала с развитием медицинской профессии. Обучение медицинского персонала для армии началось только в правление Петра I. Новым вооруженным силам требовались врачи, большинство из которых были немцами по происхождению (помимо прочего, врачам нужно было знать латынь, которую редко преподавали в России). В 1803 году во всей империи все еще насчитывалось лишь 2000 врачей[436] – определенный прогресс по сравнению с 1700 годом, когда их было менее 200, но все еще значительное отставание от Центральной и Западной Европы. В XIX веке врачебное дело продолжало развиваться медленно: в Казани в 1861 году было всего 32 врача[437], а в Самаре в середине века – всего две больницы.
Медики слишком медленно подходили к пониманию причин холеры, но эта проблема была общемировой и касалась не только России. К концу XVIII века пришло осознание того, что жизнь в грязи и плохое питание играют определенную роль в происходящем, но привычное лечение – кровопускание, ванны, опиум – никак не помогало. В основном жертв холеры – как в России, так и в других странах – просто старались изолировать и ждали, пока болезнь не выдохнется самостоятельно либо благодаря карантину, либо с наступлением холодов, которые убивали бактерии. Однако к концу XIX века в России и других странах наступило понимание того, что хорошие гигиенические условия, чистая вода и своевременная медицинская помощь помогают в профилактике холеры и других заболеваний. Стало ясно, что эпидемии сильнее всего бьют по самым бедным кварталам города[438], и это удалось связать с антисанитарными условиями и перенаселением. Отмечено было также, что особую опасность представляют большие скопления народа, как, например, на ярмарке в Нижнем Новгороде, где «толчея» вызвала «развитие эпидемии», как писал один путешественник[439]. Здравоохранение в поволжских городах развивалось медленно; например, в 1875 году Самара получила новую городскую больницу на 2000 человек[440]. Улучшения в области водоснабжения и канализации коснулись в конце XIX века многих поволжских городов. В то же время российские врачи проводили серьезные анализы причин и особенностей распространения холеры[441], что способствовало лучшему пониманию заболевания и помогло контролировать его ход в России и СССР.
Волга и судоходство были признаны основным средством распространения заболевания. В начале ХХ века были введены новые профилактические меры по контролю над эпидемиями. Суда нужно было дезинфицировать, больных пассажиров – изолировать, а на борту парохода обязательно должен был быть врач. На берегах Волги построили специальные холерные бараки, снабженные необходимым оборудованием и персоналом. Однако в это время население продолжало резко расти: города расширялись, а условия жизни в них часто ухудшались.
Астрахань можно считать источником многих эпидемий, опустошавших Волгу и Центральную Россию в XVII–XX веках. Однако этот же район привлекал большое внимание российского правительства и ученых-ботаников благодаря уникальной фауне и флоре. У некоторых это внимание было чисто научного свойства, но правительство интересовалось также потенциальной экономической и медицинской ценностью продуктов новых земель, присоединенных при Иване IV. Такие интересы, разумеется, характерны были не только для России, но правительство торопилось лучше познать и использовать новоприобретенные территории. В конце XVII века в Астрахань была отправлена экспедиция для изучения шелковичных деревьев с намерением привезти их в Москву и начать развивать шелковую промышленность. Членам экспедиции было поручено «…в садах жителей Астрахани и всех правительственных чиновников счесть все шелковичные деревья, молодые и старые, и записать, плодоносят ли они, собрать от этих плодов семена и отправить в Симбирск»[442].
Экспедиция заехала также в Царицын и Симбирск, изучила виноградники и методы возделывания арбузов, которые выращивались в регионе и были, по словам очевидцев, особенно сладкими и вкусными.
В правление Петра I англичанин Джон Перри был отправлен в Астрахань для исследования возможности строительства канала между Волгой и Доном (этот водный путь в итоге был открыт лишь в 1952 году). Перри оставил заметки об Астрахани, где писал об интересе царя к возможности винного промысла на Каспии после того, как тот попробовал астраханский виноград:
Предприятию, однако, положил конец бунт в Астрахани в 1705 году.
Петр I посетил Астрахань в 1722 году, но еще до визита, в 1720 году, он приказал учредить в городе аптекарский огород, чтобы через Астрахань можно было ввозить в Россию лекарственные растения из Персии, и наказал отправить туда врача с лекарскими инструментами[444]. Медицинская канцелярия действительно основала небольшую аптеку и огород «для возделывания лекарственных трав». Аптека и огород должны были предназначаться для целей армии и стать своеобразным форпостом снабжения российских войск астраханского гарнизона и вдоль всей новой южной границы империи по Северному Кавказу. В 1731 году огород посетил и описал Иоганн Якоб Лерхе, немецкий военный врач, приписанный к астраханскому полку. Он писал: «Здесь так много деревьев и других странных растений, что любитель ботаники получит здесь большое удовольствие». Он отметил также, что жители города держали свои сады и имели собственные ирригационные системы[445]. В 1740 году в Астрахани открылась вторая аптека[446]. В то время сады лекарственных трав набирали популярность по всей Европе, а дельта Волги была настоящей экзотикой как для жителей Санкт-Петербурга и Москвы, так и для иностранцев.
В XVIII веке Санкт-Петербургская Академия наук при помощи и поддержке государства организовала несколько экспедиций для описания и каталогизации новых земель, главным образом в Сибирь и Крым[447]. Средняя и Нижняя Волга тоже были предметом научного интереса, и не только потому, что местное нерусское население можно было считать довольно экзотическим (в главе 5 мы упоминали, что в Казани Екатерину II развлекали музыкой и танцами местных народов), но и потому, что регион и его жителей нужно было лучше понять и узнать, учитывая их потенциальную нелояльность режиму, которая проявилась в народных бунтах XVII–XVIII веков. В начале XVIII века Джон Перри описал внешность и привычки калмыков и их отношения с русскими, а также, по его собственным словам, «некоторые Татарские Орды» близ Астрахани. Он отмечал: «Некоторые из этих Татар, преимущественно Калмыки, находятся под покровительством Царя, другие же живут в дружественных отношениях с Русскими и приезжают ежегодно на восточный берег Волги, для торговых сношений с Царскими подданными»[448].
В правление Екатерины II Петр Симон Паллас, немецкий ученый-ботаник, профессор Санкт-Петербургской Академии наук, был послан Екатериной II в экспедицию в отдаленные части империи для описания людей, флоры, фауны, климата, минералов, погоды и условий для рыбной ловли. Ему предписывалось отмечать состояние сельского хозяйства, в особенности там, где возможны улучшения и развитие – как в конкретном регионе, так и во всей империи: экономику империи нужно было поднимать. Первая его экспедиция на Волгу проходила в 1769–1770 годы. В 1793 и 1794 годах Паллас ездил из Санкт-Петербурга в Крым через Царицын и Астрахань (поскольку дело было зимой, то по Волге он ехал по льду). Он отмечал особенности здешней сельской местности для Академии наук, описывая качество почвы, горные породы, фауну, флору, птиц. Он собирал растения, каталогизировал их и отправлял образцы в Санкт-Петербург.
Паллас заметил, что по реке проходит и климатический, и сельскохозяйственный раздел, а «пустыня» между Волгой и Яиком (ныне Уралом) была бы благоприятнее, «если бы ее не делали такой засушливой горы на Западном берегу Волги, которые собирают все облака, так что насилу один раз в десять лет сюда приходит дождь»[449]. Он отмечал негативное воздействие горячих пыльных ветров с востока летом, которые вредили посевам пшеницы, зато хвалил чернозем Среднего Поволжья. В Астрахани он отдельно остановился на различных видах рыбы в дельте Волги, на шелковичных деревьях и винограде, зная о попытках царя наладить здесь винный промысел[450]. Таким образом русское правительство получило описание природы и населения Поволжья и оценку потенциала его экономического развития. Работа Палласа и руководителей других экспедиций внесла также существенный вклад в научные изыскания Академии наук.
Экспедицию Палласа спонсировала сама императрица. Образованные россияне понимали, что в стране есть ресурсы, которыми можно воспользоваться. В 1765 году в России было образовано Вольное экономическое общество с целью продвижения идей экономического и сельскохозяйственного развития страны. Императорское Русское географическое общество было основано в 1845 году и сейчас является одним из старейших географических обществ в Европе (первым было Французское географическое общество, основанное в 1821 году; за ним последовало британское Королевское географическое общество в 1830 году)[451] и быстро стало важной и солидной организацией. К этому времени немцы перестали преобладать в российских академических учреждениях, а русские провели еще много экспедиций в Поволжье и другие регионы. В 1876 году Вольное экономическое общество поручило Василию Докучаеву провести исследования в плодородном черноземном регионе. Докучаев и его подчиненные изучили большую часть степной зоны, включая Саратовскую губернию. В 1877, 1878 и 1881 годах они сделали подробные записи и провели вычисления, что привело к публикации книги «Русский чернозем», ставшей основополагающей работой в области почвоведения[452].
Поволжье, как и другие части империи, стало предметом интереса этнографов, которые, помимо прочего, фиксировали обычаи, традиции и костюмы, принятые в регионе. В это время местные исторические журналы и публикации епархий рассказывали о повседневной жизни и печатали серьезные исследования Поволжья и его обитателей, включая и нерусское население. В Этнографическом музее Санкт-Петербурга хранится хорошая коллекция крестьянского платья Поволжского региона, в том числе костюмы удмуртов, марийцев, чувашей и татар[453].
К середине XIX века Поволжье и само стало одним из центров научного знания и его популяризации. Казанский университет, учрежденный в 1804 году, стал центром образовательного округа, в который входили города на Средней и Нижней Волге, Оренбургская и Сибирская губерния. При университете была школа, а в конце XIX века были организованы учительские курсы для крещеных татар. Мальчики, желавшие учиться в университете, приезжали изо всех регионов страны, а учителя, получившие образование в Казани, поступали на работу в местные школы. К концу XIX века города на Волге стали учреждать собственные литературные и географические общества. В начале XX века наблюдался прогресс в образовании и науке, который должен был пойти на пользу как Поволжью, так и империи в целом. Однако, несмотря на эти достижения, Поволжье очень сильно пострадало от эпидемий и голода в 1920–1930-е годы. Эти трагедии, впрочем, случились скорее из-за действий советского правительства, чем из-за природных катастроф, и за них, как мы увидим, пришлось заплатить дорогую цену.
III
Волга в Российской империи
Жизнь на реке и волжская идентичность
Глава 8
Волжская деревня
В начале романа «Дети мои» современной татарской писательницы Гузели Яхиной говорится о контрасте левого и правого берегов Волги глазами немецких колонистов на левом (восточном) берегу, при этом река воспринимается как рубеж:
Из-за ширины Волги крестьяне редко бывали на другом берегу, даже если, как описано выше, на другом берегу жили люди той же национальности и религии. Мир крестьян ограничивался их деревней, на каком бы берегу реки она ни стояла, но при этом не был абсолютно замкнутым. В волжских деревнях жили не только русские крестьяне, но и татары, чуваши, марийцы и удмурты, а со второй половины XVIII века еще и немецкие колонисты. В православный мир входили не только русские, но и крещеные татары и язычники, многие из которых сохраняли и свои традиционные верования. Крестьяне различных национальностей, языков, культур и религий, по большей части жили раздельно, но при этом все равно сосуществовали в одном регионе.
Волга протекала через несколько различных природных зон: зону смешанных лесов в верховьях; степь к югу от Самары; плодородный чернозем в некоторых уездах Саратовской губернии; полупустынные степи к востоку от Царицына, доходящие на юге до Астрахани.
В среднем и нижнем течении Волга резко делила надвое территорию, по которой протекала: западный, он же «горный», берег был более холмистым, но пахотная земля здесь была лучше; на восточном берегу почва была не так плодородна, а растительности в целом было меньше.
Тем не менее жизнь крестьян на Волге была во многом одинаковой: в одно и то же время они выращивали примерно одни и те же злаки с помощью одних и тех же приспособлений; ели одни и те же плоды земли и реки (Волги и ее притоков); климатические условия тоже по сути были одни и те же, равно как и пошлины и иные повинности; они строили дома, делали одежду и обувь из примерно одних и тех же материалов. Обычаи и привычки в общинах, однако, были свои – в зависимости от национального происхождения, веры и традиций. Некоторые из них были уникальны для определенных сообществ; другие распространились по всему региону, оказав влияние на всех крестьян в нем. Многонациональный и многоконфессиональный состав сельского населения выделял волжскую деревню из числа других. Об особенностях этих взаимоотношений и пойдет речь в этой главе.
Россия была крестьянской страной: в 1719 году крестьяне составляли более 90 % населения, и вплоть до Первой мировой войны их количество составляло от 80 до 90 %. Поволжье было в основном населено крестьянами, и его экономика оставалась крестьянской, хотя, как нам уже известно, на юге и востоке обитали кочевые племена. Крестьяне не только на Волге, но и по всей Российской империи и Европе имели много общего в обычаях и жизненном укладе; однако между самими поволжскими крестьянами существовали различия правового характера, которые были во многом обусловлены национальными особенностями и которые, в свою очередь, были причиной разницы в их повинностях. По Соборному уложению 1649 года в стране было установлено крепостное право (правовой статус крепостных описан в главе 3), но далеко не все крестьяне были крепостными. Большая их часть относилась к так называемым «государственным» крестьянам, которые жили на государственной земле, управлялись государством и платили пошлину непосредственно в казну. Были также «церковные» крестьяне, жившие на церковных или монастырских землях, однако впоследствии, после секуляризации церковных земель в 1764 году, они вошли в состав государственных. В начале 1760-х годов к крепостным относилось более половины русского населения империи, но к 1795 году этот показатель составлял уже менее 50 %. Количество же государственных крестьян по всей империи выросло с 19 % в 1724 году до 40 % в 1781–1782 годах, хотя в 1816 году вновь упало до 35 % (впрочем, эти колебания во многом зависели от формального определения государственных крестьян)[455].
Крепостных среди всех крестьян больше всего было в центральных провинциях Российской империи; с удалением от Москвы их количество сокращалось, а в Сибири крепостного права почти вовсе не было. Во многом это было связано с качеством почвы, но в результате статус крестьянина оказался тесно связанным с его национальным происхождением. Подавляющее большинство крепостных крестьян Поволжья было русскими, в то время как татары, чуваши и марийцы были чаще всего крестьянами государственными. Например, в Казанской губернии в Среднем Поволжье на восточном берегу государственные крестьяне с начала XVIII до начала XIX века составляли 75 % сельского населения[456]. Было подсчитано, что 86 % сельских жителей чувашского происхождения, обитавших в основном на западном берегу Волги, в 1763 году были государственными крестьянами[457].
Земли в России было предостаточно, а вот тех, кто мог бы ее обрабатывать, – мало. Поэтому статус русской знати определялся числом крепостных, которыми они владели. Как заметила одна английская путешественница, «богатство знатного человека в России исчисляется не землями, которыми он владеет, или зерном, которое он может поставить на рынок, но числом его рабов [крепостных]»[458]. Однако лишь некоторых дворян в империи можно было назвать сказочно богатыми: у них были обширные земли, десятки тысяч крепостных в различных губерниях, прекрасные дома в имениях и в Санкт-Петербурге; 60 самых богатых дворян имели от 5 до 30 тысяч душ[459].
На Верхней Волге, которая исторически была этнически русской территорией и вошла в состав Московского княжества уже к концу XV века, имелись крупные поместья, как и на западном берегу среднего течения Волги в Саратовской губернии, где земля была самой плодородной. Самым богатым семейством Российской империи были Шереметевы. Граф Н. П. Шереметев в конце XVIII века владел 185 610 крепостными и более чем 10 500 кв. км земли по всей империи, а его годовой доход превышал 600 тысяч рублей. Одно из поместий Шереметева, Молодой Туд в Тверской губернии на Верхней Волге, простиралось на 800 квадратных километров, а жило там около 15 тысяч крепостных[460]. В Ярославской губернии были земли знаменитых семейств Шереметевых и Голицыных, а также Лобановых и князя Барятинского[461]. Орловы, еще одно известное семейство (двое братьев Орловых помогали Екатерине II захватить трон в 1762 году), владели поместьем Усольск в Самарской губернии на Средней Волге, которое состояло из 36 деревень, где жили 26–27 тысяч крестьян[462].
Размер вотчин знати, впрочем, мог быть самым разным. Так, в Симбирской губернии, где земля была далеко не так плодородна, как в Саратовской, одним из самых богатых помещиков был А. Н. Зубов, владевший 193 крестьянскими семьями (869 крестьянами), а многие имения на Средней и Нижней Волге насчитывали всего 100–200 крепостных или даже меньше; в районе дельты поместий почти не было[463]. Когда крепостные присоединялись к крупным казачьим восстаниям на Волге в XVII–XVIII веках, это часто было связано с желанием отомстить особенно жестоким помещикам и их управляющим. Утверждается, что с особой жестокостью участники пугачевского бунта относились к владельцам мелких поместий, где крестьяне видели своих хозяев почти ежедневно; в других частях империи богатые дворяне доверяли ведение дел управляющим и со своими крестьянами непосредственно почти не контактировали.
Государственные крестьяне русского и нерусского происхождения, по мнению крепостных, находились в несколько лучшем положении, поскольку не испытывали непосредственного угнетения (или, во всяком случае, вмешательства в свою жизнь) со стороны помещиков или их управляющих. Напротив, крепостным приходилось мириться с тем, что помещики и управляющие решали, сколько дней они будут работать на помещичьей земле; их могли произвольно переводить в другие поместья или брать на двор, тем самым изымая из деревни. Когда крепостные говорили о «воле», то имели в виду волю государственных крестьян вести жизнь без вмешательства помещиков и управляющих. Сибирь считалась «вольной», поскольку там почти не было крепостных; до 1649 года крепостные Поволжья бежали через Урал и становились государственными крестьянами в Сибири в поисках лучшей, «вольной» жизни. Это не значило, что государственные крестьяне жили более зажиточно: в конце концов, в дворянских поместьях пахотная земля обычно была лучшего качества, к тому же при неурожае крепостные могли рассчитывать на кое-какую защиту. Один англо-ирландский путешественник отметил, что «обращаться с ними [крепостными] мягко в интересах хозяина. Его богатство составляют его крестьяне, и если он начинает их угнетать или не обращает внимания на их страдания, то быстро страдает от этого сам и разоряется»[464]. Государственные крестьяне тоже были прикреплены к своей деревне коллективной повинностью общины перед государством, как и крепостные (см. ниже).
После завоевания Казанского и Астраханского ханств в середине XVI века язычники и мусульмане Поволжья были обложены налогом-ясаком, то есть данью, которую можно было платить деньгами или натурой (мехами или зерном). Выплата дани (которую часто насильно взимали солдаты или казаки) считалась угнетением, и потому так называемые «данники», к которым относилось местное население Сибири и нерусские народы Поволжья, считались менее «полноценными», чем обычные русские крестьяне. Петр I уравнял налогообложение, введя в 1718 году подушный налог, который изначально рассчитывался с тем, чтобы покрыть затраты на армию. Этот налог должны были платить все не освобожденные от него мужчины в империи (то есть крестьяне и мещане). Тем самым произошло уравнение не только обязанностей, но и правового статуса крестьян-нехристиан на Волге и на других рубежах империи. Бывшие крестьяне-«данники» просто превратились в государственных крестьян, а нерусские жители Поволжья стали платить такие же налоги, что и русские. В XVIII веке в Поволжье одним из стимулов к принятию крещения было обещание освобождения от подушного налога на несколько лет. А в 1760-е годы немецких колонистов набирали с условием, что они не будут платить подушный налог на протяжении тридцати лет.
С введением подушного налога в России было официально отменено рабство. К числу рабов относились военнопленные, которые могли быть, например, татарами, однако большинство рабов в России составляли не они, а этнические русские, попавшие в рабство за долги (по сути это была пожизненная кабала)[465]. Подсчитано, что в середине XVII века в рабстве находилось около 10 % населения России. За XVIII век рабство в Российской империи исчезло, хотя на практике долговая кабала случалась, а некоторые чуваши, марийцы и другие инородцы фактически оставались рабами, будучи прикрепленными к помещичьим домам.
Немецкие колонисты на Волге были технически «свободными». На самом же деле, однако, у них было немногим больше автономии или свободы передвижения, чем у крепостных или государственных крестьян. У колонистов не было возможности переехать в другую колонию или в город. Это значило, что им нужно было оставаться там, куда их распределили: колонии были основаны на обоих берегах Волги, главным образом в Саратовской губернии. Их приглашали как «фермеров», фермерами они и оставались – по крайней мере до самого конца XIX века, когда состоятельные немцы организовали торговлю зерном в Саратове, а сельскохозяйственные реформы привели к большей свободе передвижения. Немцам запрещено было заниматься своими привычными ремеслами и профессиями. Они должны были обрабатывать землю, хотя более половины колонистов на родине не были крестьянами. В Саратове учредили особую контору по делам немецких колонистов.
Организация и обязанности крестьянских общин в Поволжье мало отличались от положения во всей империи: ни правовой статус, ни национальность, ни религия здесь определяющего значения не имели. Крестьянская община (по-русски «мир») была стандартной формой самоуправления как крепостных, так и государственных крестьян. Община распределяла и перераспределяла наделы внутри деревни на основании приблизительного соотношения между доступными в хозяйстве рабочими руками и площадью обрабатываемой земли (как правило, судя по числу взрослых и способных к работе мужчин); определяла правила пользования общинными лесами и прудами; распределяла подушный налог между крестьянскими хозяйствами; назначала рекрутов; принимала судебные решения в случаях мелких споров. Община встречалась на общей сельской сходке, но решения почти всегда принимали старейшие и самые состоятельные крестьяне-мужчины, чаще всего главы крупных домохозяйств. В крупных поместьях представители землевладельца сообщали общине обязанности крестьян, но в целом зажиточные крестьяне, как крепостные, так и государственные, могли пользоваться значительной автономией. Немецкие колонисты на Волге тоже имели свою форму общины – так называемый душ (Dusch), где производилось такое же распределение земель и налогов[466].
В дополнение к государственному подушному налогу все государственные крестьяне – русские и нерусские – платили так называемый оброк. Размер оброка в XVIII веке рос быстрее, чем размер подушного налога, хотя именно подушный налог был основной причиной возмущения во время крестьянских восстаний – возможно, из-за того, что считался «новым», дополнительным налогом. Крепостные либо платили оброк напрямую своим помещикам, либо работали на них (такая отработка в России называлась барщиной), обычно три дня в неделю. Часто предусматривалось какое-то сочетание обеих повинностей. К концу XVIII века помещики стали предпочитать барщину оброку: увеличилась цена зерна, что сделало крестьянский труд более ценным. Особенно характерно это было для плодородных черноземных земель, включая землю в Саратовской губернии, где урожаи были наиболее высокими. В поместье Борисоглеб[467] богатой семьи Куракиных (в Саратовской губернии), например, крестьяне в 1780-е годы должны были работать на помещичьей земле три дня в неделю[468]. Когда помещик попытался увеличить это число до четырех, многие крестьяне попросту бежали из поместья[469]. Крепостные эту работу ненавидели, отчего главным образом и завидовали государственным крестьянам, которые работали на собственной земле, пусть и плохого качества.
К XVIII веку всех крестьян, независимо от их национальности и религии, могли забрать в русскую армию. Исключение было сделано лишь для немецких колонистов (сначала оно планировалось как вечное, но в конце XIX века было отменено) и для новообращенных в христианство (на несколько лет). Эти освобождения были серьезным побудительным мотивом, поскольку с XVIII и вплоть до конца XIX века рекрутская служба была пожизненной (с 1793 года она стала составлять 25 лет, но и это немногим отличалось от пожизненного срока). Крестьянин, взятый в рекруты, был практически «мертв», и его отъезд сопровождался погребальными причитаниями. Если он был женат, его жену часто считали вдовой и действительно нередко позволяли вновь выходить замуж. Набор крестьян был неодинаковым в зависимости от потребностей военного времени: с 1705 по 1825 год по всей империи в солдаты взяли около 4 миллионов человек.
Рекрутов выбирали крестьянские общины – и среди крепостных, и среди государственных крестьян. Обычно бросался жребий, но в некоторых крепостных общинах от этой участи были защищены люди семейные и члены небольших домохозяйств. Некоторые помещики стремились защитить семейных крепостных – кто-то по соображениям гуманизма, но главным образом потому, что их благосостояние зависело от числа крепостных, так что не было никакого смысла терять женатых мужчин, которые могли завести семью или уже ее имели. Так, дворянин В. И. Суворов возмущался действиями чиновника в его поместье в Костромской губернии на Верхней Волге: тот «противозаконно» забрал в рекруты женатого мужчину без разрешения крестьянской общины[470]. Богатые крестьяне часто могли «купить» себе замену из числа более бедных соседей, что часто поощрялось помещиками, которым, разумеется, хотелось сохранить наиболее способных крестьян для себя. В поместье Манилово в Тверской губернии, принадлежавшем семейству Гагариных, богатые крестьяне с 1812 по 1857 год потратили 34 тысячи рублей на откуп от рекрутского набора[471]. Откупаться в этот период было особенно дорого, ведь он включает годы наполеоновских войн и Крымской войны, когда требовалось много солдат.
Вышеописанные методы касались крепостных крестьян Поволжья, которые были по преимуществу русскими по национальности. Однако рекрутчина касалась всех крестьян – крепостных и государственных, русских и нерусских, и во всех случаях крестьянская община играла главную роль в выборе рекрутов. В интересах всех крестьян было отправить на военную службу наименее продуктивных членов общины: пьяниц, лентяев, инвалидов, а также мальчишек из бедных домохозяйств, которые не могли внести свой вклад в общее налоговое бремя деревни. На деле крестьянские общины – как крепостные, так и государственные – могли быть гораздо более жестокими, чем помещики, поскольку их экономическое выживание зависело от способности деревни выполнять свои финансовые и трудовые повинности. Например, в 1788 году крепостная община в деревне Молодой Туд в Тверской губернии решила «сдать в рекруты 71 человека за небрежение пахотой, за недоимки, подозрительное поведение, а также безземельных крестьян»[472]. В деревне Баки Костромской губернии в 1819 году забрали в рекруты трех крестьян за «разврат, пьянство и недоимки»[473]. На деле крепостные общины иногда даже вступали в конфликт со своими помещиками, если последние пытались сохранить семьи, которые не могли внести достаточный вклад в коллективные повинности.
Среди других обязанностей крестьян были общественные работы и повоз – тележная повинность. В правление Петра I чувашей и татар насильно забирали на работы в Адмиралтейство, к тому же они должны были предоставлять телеги для транспортировки соли с озера Эльтон. В это время Петр I пытался построить флот на юге России. Марийские крестьяне наряду с остальными были отправлены в XVIII веке на работы по строительству Петербурга и порта Азова.
Налоги и другие повинности рассчитывались исходя из размера крестьянского домохозяйства, которое часто включало расширенную семью – братьев с их семьями. Крупнейшие в Российской империи размеры домохозяйства были в Сибири и в плодородном черноземном регионе (нормальным считался размер в 7–9 человек, но людей в домохозяйстве могло быть и 20–30). На Средней Волге размер домохозяйства был меньше – в Казанской губернии в среднем домохозяйстве было менее 7 человек[474]. Но были и исключения. Семьи православных священников часто были очень большими (приходские священники в православии обязаны были жениться, а вакансии священников оставлялись за их сыновьями), как и семьи немецких колонистов, у которых нормально было иметь 10–12 детей. В интересах крупных землевладельцев было женить своих крепостных как можно раньше, чтобы у них были большие семьи: это увеличивало богатство помещиков. Крепостным из поместья Шереметевых в Тверской губернии нужно было получать у барина формальное разрешение брать жену за пределами деревни, после чего платить за эту привилегию пошлину, которая в 1803 году составляла целых 200 рублей[475]. В имении Шереметевых Вощажниково (Ярославская губерния) в первой половине XIX века крепостные не только платили за брак, заключенный за пределами села: крестьяне (включая вдов и вдовцов) вынуждены были платить штраф за холостое состояние – от двух до шести рублей в год за каждый год, когда они оставались холостыми после 20 лет![476]
И у русского, и у нерусского населения на Волге повинности были во многом одни и те же, но сильно ли отличалась друг от друга их повседневная жизнь? И насколько контактировали обе группы друг с другом? По большей части крестьяне разного происхождения, придерживавшиеся разных верований, жили в отдельных деревнях. Браки между представителями разных религиозных групп случались нечасто, их не поощряли ни правительство, ни общество (мусульманам для брака с православными нужно было обратиться в православие, а самим мусульманам проповедовать свою веру было запрещено). Один русский крестьянин в 1864 году заметил о мусульманах: «Мы с ними не близки и не враждуем; нам не о чем спорить. У нас свое окружение, свое село и своя земля. И у татар все свое»[477].
На практике татары и русские все же порой жили в одних и тех же приволжских деревнях, но, как правило, только в тех случаях, когда татары принимали христианство. В селе Алкеево Чистопольского уезда Казанской губернии в XVIII веке проживал 151 татарин и 60 русских, а в близлежащей деревне Мамыково – 182 русских и 42 татарина[478], хотя все эти татары почти наверняка были крещеными. В 1830-е годы Самарская канцелярия получила из Оренбургской губернии отчет о количестве сел, где вместе с русскими проживали крещеные татары. Отчет был отправлен главным образом из-за того, что многие татары вернулись к исламу; но в процессе его написания выяснилось, что русские живут в одних селах с крещеными татарами и чувашами[479]. В середине XIX века по Казанской губернии проезжал доктор Толмачев. Он отмечал, кем населена та или иная деревня – русскими, татарами или крещеными татарами, и отдельно писал о случаях, когда мусульмане жили вместе с крещеными татарами. В татарском селе Бердебяковы Челны он насчитал 7 мусульманских семей и 12 «татар-христиан»[480].
Крестьяне разных национальностей и религий вступали в общение на рынках и ярмарках, хотя обычно ездили лишь в окрестные села и редко пересекали Волгу. Некоторые крестьяне знали отдельные слова чужих языков. В середине XIX века отмечалось, что на Средней Волге «русские крестьяне очень хорошо говорят по-чувашски и по-мордовски, как будто бы это были их родные языки»[481], но почти наверняка это было исключением или преувеличением. В 1860-е годы экономическая интеграция, как принято считать, началась в отдельных деревнях Нижегородской губернии, так что русские крестьяне заговорили по-татарски, а татары по-русски[482]. Но все это было очень редким явлением, тем более что в Нижегородской губернии было довольно мало татар. Большинство этнических групп жило отдельно друг от друга и знало лишь самые основные слова чужих языков (в первые годы власти большевиков звучала критика из-за того, что распоряжения правительства не переводятся на местные языки, так что их никто не понимает). Конечно, существовали заимствования, особенно в сфере продуктов питания; географические названия тоже часто оставлялись татарские или чувашские. Например, в чувашском и марийском языках много общих слов, хотя первый относится к тюркским, а второй – к финно-угорским.
Российское правительство старалось не смешивать разные религии. В прошлой главе мы видели, что крещеные татары, возвратившиеся от христианства к исламу, подвергались высылке из своих сел, а в православные села переводили новокрещеных татар. Согласно закону 1756 года, татарам дозволялось сохранять или строить новые мечети только в селах, полностью заселенных татарами-мусульманами, причем в таком селе должно было жить не менее 200 татар-мусульман[483].
Политика правительства могла по меньшей мере частично быть следствием конфликтов между крещеными татарами и мусульманами. В 1770 году из-за «ссор и драк» Сенат одобрил переселение крещеных татар из мусульманских деревень в Казанской губернии, отметив, что в 56 деревнях живет всего 601 крещеный татарин, притом что общее население составляет почти 5000[484]. Еще серьезнее эта проблема встала к концу XIX века, когда татары стали в большей степени развивать собственную мусульманскую идентичность. В Казанской губернии в 1873 году местный учитель школы для крещеных татар писал о том давлении («тиранстве», как назвала это одна из жертв), которое оказывают на его учеников татары-мусульмане из той же или соседней деревни, в том числе родители и близкие родственники. Он приводил ряд личных свидетельств, в том числе рассказ 14-летнего мальчика, которого выбранили и избили родители и другие родственники в попытках убедить его вернуться к исламу. На подходе к церкви крещеных татар поджидали толпы татар-мусульман, утверждавших, что вышел новый закон, позволяющий вновь обратиться в ислам, мешавших пройти к церкви, нападавших на прихожан и оскорблявших их. На рынках на крещеных татар плескали водой, а порой и бросали в них камнями. В результате многие ученики этого учителя действительно обратились в ислам[485]. В еще одном отчете того же года тоже рассказывалось о том, как прихожане не могут попасть в крепость, и приводилась история мужчины, избившего жену за отказ вернуться к исповедованию ислама[486]. В 1897 году религиозная процессия православных крестьян-чувашей в Симбирской губернии проходила через деревню татар-мусульман и столкнулась с тем, что татары загородили им дорогу, стали бросаться камнями и оскорблять участников крестного хода. Пришлось вмешаться полиции и сопроводить чувашей, хотя и отмечалось, что крестьяне вели себя разумно и при входе в деревню перестали петь и убрали с видного места крест[487].
Среди немецких колонистов были и протестанты, и католики: изначально было создано 71 протестантское и 31 католическое поселение (а также две смешанные колонии). Они почти не имели культурных контактов как с русскими, так и с нерусскими деревнями, – и даже колонисты разных вер мало общались друг с другом. Немецкие колонии были разделены не только религией, но и рекой. Поселения находились по обоим берегам Волги, а коммуникация между ними зачастую была невозможна. На западном берегу было основано 45 колоний, а на восточном – 59. Многие колонии приобрели размер небольших городов с населением от 10 до 15 тысяч человек, так что стимулов переезжать оттуда почти и не было. В 1856 году математик и физик Уильям Споттисвуд, путешествуя по России, отметил: «…занимательно наблюдать, как мало эти колонисты сливаются с русскими. Они сохраняют собственный язык, традиции и привычки; нельзя не отметить, что и русские остаются при своем. Ни большая склонность немцев к чистоте, ни их предприимчивость, ни их бережливость, похоже, не оказывают ни малейшего влияния на людей, меж которых они живут. Они живут как чужаки в чужой стране», – заключал он[488]. Немецкие колонисты неохотно учили русский язык и стали делать это активнее только после введения рекрутского набора в 1870-е годы. Колонисты даже сохраняли местные диалекты немецкого, так что в дополнение к русскому им приходилось учить верхненемецкий.
Зарубежные посетители немецких колоний часто хвалили предприимчивость и трудолюбие колонистов и нередко сравнивали их с русскими крестьянами и селами не в пользу последних. Однако колонисты были ограничены в своих занятиях, почти не вводили новшеств в области сельского хозяйства и не торопились с механизацией оборудования. Со временем, когда число колонистов выросло, они стали нищать, так как выделенную им землю приходилось дробить. К тому же в Сарепте, к югу от Царицына на Нижней Волге, была учреждена крупная колония моравских братьев, сильно отличавшихся от других немецких колонистов. Эта колония была разорена пугачевцами (хотя самим колонистам удалось спастись), но быстро восстановилась. Петр Симон Паллас, сам немец, в 1790-е годы нашел колонию «прекрасной, в состоянии все укрепляющегося процветания»[489]. Население Сарептинской колонии составляло от 400 до 500 человек до конца XIX века, когда оно начало резко расти.
Крестьянские села в Поволжье отличались в основном религиозными сооружениями: это были православные, протестантские, католические церкви или мечети. Кладбища, обычно расположенные на некотором отдалении от деревень, тоже отличались друг от друга религиозными и языческими символами: например, на вроде бы православных кладбищах чувашей и марийцев наряду с крестами и другими христианскими символами встречались вырезанные рисунки и жертвоприношения. Большинство сел было расположено как по линейке, и место богослужений находилось неподалеку от центра. В татарской деревне, где, как мы писали выше, произошел конфликт между православными татарами и местными мусульманами, последние смогли заблокировать крестный ход, заняв мост, который вел из деревни к церкви.
На берегах Волги существовали рыбацкие деревни, но большая часть сел была все же расположена на определенном расстоянии от берега. Западный берег был крутым, на нем часто были утесы – особенно на Средней Волге, так что села строились на холмах, а к реке выходили по крутым тропинкам или оврагам. Восточный берег был пологим, но из-за риска наводнения жилье строили подальше от кромки воды. Селам нужна была, конечно, вода, но проще было воспользоваться впадающими в Волгу мелкими речушками или озерами и прудами, а не самой Волгой, к которой к тому же бывало трудно подступиться.
Поделиться книгой: