Крест и полумесяц (СИ)

Куда там! Размахивавший по сторонам топором, горец выставил вперед небольшой щит, на который и пришлась большая часть пуль. Клепанное в три — четыре слоя и напоминавшее слоеный пирог железо щита прекрасно держало мягкие свинцовые пули. Этого горца из специально созданной имамом Шамилем тяжелой «штурмовой» роты, вообще, сложно было чем-то остановить. Шашкой рубить тоже бесполезно. Кольчуга двойного плетения с толстыми зерцалами, наручи и поножи, шлем на голове с легкостью держали почти любой удар. Лицо же «штурмовика» прикрывала железная «личина»-маска. По-всей видимости, его только кузнечным молотом нужно было долбить.

— Аллах Акбар! — на облаченного в кольчугу и доспехи горца уже бросились с шашками, пробую изрубить его. — Руби его, братья!

А на стену уже лезли другие. Такие же крупные, высокие. Другие просто не смогли бы носить столь тяжелое защитное вооружение.

С первых же шагов «штурмовики» выхватывали из нагрудной перевязи пистолеты и разряжали их в толпу защитников. Один пистолет за другим, один за другим. Кое у кого их, вообще, было с десяток — пять с одной стороны, пять с другой стороны. После бросали разряженное оружие и с топором в одной руки и щитом в другой неслись на защитников.

Вскоре стало ясно, что стену было не удержать. Кое-где защитники еще держались и сумели прижать нападавших к каменному брустверу. Но это были единичные успехи.

— Все в башни! Быстрее! — громко крикнул хан, взмахивая рукой. — Там укроемся!

Он еще надеялся отсидеться в этих старинных каменных цитаделях, в которых был укрыты большие запасы пороха, продовольствия и оружия. Заняв оборону, там можно было неделями отбивать атаки врага. За это время многое чего могло случится.

Джавад только повернулся к лестнице, как прямо на его голову с неба свалился увесистый мешочек с мукой и перцем. Глаза его закатились. На подкосившихся ногах он успел сделать лишь несколько шагов, как без чувств свалился на камень. А с высоты летел торжествующий детский крик.

— Попал! Попал! Я попал…

Очнулся Джавад уже глубокой ночью, когда на него щедро вылили несколько ведер обжигающе холодной воды. Часть ее попала в нос и рот, заставив его отфыркиваться и заходиться в хриплом кашле.

— Где я? Проклятье, где я? — мотал «чугунной» головой хан, не понимая, где находится. — Отвечайте, а не то велю сечь…

Только в этот момент прямо перед ним появилось довольной и ухмыляющееся лицо его заклятого врага — имама Шамиля. Бородатой лицо молодого мужчины презрительно скалило зубы.

— Очнулся, наконец, болезный? Все самое интересное проспал. Поднимите его и усадите ближе к костру. Пусть согреется, а то дуба даст, — крикнул кому-то имам и Джавада рванули за шкирку. — Что глазами лупишь? Удивил я тебя, вижу. Посмотри-ка на моих ангелов.

Сказано это было таким будничным тоном, что Джавада пот прошиб. Он стрельнул глазами в ту сторону, куда показывал его враг и увидел нечто темное и непонятное на фоне костра. Вдруг это пятно чем-то хлопнуло и перед ними предстал человек, совсем мальчишка, за спиной которого распластались черные лохмотья крыльев.

— Это мои ангелы! — с гордостью произнес имама, показывая на остальных мальчишек и одну девочку, сияющих чумазыми лицами. — Знатно они вас напугали! Говорят, твои люди так портки пачкали, что теперь и не отстирать их.

Джавад злобно скрипнул зубами. Было от чего злиться. Его, взрослого мужчины, воина, напугали какие-то молокососы с крашенными тряпками за спинами. О, Аллах, какое бесчестие! Ведь об этом теперь буду говорить по всему Кавказу. Мол, хан Джавад принял босоногих сопляков за настоящих ифритов из ада. Боже, какой позор!

— Ладно, не куксись… Кое-кто из моих людей тоже поначалу на колени падал и начинал молиться, — рассмеялся имам, прекрасно понимая чувства своего врага. — Это всего лишь наука. Слышал, наверное, о ней? — вновь довольно оскалился Шамиль, говоря какие-то мало понятные вещи. — Книжки надо читать! Книжки, а не жрать и пить в три горла! Эх, и чего тебе, дурню, мирно не живется? Ведь не старый еще и понимать должен…

Имама внезапно погрустнел. Улыбка пропала. Он тоже сел ближе к костру, оказавшись от своего врага на расстоянии вытянутой руки.

—…Чего на родную землю всякую шваль тащищь? Думал, я не узнаю о твоих шашнях с турками и англичанами? — негромко выговаривал он, время поворачивая голову к Джаваду и смотря на него укоризненным взглядом. — Ты же уродов сюда тащишь! Они все тут скупят на корню, а остальное разграбят. Неужели не понимаешь⁈ Великих друзей нашел? Думал, они тебе оружие, порох и пушки от большой любви везут? Столько лет, а мозгов с бабий ноготок!

Замолчав, имам Шамиль некоторое время красноречиво молчал. Чувствовалось, что он не знал, как теперь поступить с врагом. Отсюда были и эти «почти по душам» разговоры. Джавада явно хотели переубедить. По крайней мере, пытались это сделать.

— Мы же вдвоем такого здесь можем наворотить, что мама не горюй. Кавказ через пару десятков лет так взлететь может, что все с ним считаться будут, — снова заговорил имам, видимо не оставив своих попыток. — Слышал, чай, что уже успел сделать? — сидевший рядом, имам начал загибать пальцы. — Я дал многим горцам работу, чтобы прокормить свои семьи. Во всех моих крупных селениях уже есть мельницы. Скоро поставим и в остальных. С ними сможем молоть и муку, и порох. Я привез новые семена, разрешил распахивать общинные земли. Так избавимся от голода. Десятки моих посланцев бродят по южным губерниям страны Белого царя и вербуют ремесленников и хлебопашцев. Уже пришло четыре каравана с первыми переселенцами. Это и кузнецы, и шорники, и пекари, и бондари и многие другие. Ко мне бегут русские солдаты и даже офицеры, особенно из поляков, которые уже тренируют моих воинов. Скоро о них можно будет с легкостью все зубы обломать. А ты что делаешь⁈ — вдруг с резкостью спросил имам.

А Джавад, что все это время копил гневные слова и придумывал все новые и новые оскорбления, так и не смог ничего ответить. Все придуманное почему-то застряло у него в горле. Он сопел и молчал. Слишком странно, а иногда и страшно, звучали слова имама Шамиля. Тот говорил так, словно читал проповедь.

— Что молчишь? Не понимаешь, к чему все идет? — от спокойной печали не осталось и следа. Голос имам стал резким и жестким, обвиняющим. — Нас всех раздавят, как новорожденных котят колесами повозки. Может и получится убежать куда-нибудь в Порту, а может и нет. А кому мы там нужны? Или надеешься на свои богатства! Дурень! Обдерут, как липку! О себе только думаешь! Какой же ты к черту хан⁈ Вон, мои мальчишки или та девчонка, больше на правителя похожи, чем ты! Они о людях думают, о своих близких, о селении… Тьфу.

Имам резко вскочил на ноги, заставляя Джавада отшатнуться.

— Словом, даю тебе сроку сутки, чтобы обдумать мои слова, — жестким тоном сказал он. — Потом…

[1] Ифриты — мифологическое существо из арабской культурной традиции, сильный, злобный и чрезвычайно хитрый вид джинов.

Собирание земель и… людей

Дюжий казачина привстал на стременах и стал напряженно всматриваться в заснеженные предгорья, за которыми уже была земля непримиримых горцев. Тут надо было ухо востро держать. Чуть оплошаешь и все, амба! Поминай, как звали человека: свинцом приголубят или в полон возьмут.

Запахнув серый бешмет, мужчина со вздохом опустился в седло. Огладив густую с проседью бороду, старшина вытащил из-за пазухи трубку с обгрызенным чубуком и начал тщательно набивать ее душистым табаком. Брал небольшую понюшку из матерчатого кисета с вышивкой и плотно вдавливал в трубку. Делал это он по-мужски основательно, словно и не торопился ни куда.

— Тихо ли, Михайло Игнатьич? — из-за деревьев, куда вела узка дорога, вышел другой казак, молодой безусый парень с красным обветренным лицом, ведя в поводу вороного жеребца. Казак нет-нет да с опаской поглядывал в сторону возвышавшихся гор, хотя и делал вид, что ему совсем не страшно. — А то обозные уже плешь мне проели. Гутарят, что пора дальше едтить. Мол, людишки устали и засветло до места добраться нужно.

Старшина Карпов, что подрядился с казаками своего десятка провести обоз с переселенцами через Кавказскую линию, молча продолжил набивать трубку табаком. Словно ничего и не слышал. Из небольшой кожаной сумки, что была приторочена к седлу, достал кресало с огнивом.

— Тихо пока, Егорий, — после долгого молчания выдал старшина. Дохнул ядреным запахом табака-самосада. — А может и лжа то. В горах всегда в оба глаза глядеть надо. Тут за каждым камнем смертушка поджидать может. Всего и не разглядишь… — он выпустил густой клуб дыма. — Абрек воин отчаянный, смерти совсем не боится. Против десятерых выйти может. Вот помнится, как с его благородием майором Лесковым на свободную охоту хаживали…

Егор с разогревшими глазами застыл на месте. Сейчас он услышит одну из тех историй о похождениях славных пластунов Апшеронского полка, что бывало за доброй чаркой рассказывал старшина Карпов. Только не случилось молодому казаку послушать очередную историю. Помешали им.

— Господин старшина, а почто стоим? — со стороны прятавшего в лесу обоза подходил кряжистый мужик в тулупе на распашку. С бобровой шапкой в руке к ним пожаловал старший обоза, Порфирий Григорьевич Полухин, которого переселенцы еще в начале пути, в Тифлисе, главным над собой назначили. Человек, надо сказать, непростой, упрямый, въедливый до нельзя. Как клещ вцепиться может. — Кони остынут скоро. Рогожей пока укрыли. Поспешать до места надо. Холодает також…

Скривившись старшина тяжело вздохнул, что не укрылось от обозного.

— Сам знаю, что надо идти… Выкурю и двинем дальше. Своим пока скажи, что близко уже, — повеселевший Полухин довольно крякнул в ответ и, развернувшись, двинул обратно. — Егорка? — позвал старшина молодого. — Как до тех камней дойдем, в хвост обоза иди. Услышишь выстрелы али какую другую заваруху, сразу уходи. Не мешкай. Чувствую, неспокойно здеся. Напасть могут, — негромко поучал он Егора, что уже был в седле. — Я твоей матушке обещал, что в целости домой вернешься. Рожу-то не отворачивай! Хватит еще и на твою долю славы. Успеешь повоевать. Понял? А сейчас махни-ка до той вершины. Осмотрись. Только в оба гляди.

Угрюмо кивнув, молодой казак тронул поводья. Всхрапнувший жеребец пошел вперед.

Предчувствия старшину не обманули. Все случилось, как начало смеркаться. Длинное тело обоза из десятков тяжело груженных телег и повозок втянулось в горы. Люди уже давно не разговаривали, молча, с опаской поглядывая по сторонам. Неуловимо давили нависшие над дорогой скалы, отбивавшие всю охоту раскрывать рот и, вообще, издавать хоть какой-то звук. Если нужда какая возникала, обозные уже не кричали, как на равнине, а махали снятой с головы шапкой. Остальные тоже больше шепотом разговаривали.

— А ну стой, урус! — в общей тишине вдруг прозвучал, словно выстрелил, громкий насмешливый гортанный голос.

Из-за белой скалы, где дорога резко виляла, выходил высокий зрелый мужчина, весь вид которого являл собой образец классического горца-воина, свободного разбойника, не боявшегося никого и ничего. Его щегольская черкеска из серой шерсти, перетянутая богатым поясом, подчеркивала выдающуюся ширину его плеч, необыкновенную силу длинных рук. С плеч до самой земли спадала широкая бурка из валеной белой шерсти.

— Зачем идешь в горы, урус? — с широкой улыбкой на лице горец медленно шел к Карпову, что подтянул к себе ружье и исподлобья оглядывал соседнюю горы. — Смерти ищешь? Смотрю, не с пустыми руками идешь, — мужчина показал рукой на застывший в страхе обоз. — Это хорошо, что не с пустыми руками пришел. Мне и моим братьям много чего нужно: и ружья, и порох, и зерно. А про женщин не забыл? Ведь в горах ночами холодно без женской ласки…

Затравленно озиравший по сторонам, старшина заметил еще абреков. Человек семь — восемь, выглядевшие сущими оборванцами, в отличии от своего предводителя. Одетые в пропахшие потом и дымом овчину, рванные полушубки, они кровожадно щелкали зубами, тыкали в переселенцев допотопными пороховыми карамультуками. Жадно оглядывали полные припасов телеги и повозки. Увидев трясущихся женщин, тут же начинали скалить зубы и хлопать себя руками по бедрам.

— Не трогай ружье, казак. Не надо. Убери руку, — не переставай улыбаться качал головой горец. — Подумай о своей жене, о детях. Уходи домой. Я отпускаю тебя. Иди, или.

Казак медленно убрал руку с ружья. Опытному воину все было ясно, как божий день. У них не было ни шанса. С их стороны только два воина — он, старшина Карпов с ружьем и пистолем, да его племяш с ружьем. Обозных людишек можно, вообще, в расчет не брать. Какие из них вояки? Обычные крестьяне, ремесленники, да торговые люди. Им курицу-то зарезать грех, а здесь на человека руку поднять нужно. Абреков, почитай, десять разбойных рож. Десятого, худого как жердь парня, он сразу и не приметил. Все вооружены ружьями, пусть и старыми. Как с такими сражаться? Только дернешься, как к Господу отправиться душа православная.

Старшина резко обернулся назад. Племяш может хоть уцелеет. Сестре, матери его, ведь обещал, что парень назад вернется. Крест на том целовал.

— Беги, дурень. Коню ногами в бока и поминай, как звали… — шевелил губами казак, выцепив взглядом вдалеке высокую фигуру всадника. — Беги, а то поздно будет.

Поздно. Не смог, да и не пытался, сбежать казак. Молодой, смерти еще не видел. Был бы поопытней, уже бы несся вскачь по дороге и со всей силы коня нахлёстывал плеткой. Этот же, напротив, даже за шашку схватиться успел. Почти из ножен вытащил. Видимо, хотел ближних абреков срубить, да дядьке на помощь поспешить. Только зря за шашку схватился.

Из-за скалы неожиданно выпрыгнул звероподобный смуглый горец и со всей силы огрел молодого казака сучковатой дубиной. От удара парня словно ветром с седла сдуло. Кулем свалился на камни и затих там. Жив — не жив остался, кто знает. Таки ударом можно было запросто череп раскроить.

— Вот и все, — прошептал Карпов, смотря на подходящего к нему одутловатого абрека с кривым шрамом через все лицо. От злорадной ухмылки у того аж все лицо перекосилось, превратившись в отталкивающую харю. — Как кур во щи попали…

И остальные так подумали. В обозе тут же заголосили бабы, своим бабьим нутром чувствуя, что сейчас ссильничать будут. Что постарше, стали дочек собою закрывать. Малышню под рогожу в повозки засовывали с головой. Может, хоть там спрячутся.

Мужики все у повозок и телег столбами стояли. С хмурными лицами крестились, в свои густые бороды молитвы и проклятья шептали. Никто из них даже дернуться не пытался. Стояли и молча смотрели на приближавшихся разбойников.

А те, чувствуя страх своих жертв, еще громче гоготали. Уже открыто глумились над ними. С одного из обозных чумазый абрек с хохотом сорвал добротный овчинный тулуп и тут же на себя напялил, так и не сняв свою рванину. Второй, что шел чуть дальше, у трясущегося мужичка заячью шапку снял.

Какая-то молодка завизжала в середке обоза. Крупная, в телесах. Ее аж двое повалить пытались. Та не давалась, по мордам их хлестала, глаза старалась выцарапать. Кричать не переставала, сердечная. Абреки раздухарились, одежду с молодки срывать начали. Глаза похотью сверкали. Друг друга отталкивать начали, заспорив, кто первый девицей пользоваться станет.

Вдруг раздался громкий выстрел и одного из горцев отбросило на телегу. Второй, возившийся с завязками штанов, мигом скорчился у деревянного колеса с ружьем в руках. Про девку и думать забыл. Глазами хлопает, по сторонам зыркает. Понять пытается, откуда смерть на него смотрит.

— А ну, ша, разбойники! — разнеслось над горами. Тяжелый мужской голос, громким эхом отразившийся от скал, подавлял.

Теперь все поменялось. Уже абреки, оставшиеся девять человек, со страхом всматривались в окружавшие их горы, не понимая откуда придет неизвестный враг. Сгрудились спина к спине с ружьями наготове. Их предводитель только остался на месте, даже позу не поменяв. Так и стоял, руки уперев в бока, горделиво подбоченясь. Истинный абрек, скиталец, дитя гор, что с него взять.

— Арслан, собака, сколько раз я тебе говорил, что нельзя на моих дорогах разбойничать⁈ Все люди на в этих местах под моей защитой, — гремел голос над горами, становясь лишь сильнее и сильнее.

От этих слов абрек посмурнел. Что там посмурнел, горбиться начал. Видимо, узнал того, кто говорил. Его люди, вообще, трястись начали и поскуливать, как бродячие псы при виде страшного хищника. Кто-то даже ружье бросил подальше от себя. Ногами шашку и кинжал начал топтать. Мол, безоружен я, не надо меня трогать. Видимо, с тем, кому принадлежал этот грозный голос, совсем шутить не стоило.

— Плохо, что не понимаешь ты, Арслан, добрых слов. Видно, мои слова доходят до тебя туго.

По едва заметной тропке, видной только жителю гор, спускался человек. Крупный, с косой саженью в плечах, мужчина ловко пробирался между мощных валунов и острых гранитных пальцев, кому другому грозящих переломать ноги.

От простого горца его отличала лишь большая кипельно белая чалма, напоминавшая массивный шлем средневекового воителя. Посвященному это должно было о многом рассказать. Чалма — знак хаджи, человека, совершившего святой хадж, посетившего Каабу, колыбель Ислама. Лишь тот, кто прошел родными местами Пророка и поклонился великим святыням, достоин был носить чалму. Осуществив хадж, один из столпов Ислама, хаджи становился непререкаемым авторитетов для остальных. К его советам прислушивались, его мнением дорожили.

— Все знают, что этих людей я сам пригласил. Тебе ли не знать, что они мои гости, — Арслан медленно отступал назад по мере того, как приближался незнакомец. Сейчас абрек выглядел совсем другим человеком. Куда только делись его горделивый, снисходительный взгляд, презрительная улыбка во весь рот? Ничего этого не было! Как корова языком слизала. — Плохо это, Арслан, очень плохо. Что теперь люди в горах подумают? Скажут, что нет больше веры слову имама Шамиля. Пустослов он, — с гор, действительно, спустился имам Шамиль, тот, чью имя гремело в этих и других местах подобно гласу Всевышнего. С быстротой тонконого ахалтекинца вперед него летела грозная слава, заставлявшая друзей еще больше уважать его, а врагов скрипеть зубами от злости. Чего только не рассказывали про него в аулах, шалашах и землянках. Говорили, что осенен он мудростью самого Пророка, наделившего его невиданными способностями к счеты, разным наукам; что получил имам от Всевышнего не одну, как все, а целых семь жизней; что способен он летать подобно птице. Много еще чего поговаривали… — Плохо…

Имам с молниеносной быстротой выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в абрека. Тот даже среагировать не успел. Тяжелая свинцовая пуля с силой ударила его в грудь, опрокидывая на спину.

С разных сторон к обозу уже спускались люди имама Шамиля, которых не спутаешь, при встрече. Крепкие, в кольчугах или легких кирасах, перевитых перевязями с пистолетами, они быстро брали на прицел каждого из разбойников. Пинками выгоняли их из под телег, тащили за шиворот и бросали в кучу.

— Поздорову, Михайло Игнатьич, — к удивлению обозных людей, еще не успевших отойти от шока, грозный горец подошел к казаку и обнялся с ним. — Звиняй меня. Немного не успел я на наше место встречи. Дела в соседнем ауле задержали. Школу осматривал, учеников об учении выспрашивал.

Давно уже спешившийся, старшина кивал его словам и мысленно осенял себя святым крестом. Он, видит Бог, уже и с жизнью простился, и у жинки с детками прощения попросил. Думал, больше с ними не увидится. А дело вона как повернулось…

— Всех привел, как и договаривались, — солидно прогудел Карпов, окидывая взглядом разгалдевшийся обоз. — Как будто самолично отбирал. Никакой голытьбы нет. Справные хозяева, что лучшей жизни ищут. Любого возьми… — он выцепил взглядом старшего над обозом, что перед горами подходил к нему. — К примеру, Порфирий Григорьевич Полухин торговец каких еще поискать. Ушлый, через игольное ушко пролезет, коли где прибыль почует. Хочет с турками торговлишкой заняться. Самолично мне рассказывал в пути…

Обозный, словно почуяв, что про него зашла речь, подбоченился. Боровую шапку на голове поправил. Вытащенным из-за пазухи костяным гребешком начал растрепанную бороду расчесывать.

— С ним двое сыновей со снохами пришли, да дочка. Почитай цельное торговое компанейство, — весело хмыкнул в усы казак. — А тама вон Николка Зиновьев у телеги лежит. По башке, правда, получил, но вроде жив. Энтот, вообще, на первом нашенском стимботе «Елизавета» вахтеным подвизался. Весь движитель тама облазил. Дельный парнишка…

Старшина хотел было еще рассказать о десятке студиозов, что в Тефлисе нанял. Так мол и так, по твоей просьбе выискал самых лучших учителей по русской речи, математической цифири, истории и егорафии (последнюю науку казак назвал по свойски, как привык). Только имам Шамиль почему-то не стал его слушать. С задумчивым видом к тому парнишке пошел, о котором Карпов только что упомянул.

— Жив, герой? — имам присел около Зиновьева, молодого парня с окровавленной головой, близ которого суматошно суетилась молодуха весьма знатных статей. — Ничего, оклемаешься. Видел, как ты на разбойников бросился. Герой, как есть герой. Не каждый бы так сделал. Ради красавицы небось старался.

Девка, что влажной тряпкой стирала с его лица кровь, тут же зарделась, как маковый цвет. Судя по бросаемым на парня обожаемым взглядам, без чувств здесь точно не обошлось.

— Ты вот мне что скажи, правда, на пароходе «Елизавета» служил? — у имама даже голос почему-то дрогнул, когда он этот стимбот как-то странно назвал. — Говорят, с паровой машиной даже знаком?

Тот осторожно кивнул. Правда, тут же мучительно поморщился. Разбитая голова, видно, болела нещадно.

— Точно разбираешься? Паровая машина ведь не телега с четырьмя колесами и сеном на ней, — имама почему-то сильно заинтересовало то, что Николка работал на пароходе.

Парень дернул рукой.

— Разумею, господине. Цельных семь годков на сем стимботе отходил по реке Неве сначала юнгой, апосля вахтенным. Под конец всей машинерией занимался, — негромко пробормотал Зиновьев. — Все своими руками там облазил, кажный болт мне, как родной стал. Сам господин инженер Чарьз Берд, что ту машинерию сделал, меня выделял. Сказывал, что талант у меня к машинам…

Разулыбавшись каким-то своим мыслям, имам Шамиль одобрительно хмыкнул. По душе ему пришелся парень. Видно, что рукастый, с головой, грамотный к тому же. Такому любое дело поручить можно.

— Добро. Будешь у меня танк изобретать, — выдал неожиданно предводитель горцев, легонько потрепав раненного за руку. — Начальником завода станешь, а после бронетанковый корпус возглавишь, — с широкой улыбкой продолжил имам. — Согласен? Не тушуйся, герой. Заработную плату тебе положу. На дом и жену хватит, — парень непроизвольно посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. — Думай пока… А я еще со старшиной покалякую.

Поднявшись на ноги, имам пошел к казаку, что о чем-то беседовал с главой обоза.

— Хороших людей привел, Михайло Игнатьич, очень хороших. Благодарствую за труды. Надеюсь, следующие будут не хуже. Мне ведь много людей еще потребно, — имам протянул казаку пергаментный сверток, аккуратно перетянутый тонкой бечевкой. Судя по толщине свертка ассигнаций там было не мало. — Сколько еще грошей надо будет, скажешь. Не скупись, плати всем сколь потребно. Чтобы моим обозам ни единого препятствия не было. Чтобы у людей кормежка и одежка хорошей были.

— Уразумел, — старшина благодарно кивнул и засунул сверток за пазуху. — Все сделаем, как надо. На каждой заставе у меня свои людишки есть. Предупреждены про обозы. В станицах продукты приготовлены. Ковали ждут, вдруг коней подковать нужно будет или тележные колеса починять придется. Только, друже…

Для Карпова имам Шамиль кунаком был. Другом, по русски говоря. Месяц назад свела их судьба на кривой горной дороге. Казак, будучи тогда в сторожевом разъезде, своего коня потерял. Со всех сторон подступали к нему горцы-кровники, которые с него кровью спросить хотели. Если бы тогда имам Шамиль не перекупил долг крови, лежать бы ему в сырой земле или на османских галерах невольником плавать. С той поры они дружбу и водили.

—…Еще раз скажи мне, не сшибку ли новую с нами затеваешь? Не задумал ли с новой силой обрушиться на военную кавказскую линию? — не раз уже Карпов то так, то эдак задавал этот вопрос, страшась стать иудой и виновником смерти своих товарищей-казаков. — Лучше скажи мне сразу. Не могу я против своих пойти. Понимаешь, не могу, — казачина рванул на шее тесный ворот платья, обнажая волосатую грудь. — Поклянись по своей магометанской вере, чтобы успокоение моей душе было.

… Этот обоз из тридцати шести повозок и телег был уже третьим, которым казачий старшина Карпов проводил из тифлиских пределов через кавказскую военную линию в земли имамата. Хоженой дорожка стала. Знакомой для проводников и обозников, которые уже не тряслись от страха при каждом шорохе, а важно объясняли рассказывали остальным про глубокие ущелья, про бездонные горные озера, про далекие аулы. В каждой казачьей станице, через которую проходил такой обоз с переселенцами, уже никто не провожал их плачем и не принимался истово крестить, пугая собственных детишек. Понимали станичники, что не на смерть люди едут, а новой лучшей жизни ищут. Многие из казаков сами в горных аулах, что склонили голову перед имамом Шамилем, были. Много чего диковинного рассказывали, во что и не верилось. Сказывали, что в глубине гор есть целое русское селение, где живут почти все православные по своим обычаям и традициям. Землицу пашут, коров и овец разводят, ремеслом занимаются. Никого им препону и притеснений нет от местных. Даже церковь поставили со звонницей.

Правда, под хмельком и с глазу на глаз, местные про другое рассказывали. Мол, место там хорошее, но иногда дела странные творятся. В горах видят людей, что как ангелы парят в облаках. В пещерах, откуда уголь и земляной жир добывают, страшные вододейственные машины стоят и целыми днями работают. Иногда, сказывали станичники, в горах слышались страшные взрывы. Часами что-то грохотало, словно Всевышний гневался на людской род за их грехи. После кто по-смелей ходил в горы и видел, как на месте непроходимых ущелий появялись дороги…

Строить большое нужно с малого…

В родовом селении имама Шамиля намечался большой той. Еще со вчерашнего дня прибывали гости — и пешем, и конным ходом, с подарками и дарами. Селились по родным и кунакам. Кому же места не хватило, то шатры разбивали прямо в долине у селения. Благо шатров было вдоволь. Имам своим гостям, да хранит его Всевышний, даже ладные железные печурки выдал с чудным именем «буржуйка». С такой штукой никакой мороз не страшен. Кинул в нее пару полешек или кизяков, которых в достатке, сразу жарко в шатре становится, как в летний полдень.

С самого раннего утра в центре аула возле мечети шумно и многолюдно. Сколачиваются длинные столы, рядом прилаживают лавки. Женщины мечутся с посудой. Мужчины суетятся возле больших казанов, в которых томится ароматный плов, жирная похлебка из баранины. На стол несут завернутый в чистую серую холстину овечий сыр, душистые караваи хлеба, молок в кувшинах.

Рядом стоят, опершись на посохи и клюки, седобородый аксакалы. Кутаясь в лохматые бурки, довольно окидывают взглядом сельчан, готовящихся к празднеству. Душа радуется от такого зрелища: с радостными криками бегают ребятишки, готовится праздничная еда, ведется неспешная беседа. Что еще нужно старому человеку?

Радовался и Ринат, что в окружении своих телохранителей вышагивал к мечети. Сегодня большой день, будут чествовать первых выпускников его новых мяктебе[1], специальных школ для будущих управленцев. Больше года здесь, в его родовом селении, обучали собранных со всего Кавказа ребятишек, отобранных его наибами за сообразительность, любознательность и не зашоренность. В особую программу входили и традиционные предметы — богословие или основы религии, чтение, письмо и счет, и необычные, о которых здесь раньше и слыхать особо не слыхивали. Это география, основы физики и химии, экономика и немного военного дела, которые большей частью преподавал сам Ринат или специально нанятые им учителя.

Конечно, пока это всего лишь безусые мальчишки с восторженными взглядами (еще бы, они учились у самого имама Шамиля, меча Пророка и заступника мусульман!). Только пройдет еще немного времени, и они станут совсем другими. Наберутся опыта, терпения и знаний. Главное, проникнутся духом единого Кавказа, общего дома для всех, независимо от тейпа, разреза глаз, цвета кожи и даже вероисповедания. Увидят преимущества и блага мирной жизни. После пойдут нести слово об этом по всему Кавказу. Они станут его словом этому миру, словом о новой жизни. Чем Бог не шутит, а может он, в конце концов, даже решиться написать свое Евангелие, как это делали пророки Христа. Будет и у него свое Слово о Боге…

С такими мыслями, от которых захватывал дух и, буквально, вырастали крылья за спиной, Ринат подошел к огромной толпе, собравшейся возле мечети.

— Мусульмане! Люди гор! Братья! — он воздел руки так, словно хотел осенить их благодатью Всевышнего.

Для него эти слова не были пустыми, произнесенными красоты ради. Все было гораздо серьезнее. Созданная им школа, как и почти десяток в других селениях, была предвестником изменений, о которых вряд ли кто-нибудь из присутствующих мог даже подумать. Отобранные по разным селениям мальчишки получили за неполный год настоящий концентрат практических знаний из целого ряда наук — природоведения, физики, химии, экономики, истории и т. д. и со временем должны были стать зачинателями новых направлений в экономике, военном искусстве, промышленности. По крайней мере, Ринат надеялся, что у него хватит времени воспитать этих мальчишек в нужном ключе и подтолкнуть их к чему-то большему, чем к искусству резать друг другу глотки и красть у соседнего рода овец и лошадей.

Уже сейчас некоторые из его учеников подавали большие надежды своими знаниями, любознательностью и смелостью мысли. Взять хотя бы четырнадцатилетнего Али, которому Ринат когда-то показал свой самодельный дельтаплан, точнее уродца из бамбуковых палок и китайского шелка. Этот худой, как палка, пацан уже сейчас мастерил такие «летающие крылья», что поневоле задумаешься о создании своей бомбардировочной или десантной малой авиации. Естественно, с оговорками. Пару дней назад Али сам додумался до новой конструкции хвоста у дельтаплана, что существенно повысило устойчивость всей конструкции в воздухе. Более того у него уже появилось собственное понимание восходящих и нисходящих потоков воздуха, которые позволяли пилоту часами кружить над одной точкой. А вечно чумазый Рассул, что придумал водолазный колокол? Пусть, этой устройство известно еще с античности. Но он-то сам придумал его, чтобы поднимать с озер упавшие туда вещи. Были и другие ученики, которые прекрасно считали в уме, могли запоминать огромный объем информации, обладали чудесным голосом, имели потрясающую склонность к лицедейству и подражательству. Все они были его не ограненными алмазами, достоянием его имамата! Все они были лишь началом больше…

—… Наша сила не количестве дальнобойных ружей и мощных пушках! Наше богатство не в накопленных золотых дирхемах, не в несметных табунах быстрых жеребцов и бесчисленных отарах овец! — сотни людей, вытягивая шеи вперед, ловили каждое слово своего имама. — Наша сила и богатство в них, братья! — указательными пальцами обеих рук Ринат ткнул в сторону стоявших у стен мечети учеников. Притихшие, смущенные и даже немного испуганные таким скоплением людей, те напоминали каменных статуй своей неподвижностью. А когда имам в их сторону показал, то они, вообще, в ступор впали. — В детях!

Ринат медленно шел перед людьми, завороженно следившими за каждым его движением. Ведь сейчас он не просто разговаривал с ними, а проповедовал, то есть нес слово Божье, слово от Бога. Отсюда были и раскрытые рты, и каменные позы, и остекленевшие глаза.

— Наши дети сменят нас, когда наши члены ослабеют от старческой немощи. Возьмут ружье и шашку, пойдут защищать родное селение от врага. Подадут чашку с водой, когда мы сляжем от ран. Прочитают над нами Джаназу в тот миг, когда Всевышний призовет нас к себе.

Он не убеждал их, что дети великая ценность. Нет, тысячу раз нет. Отношение к детям здесь и без того было особым. Ребенок на Кавказе никогда не считался обузой или тяжестью. Даже в самые страшные периоды свой истории в этом крае с радостью встречали каждый детский крик новорожденного малыша, считая его знаком Господа.