Крест и полумесяц (СИ)

Ринан только лишь напоминал им об этом. Каждый из собравшихся должен вновь проникнуться с тем, что дети нового мира — их будущее, опора и полноценные помощники.

Правда, он не говорил о другой стороне медали. Зачем было смущать людей своими планами, в которых детям отводилась роль его первых помощников, проводников воли и прогресса. Пройдет каких-то несколько лет, а может и меньше, как эти молодые волчата тринадцати — восемнадцати лет наберутся опыта, знаний, проникнуться его идеями и станут его последователями с потрохами. Они уже сейчас отличались от своих же сверстников тем, что были менее зашорены, обладали большим кругозором и невиданными здесь знаниями. Может это и звучало утопией, но советский опыт говорил ему совсем о другом. Именно Советам в его прошлом удалось с помощью мощнейшей системы образования и воспитания подготовить такую молодежь, что за пару десятков лет вытащила страну из вонючего средневековья прямо в технологический капитализм, с вариациями правда.

— Эти школы только начало. Скоро новые мяктебя появятся в каждом ауле, в каждом горном кишлаке, где все наши малыши найдут себе занятие по нраву. Одни превратятся в отважных воинов, что скоро вырастят в удачливых курбаши[2], предводителей собственных отрядов. Вторые станут почтенными хафизами[3] и муфассирами[4], знающими и толкующими священный Коран. Третьи пойдут по стезе ашугов[5] и станут разносить по селениям новости о новой жизни. Четвертых ждет судьба ученого человека, достойного славы аль-Хорезми, Ибн Сины, Ибн Зуха и других. Вот такой судьбы я желаю нашим детям! Не голода, страха, холода и крови, а счастья в просвещении и послушании. Ибо, сказано пророком, да хранит его Всевышний: лучшее, что может дать родитель своему ребенку, так это хорошее воспитание…

Он много говорил в тот день красивых и правильных слов, которыми рисовал перед горцами яркую картину будущего светлого мира. Переводя свои мечтания, на простой язык, рассказывал о богатых селениях, о тучных отарах овец, о многочисленных храбрых воинах, о прекрасных девах. Когда Ринат переводил дух, перед горцами выступали его ученики, демонстрировавшие свои успехи в учебе. Под громкую ритмичную музыку богато одетые мальчишки искусно танцевали зажигательные танцы, звонкими голосами пели старинные баллады об отважных героях. Проникновенно читали аяты священного Корана, вызывая умиление у стариков и женщин. Изюминкой стало огненное представление с фейерверками, огненными стрелами взлетавшими в небо и расцветавшими там разноцветными цветами. Напоследок Ринат запустил в небо десятки китайских фонариков, тоже выдав их за творение своих учеников. Надо было видеть шокированные лица горцев. Бледнели даже закаленные воины, которые с кинжалом не боялись выходить против горного медведя.

Самое особенное приберег он на окончание этого дня. Знал, что толпа всегда ждет чудес. Готова поверить во что угодно сказочное. Ей только нужно дать намек на него. О божественной благодати мечтает богомолец. Ждёт слова Божьего или видения его лика монах в келии. Даже сам царь царей готов склонится перед божественным светом. Ему тоже нужно было чудо, лучше два или даже три. Люди должны были знать и рассказывать о том, что имам Шамиль избран Всевышним, чтобы нести людям его слово. А раз чудо не торопилась явиться, значит нужно было его поторопить.

Обо всем этом Ринат уже не раз задумывался, понимая что ему обязательно нужен лишний туз в рукаве в виде чего-то особенного. Как и всегда на помощь к нему пришли прошлый опыт и инженерные знания. Оказалось, классический советский технарь знал много такого, что при должной сноровке могло запросто сойти за самое настоящее чудо.

Перво-наперво Ринат решил показать местным одну из кар египетских, конечно в простейшем ее варианте — кровавые реки. Рассудил он так. Раз в Египте это вызвало шок и трепет, значит и для средневекового Кавказа сгодится. Тем более и подходящий повод подвернулся. Дело было в том, что его одолели ходатаи за судьбу хана Джавада. К нему приходили седобородые аксакалы, главы тейпов северной Чечни и Дагестана, долго рассказывали о старинном ханском роде, о славных предках Джавада — великих воителях-вайнахах. Говорил, что негоже лишать жизни такого уважаемого всеми человека, как хан Джавад. Мол, он всего лишь оступился, но уже раскаялся и готов служить делу Всевышнего всеми силами. Засылали османских купцов, с которыми раньше работал хан. Те тоже рассыпались в благодарных эпитетах в отношении Джавада. Называли его великим торговцем, принесшим Кавказу процветание и благосостояние. Клялись Аллахом, что не будет больше у имама более верного помощника, чем Джавад. Словом, Ринат решил проучить своего кровника, заодно показав местным великое чудо.

Все случилось в тот же день, когда в селение праздновали первых выпускников его особой школы. Время и место было самое подходящее — много гостей со всех концов Кавказа и подходящее настроение. Нужно было лишь грамотно этим всем воспользоваться, что и не преминул сделать Ринат.

-…Клянусь Всевышним, клянусь своими детьми, клянусь всеми своими предками, — расхристанный Джават стоял на берегу реки в простых полотняных штанах и серой широкой рубахе, спадавшей чуть ниже колен. Берег со стороны селения был полон людьми, которые во все глаза следили за разворачивавшимся древним обычаем примирения двух кровников. Тут же был и Ринат, одетый точно также — в простые хлопковые порты и длинную рубаху. Ни у него, ни у Джавада не было ничего железного: ружей, пистолетов, шашек и кинжалов. На подернутой снегом траве лежали снятые серебряные кольца, цепи. — Нет больше в моем сердце к тебе, брат Шамиль, ненависти. Все, что было между нами, пусть будет смыто водой, как и не было ничего.

Высказав это, Джавад замолчал. Теперь пришла очередь имама. Ведь обряд примирения требовал участия обоих кровников, которые при участии старейшин забывали обо всех обидах между ними.

— В моем сердце тоже нет ненависти, — заговорил Ринат, только почему-то забыв добавить слово «брат». Хотя почему забыл? Специально не произнес. Язык не поворачивался. Ясно же было, как божий день, что Джавад ни капельки не раскаялся. Он, как бык, будет переть до самого конца и никогда не остановится. Такой даже перед стопами самого Господа будет изворачиваться, лгать и строить новые коварные планы.

Оставалось последнее и обряд считался завершенным. Бывшие кровники должны были зайти в текущую воду, которая, считалось, уносила в прошлое все самое ужасное — оскорбления, увечья и кровь.

— Все, что было между нами, пусть будет смыто водой, как и не было ничего, — закончил Ринат и первым пошел к реке.

Шаг и его ноги погрузились в ледяную ноябрьскую воду горной речки. Следом в воду ступил Джавад.

Стоявшая на берегу толпа выдохнула. Сковавшее ее напряжение отступило. Ведь самое страшное было позади. Примирение почти состоялось. Так думал все, точнее почти все. Ринат думал иначе. В этот самый момент он, сдерживая дрожь в теле, стоял в паре шагов от Джавада и смотрел на его ноги.

— Люди! Люди! Смотрите! — вдруг взревел Ринат с таким видом, словно увидел что-то неимоверно ужасное. — Люди-и-и!

Толпа ринулась к воде. Сотни и сотни людей ошарашено замерли на берегу. На их лицах застыла печать дикого удивления. Они не сразу осознали, что видели их глаза. Ведь такого не могло быть, потому что не могло быть.

Джавад тоже не сразу понял, почему люди ринулись в его сторону. Несколько мгновений он вертел головой, пока не посмотрел себе под ноги. Господи! Что это такое?

— Бисмилля ирахман иррахим… — губы Джавада зашептали привычные слова, которые для него уже давно стали формальными.

От его ног растекалась кровь. А чем еще могла быть это буро-красная жидкость, окрасившая речные воды? Это кровь! Мужчина побледнел. Затрясся, как банной лист. Неужели это знак? Так Господь указывает на его ложь?

Ноги у него подкосились. Джвад рухнул на колени, погружаясь в воду по пояс. Вода вновь окрасилась красным. На десятки метров от хана потянулись буро-красные хвосты.

— Ты лжешь Джавад… Даже Всевышний, что славен великим терпением, не мог смолчать, — обличающе гремел голос имама, а глаза метали молнии.

Лицо его кривилось, словно от великой печали. Правда, не печаль это была. Это был тщательно сдерживаемый смех. Ведь не было никакой крови! Не было никакого знака свыше! А был всего лишь порошок из высушенного корня марены красильной, многолетнего травянистого растения из семейства Мареновых, которое знахарками издавна использовалось в лекарственных целях. Еще из этого порошка получали превосходный краситель. Ему пришлось всего лишь зашить несколько сот грамм этого порошка в края штанин и пояс штанов, а после отдать их Джаваду для обряда. Не мог же хан предстать перед людьми в залитой кровью и мочой одежде⁈ Словом, ничего сложного. Эффект же такой, что впору было в актеры податься.

Выпрямившийся Ринат резко вскинул обличающий палец в сторону Джавада. По его знаку к хану тут же подбежали дюжие охранники и уволокли его обратно в подземную темницу, где ему и было место. Пусть еще посидит, пока не выдаст все свои секреты. Ринату много чего нужно было: и карты тайных троп контрабандистов, и имена османских торговцев, и схроны с золотом и серебром. Джавад десятилетиями строил свою империю, которой грех было не воспользоваться.

— Все это видели⁈ Всевышний видит, что я хотел примирения. Я хотел назвать его своим братом и открыть перед ним сердцем. Только Джавад не захотел этого. Затаил он на меня и на вас, братья, Зло…

Теперь никто из сторонников Джавада и не рыпнется. Бог, как бы это ни звучало, сказал свое слово. А кто пойдет против Всевышнего?

-//-//-

Невысокий человек в потрёпанной армяке, штанах и видавших виды лаптях неторопливо шагал по тракту. За спиной спрятался тощий сидор со скудными припасами, что давали в дороге добрые люди: подсохшая хлеба краюха, пара темны луковиц, да прошлогодний шматочек сала с душком. От борова было мало. Такое добрый хозяин сам есть не будет. Работникам скормит или вот таким божьим странникам отдаст, чтобы его в церквях да монастырях поминали. А он Минька и такому куску рад. Когда в мороз брюхо от голода сводить начинает и пустой кости обрадуется. Сальце же в такую погоду и тепло костям придае…

— Эй, паря! — от мыслей его неожиданно отвлёк раздавшийся со спины крик. — Сидай сюды, пока я добрый!

Минька обернулся, сразу сделав жалостливое и плаксивое лицо. Знал, что такого и жалеть гораздо, и подать денежку готовы. Ему же ох как копеечка лишняя не помешает. Что там копеечка, если хлеба в запас дадут и то великая радость.

Его догоняла телега, запряженная бодро перебирающей копыта конягой. На горке соломы с вожжами сидел мужичок в накинутом на плече тулупе. Весь такой развеселый. Бороденка торчок торчит. Лыбится, щеря беззубый рот. Хотя нет, пара зубов всё-таки было.

Минька прищурился. Что за странный возница ему в пути попался? Ведь лыбу драть без причины, Бога только гневить. А этот лыбится. Уж не хмельной ли? Точно, хмельной! Вон и четверть из соломы торчит. Ай-да мужичок, ай-да сукин сын! Едет и хмельное попивает.

— Сидай рядом! Что зенками зыркаещь? Ни полушки не возьму с тебя, не боись… Попутчик мне нужен для дороги. Повеселишь меня всякими разными разговорами, вот тебе и плата будет. Кто сам таков будешь?

В раз повеселел Минька. Почитай, теперь не пехом шагать будет, а как всамделишный барин поедет. Может еще и горькой немного перепадет. Чуть-чуть для сугрева.

— Минька я, Гришки Горшечника сын, что в Малых Сандушках Пензенской губернии обитает, — поудобнее уселся в соломе Минька и начал рассказывать. Сам же нет-нет да и на четверть поглядывает. Поглядывает скромно, вроде ненароком, чтобы хозяин чего лишнего не подумал. — Сызмальства я по монастырям обитаюсь. Имеют такую склонность. Батюшка, видя, что учение мне не впрок, благословил меня на хожение по святым местам. Почитай, с одиннадцати годков уже хожу. Божьей милостью все монастыри в округе обошел. Сейчас к стольному граду иду одной чудодейственной иконе поклониться…

Хотел было он про ту икону рассказать, чтобы возница тоже той святостью проникся. Только тот махнул рукой на его рассказ. Мол, мы люди земные по земле-матушке ножками ходим. Далече нам до святости-то.

—…Ты калика-перехожий, обшит кожей, лучше поведай о чудесах каких. А про святые места в какой другой раз…

Проговорив этом, возница нашарил рукой бутыль и, вытащив ее, смачно к ней приложился. Рядом тут же поплыл тяжелый сивушный запах. Принюхавшийся Минька тут же сглотнул вставший в горле ком, а его рот наполнился слюной. Тоже горькую, ее окаянную, захотелось хотя бы глоточек.

— Что поведать? Может про Сеньку Кривого, у якого намедни буренка отелилась телком с бельмами на глазах? Али о Марьюшке-ведунье с Маскино, что руками всякую боль снимает? — растерянно перебирал он услышанные им в пути истории, выбирая что-нибудь позаковыристее. Все истории были как истории. Выбрать-то было не из чего. — Хоть скажи про что желаешь услышать? Много чего я видел, а еще больше, о чем слышал от добрых людей…

Возница, уже бывший под хорошим хмельком, вновь неопределенно махнул рукой. Мол, сам выбирай, что хочешь. Только о святых местах не смей снова начинать.

— Во! Есть одна чудная история! — вдруг осенило Миньку, вспомнившего одну занимательную вещь, что слышал он на Макарьевской ярмарке. — Поведаю про землю на далеком магометанском Кавказе, где живут православные без всякого притеснения, в почете и довольстве. Сказывают, со всей Рассеи оттудова гонцы едут. Ищут новых людишек для волной жизни.

Возница, что до этого ехал с рассеянной и довольной харей, аж перекосился в лице. Развернулся к нему с бешенными глазами.

— Як так для волной жизни⁈ У распроклятых магомитян⁈ Они же в Христа не веруют! Креста не кладут! Надоть таких гонцов сразу в кандалы, чтобы другим не повадно было, — ярился он, вращая глазами. Его возбуждение передалось и кобыле, что, вообразив невесть что, прибавила ходу. — Там же и церквы нету! Як так⁈ Надо же, у магометян…

Довольный произведенным эффектом, Минька улыбался. Мол, все так и есть, как рассказал.

— Еще сказывают, что более всего магометянские начальники ждут ремесленных людишек — ковалей, портных, горшечников, разных дел мастеров, — возница едва ли не на каждое слово парнишки качал головой и ахал от удивления. — Еще гутарят про знатные подъемные, что ихний голова — то ли Мамай то ли Шамай — дает всем семейным — чуть ли не по десять рублев. В каменную хату селит, что саклей прозывается, — от последнего известия про бесплатную хату, которую на Кавказе предоставляли семейным переселенцам, возница, вообще, чуть с телеги не свалился. Лицо его в таком удивлении перекосилось, что фраза «от удивления харя треснет» оказалась очень близка к правде. — Так и есть. Вот тебе крест, что цельный дом им дают.

Видя такое внимание, Минька продолжил с еще большим жаром. Истории рассказывать он любил. Людям радость, а ему лишняя миска похлебки со стопкой. Что бы добрых людей позабавить⁈

— А землица там хоть и мало, но добрая она. Много зерна родит, коли с душой пахать. Зверья також видимо-невидимо в горах обитает: зайцев, волков много. Медведи даже встречаются.

Много еще чего Минька успел рассказать такого диковинного, что потом пошло гулять по торговой дороге от славного города Нижний Новгород и до столицы. Прохожие, купчины, крестьяне, выпивохи-пропойцы и другой люд простой и не очень передавали из уст в уста чудные рассказы про диковинные селения на далеком Кавказе у магометян, где вольно и хлебосольно живет православный люд. Многие людишки, что хлебом с квасом перебивались думали об этом. Головы ломали, а почто другим людям так повезло, а им нет. Что они хуже что ли⁈ Все ведь под Богом ходят. Не попытать ли счастья и им на чужбине? Не с проста ведь люди сказывают такие истории про волю и богатство. Значит, что-то есть…

[1] Мяктебе — в реальной истории именно так называлась начальная мусульманская школа для мальчиков, где им давали прежде всего начальные богословские знания — чтение Корана, знание некоторых молитвы, иногда арабское письмо.

[2] Курбаши –наименование предводителя достаточно крупного военного отряда.

[3] Хафиз — знающий Коран наизусть.

[4] Муфассир — толкователь Корана, особая и очень почтенная профессия человека, разъясняющего непонятные обычному человеку аяты и отдельные выражения Корана.

[5] Ашуги — певцы-сказители у кавказских народов, пользовавшиеся особой популярностью у простого народа. Исполняли, как правило, эпические и героические баллады.

ДЖЕКПОТ! Теперь заживем

За столом сидел полноватый мужчина и медленно протирал белой тряпочкой стекла пенсне. Делал это тщательно, что говорило о немалой сноровке: поплевывал на стеклышки, после усердно растирал и внимательно рассматривая на солнце получившее. Когда результат его удовлетворил, водрузил пенсне на нос. Тяжело вздохнул и вынул из нагрудного кармашка кургузого сюртучка небольшой конверт, который положил на зеленое сукно стола.

— Яша, Яша, опять станешь делать мне больно. Эх, — мял он толстыми пальцами конверт, никак не решаясь его вскрыть. — Сарочка, как воду, пьет сердечные капли. Ночами в подушку рыдает…

В гостиную то и дело заглядывала пышнотелая женщина, но после сердитого окрика тут же плотно закрывала дверь. Но через некоторое время все повторялось. Сара Гертензон конечно же узнала на полученном сегодня письме почерк своего сына, которого в начале года муж со скандалом выгнал из дома.

— Если снова проигрался в карты и просишь за свой долг… — надорвал конверт и извлек оттуда листок, покрытый убористым неразборчивым почерком. Мойша Гертензон недовольно причмокнул. Яша, которого он спал и видел помощником в своей лавке, так и не научился красивому письму. А именно это умение, как известно, отличает воспитанного и ответственного молодого человека, достойного возглавить свое собственное дело в их непростом городе. — Так…

Гертензон в очередной раз шикнул на жену, чье обеспокоенное лицо высунулось из-за полураскрытой двери. Затем поправив песне, приступил к чтению. Признаться, из письма ожидал узнать то же, что и всегда. Мол, так и так, дорогой отец, я пал жертвой жестоких обстоятельств и вынужден снова взывать к вашей милости — вышлите мне немножко денег. По крайней мере, именно эта просьба, выраженная в цветастых выражениях, всякий раз звучала в прошлых письмах от сына.

— Хм… Желаю здравствовать Вам, дорогой и безмерно уважаемый мною папенька! Пишет Ваш непутевый сын, Яков Гертензон. Прошу прощения, что столь долгое время не писал Вам. Произошло это по причине поистине необычайных обстоятельств, — негромко читал мужчина, водя пальцем вдоль пляшущих строк. — Ну вот! Опять про необычайные обстоятельства разговор завел! — вспыхнул он, как порох. — Снова гроши просить станет.

Готовящаяся скомкать письмо рука замерла. Взгляд Гертензона вдруг зацепился за нечто любопытное в послании от сына.

— Любопытно… Судьба улыбнулась мне, дорогой папенька, когда я уже совсем отчаялся… Прибыв в Тифлис, я обратился к дядюшке, почтенному Исааку Абрамовичу, о котором вы часто мне рассказывали. Вы, папенька, даже представить себе не можете, каким большим и важным человек он стал. Он, единственный во всем Тифлисе, владеет чудесной самошейной машинкой, которая сама шьет любое платье. К нему очереди выстраиваются из самых известных и богатых персон города. Еще сказывают, что Исаак Абрамович обшивает самого господина инженера Каримова. Вы верно уже слышали про сего господина, которого здесь называют оком самого государя-императора, — у мужчины зачесался кончик носа, что случалось не часто, а лишь наступлении чего-то эдакого странно. Именно это в данный момент, по все видимости, и происходило. В письме зашел разговор о высочайшей особе, что не могло не волновать. — Ой-вей, Яша, Яша. Держался бы ты подальше от таких важных господ. От них нашему брату никогда и не было хорошего…

Горестно повздыхав немного, Гертензон снова взялся за письмо. Была у него такая, известная всем привычка: при каком-нибудь новом деле или необычном известии прежде «поплакаться», посетовать на судьбу-злодейку.

-…Дядюшка был так любезен, что познакомил меня с господином инженером. Посоветовал держаться сего великодушного господина, ибо с ним обязательно можно сделать большой гешефт… Гешефт, хм, — несколько раз мужчина повторил это слово, будившего в его душе нечто приятное и близкое. Кажется, впервые за много лет ему в голову пришла мысль, что из его непутевого сына может получится что-то эдакое. — Господин инженер оказался человеком выдающихся способностей и качеств, коих я нигде и никогда не встречал. Ни жестом, ни словом он не дал мне понять, что я еврей и по сему неприятен ему.

Гертензон вновь отложил письмо в сторону и задумался. Слишком странные известия содержались в письме, что он пытался «переварить», но у него никак не получалось.

-…Испытав меня на предмет гимназитических знаний, господин инженер предложил заняться мне одним делом. Вы, папенька, даже представить себе не можете, что это была за дело. Я должен буду за весьма хорошую плату выискивать и присылать господину инженеру людей, которые известны чем-то необычным. Особенно его интересовали разные механикусы, мастерившие всякого рода машины. За известие о таком мастеровом мне обещано пятьдесят рублев ассигнациями, а за вербовку его — исчо пятьдесят рублев. Поэтому папенька обращаюсь к вашей помощи. Нет ли у вас на примете таких людей? А помните папенька был на Привозе гой один, который похвалялся, что смастерил многозарядное ружье?

-//-//-

Суджукская лагуна глубоко вдавалась в берег, в трех-четырех верстах образую уютную, скрытую от глаз, лагуну. Со стороны берега стеной стояли вековые сосны, через которые не пройти ни конному, ни пешему. Отсюда в горы вела лишь одна тропа, петлявшая между исполинскими валунами и скальными пальцами.

У берега лениво покачивалось на волнах небольшое одномачтовое судно, тна котором не было ни единой души. С берега, где виднелся шалаш из веток, поднимался легкий дымок, тянулся пряной запах немудренной похлебки. С виток свисали сушившиеся порты и рубаха.

Странный лагерь. Для рыбаков не сезон. Сезон бурь только начался. Не каждый капитан в такое время отваживался в море выходить. На контрабандистов тоже не похоже. Больших городов в округе сроду не было. На сотни верст кругом одни нищие адыги, разбойник на разбойнике и разбойником погоняет. Негде и некому товар было сбывать. Лагерь в лагуне скорее работорговцы устроили. Самое место для них — укромное, спокойное, с моря и с земли не каждый лагерь увидит…

Тем временем на берег вышел весьма колоритный персонаж. Низенький, поперек себя шире, турок в толстом стеганом халате, из-под которого лезло дряблое волосатое пузо. Его короткие кривые ноги в красных шароварах заканчивались мягкими сафьяновыми сапогами тонкой выделки. Все это венчала необычайно большая голова с лицом, изрытом оспой.

— Юсуф-эфенди, шорпа готова, — рядом с замершем на берегу турком словно из ниоткуда возникла худая фигура, угодливо склонившаяся перед ним в поклоне. Изогнувшийся слуга ловил взглядом каждое движение господина, опасаясь проморгать его реакцию.

Турок же и не думал спешить. С чувством почесал рыхлый живот, колыхавшийся от каждого его движения. Повернулся и тут же скривился. Поклон слуги показался ему недостаточно низким, а поза — почтительной. Размахнулся и с хеканьем пнул, отправив того на песок. Слуга жалобно завыл и на коленях пополз к ногам своего господина.

— Тьфу! — презрительно харкнул Юсуф и махнул рукой. Ползающего человека словно ветром сдуло. Только что был, а через мгновение уже никого не было. — Совсем страх потерял, ишачий помет. На колени ему лень встать…

Была бы его воля, все бы перед ним ниц падали — матросы, слуги, чиновники в порту. Только, нельзя: опасно это. Не дай Всевышний, донесет кто-нибудь, что купец Юсуф заставляет себе не по статусу почести оказывать. Ведь он лишь эфенди[1], не бей[2] или тем более паша[3]. Перед последним и на колени встать можно, а иногда и нужно. Может и он, Юсуф-эфенди, когда-нибудь сподобиться стать пашой. Обязательно, станет. Еще доставит на рынок пару десятков рабов и купит себе настоящий фирман Повелителя[4], дарующий ему титул паши.

От этой мысли его губы растянулись в широкой улыбке. В голове начали возникать яркие картины весьма соблазнительного будущего, которое заставляло его причмокивать толстыми губами и закатывать глаза. За несколько минут, пока все это проносилось в его голове, Юсуф успел увидеть немало волнительных образов: колыхавшиеся прелести восхитительной Ази-Биби, танцовщицы-эфиопки из заведения Кривого Мустафы; новый каменный дом, расположившийся на Золотой улице рядом с домами знатнейших семей Истамбула; третий бочонок с золотыми монетами, заботливо опущенный им в подвал; падавшие перед ним на колени люди, судорожно возносящие ему хвалу. Все это, даст Всевышний, у него скоро будет.

В развалку Юсуф пошел к костру, где ему уже было приготовлено место из сложенных друг на друга толстых стеганных одеял. Здесь же на невысоком деревянном столике, больше напоминавшем широкий поднос с ножками, исходила ароматным запахом большая миска с варенной телятиной. Крупные куски мяса плавали в желтом жире, густо усыпанном черными перцем. Усевшись, Юсуф тут же запустил толстые пальцы в миску, выбирая самый большой кусок. Хорошенько макнул его в жир и стал смачно грызть.

Глядя на него, запустили в большой казан и остальные — четверо крепких мужчин, потрепанной одеждой и хмурыми рожами больше напоминавшими разбойников, чем сопровождающих честного купца. Слуга же, сидевший на корточках сбоку, довольствовался лишь кидаемыми ему изредка объедками. Ловко поймав не до конца разгрызенную кость, он всякий раз принимался бормотать благодарности. Одновременно не переставал голодными глазами следить за новым куском мяса, что исчезал в рту его господина.

— Слышь, Мустафа, — звучно рыгнув после очередного куска телятины, Юсуф обратился к плотному сбитому турку с рыжей бородой, что, закончив есть, протирал свой ложку концом пояса. — Думаешь, караван сегодня ждать? Ведь пошли уже пятые сутки, как мы здесь торчим. Еще немного и штормы разыграются так, что на нашем каике уже не выйти в море, — турок кивнул на хмурящееся небо, на горизонте смыкавшегося со свинцовой поверхностью волнующегося моря.

Ложка исчезла за голенищем сапога Мустафы, тоже бросившегося тревожный взгляд на море. Вопрос был не из праздных. С каждым днем, что они здесь стояли лагерем, шансы на благополучное возвращение домой с живым товаром становились все более и более призрачными. Море становилось все более беспокойным. С самого утра поднимался ветер, почти не стихавший до вечера. Гуляли высокие волны. Слава Аллаху, плохая погода мешала и неверным. Эти проклятые кяфиры[5] в последнее время совсем распоясались. Патрульные корабли русских наводнили побережье, совсем не страшась флота великого султана. При виде их, честных торговцев, неверные сразу же бросаются в погоню и приходят в настоящее неистовство, когда в трюме находят живой товар. Часто приходится избавляться от пленников прямо в море, отправляя их за борт, пока русский патруль висит на хвосте. Правда, люди поговаривают, что таких купцов вместе со всей командой русские моряки закрывали на судне и затапливали живьем[6].

— Думаю, Юсуф-эфенди, караван прибудет сегодня, крайний срок- завтра. Хан Джавад никогда не упустит возможность заработать. Он прекрасно знает, что скоро зима и новые караваны еще не скоро удастся отправить в путь, — усмехнулся Мустафа, выразительно сложив ладонь лодочкой, словно удерживая кошель с монетами. — Отправлю-ка, я человека на ту гору. Пусть последит за тропой и предупредит, если что. Карим!

От пустеющего казана тут же оторвался крупный парень с откровенно крысиным лицом, из-за чего и носил соответствующее прозвище. Выпучил маленькие, глубоко сидевшие глаза.

— Лезь на верх, где вчера сидел. Если что увидишь, подашь сигнал, — бросил Мустафа. Парень с сожалением посмотрел на мясо, что еще оставалось в казане. Явно доесть хотел. Пришлось на него прикрикнуть, чтобы собирался быстрее.

…Долгожданное известие пришло лишь к вечеру, когда начало темнеть. Случилось это так.

Сильный свист внезапно прорезал воздух. Фигурка часового, с берега казавшаяся крошечной, отчаянно замахал руками. Выскочивший из шалаша, Юсуф с облегчением выдохнул. Наконец-то, идут. Слава Всевышнему, дождался все-таки. Признаться, бродила шальная мыслишка, что Джавад испугается и никакого каравана с рабами больше не будет. А тот не подвел.

— Эй, собачий корм, мяса пожарь! Дорогие гости идут! — прикрикнул турок на заметавшегося у костра слугу. Сам же натянул на лицо широкую улыбку и пошел к началу тропы.

С горы спускался караван. Длинная лента из десятков людей и навьюченных лошадей извивалась между каменными валунами, почти теряясь между ними. В лучах заходящего солнца нет-нет да и сверкал метал ружья или кинжала, помечая охрану.

Юсуф закрыл ладонью солнце, вглядываясь в сторону гор. Слишком уж большой был караван. Он ждал десяток, не больше. Тут же было гораздо больше — три, а может и все четыре десятка. Неужели Джавад расстарался и прислал больше рабов.

— Хм, а говорил, что туго с рабами… Интересно, каких больше? Если белокурых, то хорошо можно заработать, — бормотал турок, гадаю, сколько и каких женщин было в караване на этот раз. — Белые сегодня в цене. Хорошую цену можно взять, — причмокнул он от предвкушения. — Горянки тоже хороши. Дикие, непокорные, с ножом бросаются. Таких приручать нужно…

На какое-то время Юсуф погрузился в размышления о достоинствах своих будущих пленниц. Русские женщины, конечно, хороши — мягкие, податливые, покорные, готовые на все для своего хозяина. У них красивые густые волосы, цвета спелой пшеницы, в которые так славно завернуться после любовных утех. Знающие люди сказывают, что если такую пленницу хорошо «воспитать», то лучшей женщины и не найти. Как собака верная будет. Лучше аскера служить будет. Черкешенка же другое. Дикая, как барс. Непокорная, глаза готова выцарапать. Если нетронутая, то за нее безумную цену можно спросить. Не зря же у Великого столько черкешенок в серале[7].

— Юсуф-эфенди! — донесся встревоженный голос Мустафы. Задумавшийся Юсуф не ответил. Пришлось снова звать. — Юсуф-эфенди! Что-то не так! Юсуф-эфе… Хр-р-р.

Юсуф развернулся и… встал, как вкопанный. Медведеобразной Мустафа с застывшем на лице удивлением медленно оседал на землю. Из его груди торчала рукоять метального кинжала. В десятке шагов от них стоял высокий мужчина в приталенной черкеске и большой белой чалме на голове. Рука его была характерно вытянута вперед. Видимо, это именно он метнул тот нож.

— Ты что здесь, пес, делаешь? — высокий одним рывком преодолел разделявшее их расстояние и схватил за грудки турка. Его кривившееся лицо пылало от гнева. — Совсем берега попытал⁈ Все же знают, что я запретил торговать рабами на этих землях! Ты меня слышишь, плесень⁈ — турка так тряхнуло, что зубы клацнули и во рту появился привкус крови. — Я же тебя в землю живьем закопаю, тварь! Мохнатого золота захотел?

В глазах горца такое бешенство плескалось, что Юсуф затрясся. Ногами задрыгал. Слезу пускать начал, правда, для вида. Соображал, как из всего этого выбраться. Ведь он и не из таких передряг выбирался. Не зря же его прозвали Юсуф Счастливчик.

— Что вы, эфенди⁈ Я обычный купец! Честный торговец. Шкурками торгую, — плаксиво бормотал турок, рыдая самым натуральным образом. — На жизнь зарабатываю. Как еще семью кормить, эфенди? — пытался он вскидывать руки. — Я честный торговец. Любой про то скажет. Эфенди, подожди…

Куда там. Никто его вопли даже слушать не стал. Горец свалил его на землю и за шкирку потащил к костру, возле которого лежали сваленные в кучку кандалы и куски веревок. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, для чего все это готовилось.

— Честный торговец, говоришь⁈ Ты, падла, людьми торгуешь! — Юсуфа башкой ткнули в железные кандалы, разбивая все лицо в кровь. В добавок, ногами с силой прошлись по его ребрам. — Кандалы видишь, кусок дерьма? Видишь, тварь⁈ — Юсуф, шепелявя разбитыми губами, пытался что-то ответить, но новый удар снова бросил его на землю. — Придется ответить. Сейчас законопатим тебя и твоих уродов в каюте и отправим на дно твое корыто. Знаешь, что потом будет?

Искаженное ненавистью лицо горца приблизилось к Юсуфу вплотную. Он пытался отшатнуться, но не мог.

— Каик начнет медленно тонуть. Доски подогнаны хорошо и воду не будут пропускать. Поначалу… — зловещим тоном рассказывал горец. — В какой-то момент, когда глубина станет приличной, все вокруг тебя начнет, трещать, скрипеть. Вода давить будет так, что даже доски из хорошо выдержанной сосны ничего поделать не смогут. Появятся первые потеки. Потом через щели заструятся струйки, — он рассказывал так, словно все это на себе прочувствовал. У Юсуфа мурашки по спине побежали, как он представил, что с ним может случится. — И вы, как скорпионы в банке, начнете пожирать друг друга. Раз оружия с вами не будет, значит, будете зубами рвать друг другу глотку.