Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, атака у Каушена… Врангель резко осадил коня и обернулся. Неприятельская батарея взята. Но сзади – никого, только несколько лошадей без всадников. Барон машинально снял фуражку и перекрестился. Все было ясно без слов. Офицеры его эскадрона погибли все до одного. Он скакал первым, его высокая фигура была отличной мишенью для врага, но Врангель не был даже ранен…
В 1916 году на стороне Антанты в войну вступила Румыния, ее королю казалось, что Австро-Венгрия и Германия уже на последнем издыхании и надо спешить, а то для него не окажется места за столом победителей. Однако румынская армия оказалась совершенно неподготовленной к войне и была разбита. Конечно, Россия пришла на помощь незадачливому союзнику – а кому и когда мы отказывали в помощи? Пришлось растягивать и без того растянутый фронт.
22 августа 1916 года Нерчинский полк под командованием Врангеля произвел блестящую атаку вражеских позиций в Лесистых Карпатах. Нет нужды писать о том, что барон лично возглавил ее. За это дело нерчинцы были награждены высоким отличием – наследник цесаревич Алексей был назначен шефом полка. Сам же барон был ранен. После награждения Врангель во главе депутации отправился в Петербург для представления шефу полка. В Петербурге он несколько раз общался с императором и императрицей, присутствовал вместе с царской семьей на богослужении. Вскоре Петр Николаевич отбыл на Румынский фронт.
…В вагоне неприятно холодно и из-за этого некомфортно, к тому же барона и его офицеров мучил голод – все станционные буфеты были пусты, хоть шаром покати. На одной из станций комендант обещал Врангелю прицепить два его вагона (во втором ехали казаки-нерчинцы) к пассажирскому экспрессу.
– Только прошу вас, – обратился барон к коменданту, – прицепите мои вагоны непосредственно за паровозом, чтобы можно было прогреть их.
– Да, да, будьте покойны, я сделаю это, – любезно ответил комендант.
Однако случилось недоразумение и вагоны вновь оказались в хвосте поезда. Зябнувшие офицеры не стеснялись в выражениях в адрес нерасторопного коменданта. Вдруг раздался страшный удар, все упали на пол, но никто из офицеров не пострадал. Вагон как-то перекосило.
– Мы повисли над насыпью, – произнес первый добравшийся до окна офицер.
Врангель распахнул дверь и спрыгнул на насыпь, быстро обернулся – из прицепленного сзади вагона уже выпрыгивали нерчинцы.
– Слава Богу, все живы.
Но когда барон посмотрел в сторону головных вагонов, его сердце сжалось от ужаса: сквозь ночную мглу он едва разглядел четырнадцать передних вагонов, разбитых в щепы, некоторые горели, из них слышались крики, плач и стоны.
Один из стоявших рядом офицеров с совершенно бледным лицом постоянно крестился и повторял:
– Господь спас нас!
Врангель на секунду прикрыл глаза, вдруг перед его внутренним взором возникла картина трехлетней давности. Атака под Каушеном, он оборачивается и видит лошадей и всадников, а вдалеке – тела павших офицеров…
Тогда, как и сейчас, он не сомневался – только по милости Божией он остался в живых. Потом барон не раз вспоминал эту жуткую трагедию, обернувшуюся гибелью нескольких сотен человек. Вспоминал он и коменданта, нерасторопность которого, по Промыслу Божию, спасла жизнь ему и его нерчинцам.
Трагический 1917 год Врангель встретил командиром бригады и в возрасте 39 лет получил генеральские погоны. В июле он стал командиром Сводного кавалерийского корпуса. Надо ли говорить о том, что барон приложил все усилия для сохранения боеспособности корпуса? А это было связано с непосредственным риском для жизни. Ведь нередко одичавшие солдаты готовы были убить любого, кто осмеливался поддерживать в их рядах дисциплину. После отречения последнего императора Врангель прибыл в революционную столицу. Петроград произвел на него отталкивающее впечатление. Пьяные, небритые, вечно лузгающие семечки на заплеванный тротуар солдаты и матросы «свободной» России унижали офицеров, грабили прохожих. Однако боевого офицера не пугала их разнузданность: он демонстративно носил на погонах вензеля цесаревича Алексея. Бывшая Императорская армия превращалась в толпу дезертиров и бандитов. Начались зверские избиения и убийства офицеров. Среди немногих частей, сохранявших боеспособность, оставался корпус Врангеля. В это время барон получил солдатский Георгиевский крест IV степени. С развалом армии Врангель подал рапорт об отставке и выехал в Крым. Вскоре на полуострове утвердилась советская власть. То, что началось потом, стоит в одном ряду с преступлениями гитлеровцев.
Вырвавшийся из преисподней Ваал потребовал жертвоприношений, и его слуги не заставили себя ждать. В Крыму стали совершаться массовые и бессудные убийства офицеров, дворян, чиновников и вообще всех, кто не приглянулся новой власти. В сознании любого русского человека слово «Крым» должно прочно ассоциироваться со словом «геноцид», а изучение документов, связанных с красным террором только на одном этом полуострове, не может не заставить содрогнуться сердце любого нравственно вменяемого человека вне зависимости от его вероисповедания и национальности. Если у кого-то возникают сомнения в жестокости большевиков, то вот пример, как казнили в Евпатории зимой восемнадцатого: «Все арестованные офицеры (всего 46) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, один из матросов ногой сбрасывал их в море. Эта зверская расправа была видна с берега, где стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись (разрядка моя. –
Большевики арестовали и Врангеля. На него донес помощник садовника – пьяница и моральное ничтожество. Незадолго до этого он был уволен за то, что посмел оскорбить супругу барона. Этот хам пожаловался другим, но уже вооруженным хамам и мерзавцам. Барона не брали ни японские, ни германские пули, и было нестерпимо больно погибнуть от руки русского человека, пускай и расхристанного… Однако самоотверженность Ольги Николаевны, разделившей с мужем тяготы заключения, поразила даже красных палачей. Врангеля освободили. И это было еще одно чудо на его крестном пути.
Вскоре барон отправился на Украину, однако служить в армии гетмана Скоропадского, ориентировавшегося на Германию, отказался. И тогда Врангель принял решение ехать на Кубань, где горстка храбрецов во главе с генералом Деникиным сражалась за возрождение Родины.
Очень быстро барон выдвинулся в Белой армии как доблестный и талантливый военачальник. Он бил красных на Кубани, освободил Царицын, и вскоре его имя гремело по всей России, вызывая ненависть у красных и надежду у белых. В освобожденных станицах высокую и благородную фигуру затянутого в черкеску молодого генерала можно было встретить на богослужении и торжественном молебне. И это не было формальностью, нет. Барон видел в красных именно нечисть и не раз писал об этом на страницах своих мемуаров. Он понимал, что победить их можно только с крестом в руке. Ведь гадаринский бесноватый рвал свои цепи и выходил из гробов, и только Христос исцелил его. Врангель знал – для победы над Ваалом нужен Спаситель, поэтому народ должен обратиться к Нему за помощью. Этого не произошло, и потому белые проиграли. Но тогда, осенью восемнадцатого, барон об этом еще не знал, напротив, была вера в успех и несомненную Божию помощь.
…Врангель стоял на батарее и смотрел в бинокль. Вокруг свистели пули, долетая до казачьих батарей.
День был ясный, поэтому цепь противника, которая залегла вдоль огромного оврага, тянувшегося на полторы тысячи шагов перед фронтом, хорошо была видна. Невысокий и кряжистый, всегда спокойный командир Запорожского полка полковник Топорков не спеша докладывал об обстановке. Вдруг раздался крик: «Конница!» Лава[30] запорожцев неслась на батарею, а за ней из оврага поднималась густая лава большевистской конницы.
Запорожцы скакали, преследуемые конницей противника. Врангелю стало ясно: на плечах казаков красные ворвутся на батарею. Топорков уже был в седле и готовился остановить отступавших запорожцев. Барон пытался сделать то же самое, но тщетно – объятые паникой запорожцы бежали. Красные уже окружили Топоркова, не подозревая о том, что полковник мастерски владеет шашкой – несколько большевистских кавалеристов упали.
Врангель обернулся – в сотне метров от батареи стоял его автомобиль. Барон побежал к машине и вдруг с ужасом увидел, что она, работая на холостом ходу, стоит, врезавшись передними колесами в пахоть, а далеко впереди мелькают черные точки – это были шофер и его помощник. Барон побежал по кукурузному полю, правей и левей его скакали врассыпную казаки и бежали артиллеристы.
– Ваше превосходительство, возьмите мою лошадь. – Врангель услышал голос артиллерийского офицера. Не останавливаясь, барон ответил отказом, но офицер настаивал.
– Лошади вашей я все равно не возьму, скачите в хутора, ведите сюда казаков и черкесов, а также мой конвой и моих лошадей…
Офицер ускакал. Барон продолжал бежать. Оглянувшись, он увидел трех всадников, уже догонявших его.
«Всего трое», – мелькнула в голове мысль. Врангель остановился, быстро и спокойно стал расстегивать кобуру и тут, к своему ужасу, увидел, что кобура пуста… Барон вспомнил, что накануне он подарил свой револьвер начальнику черкесского отряда в обмен на поднесенный им кинжал… Шашки не было, Врангель был безоружен. Но тут кавалеристы отвлеклись на какого-то солдата, раздался выстрел, один из большевистских всадников упал, солдат тут же был зарублен. Но барон выиграл несколько секунд. Он увидел правее себя мчавшуюся во весь опор лазаретную линейку. В ней сидели две сестры милосердия и лежал раненый офицер-артиллерист. Собрав последние силы, Врангель бросился бежать за линейкой, догнал и на ходу вскочил в нее. Красные всадники стали отставать.
Вскоре барон добрался до расположения своих и повел казаков в контратаку.
…Врангель остановил взмыленного коня. Вокруг вдруг стало тихо, и какое-то знакомое чувство проникло в душу. Он посмотрел на небо – яркое и голубое, без единого облака. Барону показалось, что он стоит один посреди огромной степи, рядом лежали раздетые трупы белых офицеров и солдат, чуть поодаль бродили лошади… как тогда под Каушеном. «Только тогда трупы были одетые», – вдруг подумалось Врангелю. Он стал осознавать, что этого просто не может быть. Он не должен сейчас вот так сидеть на коне посреди поля, дышать еще теплым октябрьским воздухом. Он должен быть мертв, просто мертв, и никак иначе. Он должен лежать изрубленным и изуродованным на пожелтевшей вытоптанной траве, как эти офицеры и солдаты.
И вдруг барон вспомнил вчерашнее богослужение в станичном соборе. Был храмовый праздник, в церкви не протолкнуться, так станичники не молились уже давно. Они благодарили Бога за избавление от красной нечисти, многие плакали: кто от радости, а кто и от горя – большевики перед уходом расстреляли несколько стариков, – почти у всех в руках были свечи. Но из всей службы Врангель особенно запомнил освещенный мерцающим пламенем лампадки лик Спасителя на древней иконе. Он стоял как раз перед образом Христа и всю службу не отрывал от него глаз – с иконы смотрела вечность, и так не хотелось возвращаться в ужас братоубийственной смуты. Барон еще раз оглянулся на павших солдат и офицеров, снял фуражку и перекрестился:
– Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих.
Война продолжалась. Врангелю сопутствовал успех, но один из боевых эпизодов ему особенно запомнился. Дело было под Ставрополем в последних числах октября восемнадцатого года. Незадолго до этого город был оставлен белыми, и теперь его занимала знаменитая Таманская дивизия. Красные держались упорно, ведь уютный город – последнее их убежище, за которым лежала безлюдная прикаспийская степь, где зимой красноармейцев ожидала верная смерть.
…Ледяной северный ветер, местами переходивший в ураган, прорывался сквозь мглу ночного тумана и буквально обжигал лицо. Контуры крестов были едва видны на горизонте. Врангелю они напомнили каре русской пехоты, а туман и ветер – степные орды. Впрочем, созерцать природу времени не было. Вокруг все чаще свистели пули, за спиной слышался стон раненых казаков, несколько лошадей упало. Большевики крепко засели в обители. И тогда барон выхватил шашку и лично повел казаков в атаку. Противник бежал, разгоряченные боем казаки не чувствовали усталости, они спешились и вслед за Врангелем прошли за околицу. Тут же ворота монастыря со скрипом отворились, и из них вышли батюшка и несколько монахинь. Пули продолжали с неприятным жужжанием бить по стенам обители. Рядом с жутким хрипом упала раненая лошадь. Повсюду витала смерть, ища новые жертвы. Но вышедшие из монастыря люди, казалось, не осознавали этого. Впереди них шел иеромонах с крестом в руке, кропя святой водой казаков. Они снимали папахи, крестились, кто-то вставал на колени. Инокини тут же перевязывали раненых, поили их чаем, раздавали им хлеб. Вскоре из монастырских ворот вышла игуменья с большой иконой старинного письма, в этот момент огонь со стороны красных усилился. Игуменья спокойно и неторопливо подошла к барону и благословила его образом Божией Матери. В душе Врангеля воцарился покой. Он вдруг услышал, что выстрелы начинают стихать – красные стали отступать. Казаки, осеняя себя крестным знаменем, входили в стены святой обители. Внутри нее стояла полная тишина, как будто это был другой мир, который не хотелось покидать. Но война продолжалась.
В тот же день Ставрополь был освобожден. Врангель встречал рассвет на его улицах. Стук копыт по мостовой и звуки труб разбудили горожан. В предрассветной ноябрьской мгле люди плакали и крестились, совали в руки казаков папиросы, хлеб, деньги. Вдруг одна пожилая женщина бросилась к лошади барона, ухватилась за стремя и пыталась поцеловать его руку. Из некоторых церквей слышался благовест. Все это происходило на фоне неубранных трупов лошадей и красноармейцев. Радость людей стала особенно понятной, когда казаки лишний раз убедились, от кого они освободили город.
Врангель остановился во дворе губернаторского дома, в подвале которого его конвойцы обнаружили десятки расстрелянных людей, у кого-то были отрублены пальцы, у кого-то выколоты глаза. У Ваала были хорошие ученики – жертва не должна просто умереть, она должна сначала помучиться.
Выходя из подвала, барон вдруг вспомнил монастырь, свистящие пули, безмолвных и спокойно шедших под огнем монахинь, благословение древней иконой. И именно тогда он особенно ясно увидел в своей борьбе крестный путь, который должен пройти до конца.
Бои продолжались, красные, порой упорно защищаясь, отходили, оставляя после себя изуродованные трупы пленных и заложников. Врангель многое повидал на кровавых полях Первой мировой войны, но такая бессмысленная жестокость коробила его.
Страшный хозяин стоял за большевиками и русским народом, который пошел за ними. Казаки также не отличались милосердием к пленным. И он не мог их судить за это, ведь почти все казаки потеряли близких, большинство из которых было не просто убито, а замучено.
…Казаки Врангеля взяли Кизляр. Барон на автомобиле проезжал через станицы под благовест церковных колоколов. Красивые казачки, спешившие к станичному правлению, невольно приковывали к себе его взгляд. На окраине одной из станиц автомобиль сильно затарахтел и встал.
– Завязли, Ваше превосходительство, – повернувшись к генералу, произнес шофер.
– Ничего, – засмеялся он, – теперь хоть ноги разомнем немного, я никак не могу привыкнуть к этой вечно тарахтящей технике.
Врангель вышел из машины и обратился к идущим мимо казачатам. Они привлекли его внимание своим серьезным видом и винтовками, которые почти волочились за ребятами по земле, отчего они казались еще меньше.
– Куда идете, хлопцы?
Фигура представительного и высокого генерала совсем не испугала казачат, напротив, даже вызвала любопытство. Они остановились и стали с интересом разглядывать барона.
– Большевиков идем бить, – серьезно и даже как-то сурово ответил один из хлопцев, которому на вид было лет двенадцать. Бешмет и огромная мохнатая папаха, спадавшая ему на глаза, делали казачонка не столько грозным, сколько смешным. Он указал рукой на окраину станицы и неторопливо произнес: – Тут их много по камышам попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил.
– Готово, Ваше превосходительство, – услышал Врангель за своей спиной голос водителя.
После этого случая барон долго не мог заснуть. Образ двенадцатилетнего казачонка, идущего убивать, никак не шел из его головы.
В пламене Гражданской войны Россия сходила с ума, и многие были уже не способны убить зверя в своем сердце. Вырвавшиеся на свободу демоны не желали возвращаться в преисподнюю, устраивая страшный шабаш на руинах сожженных церквей, разгромленных усадьб, в пропитанных запахом крови и пота мрачных подвалах ЧК и неизменно там, где появлялись краса и гордость революции – матросы-балтийцы. Многие же из тех, кому посчастливилось вырваться из кровавых лап большевистских палачей, потом беспощадно мстили им, сжигая свои души в испепеляющем огне ненависти. Но судить их может только тот, кто сам пережил ужас красного террора…
В Кизляре Врангель почувствовал себя плохо, высокая температура и головная боль мучили его. Вокруг свирепствовал сыпной тиф, косивший и красных, и белых. Им и заразился барон. Пришлось ехать в Кисловодск, где для генерала была отведена дача.
…Он не чувствовал морозного воздуха, жар душил его, в груди, казалось, ярким огнем горит раскаленная печь.
– Приехали, – сказал водитель и приготовился помочь барону выйти из машины.
– Не надо, – услышал в ответ.
Врангель собрал последние силы, с трудом поднялся на второй этаж и буквально рухнул на кровать. Дальше… Дальше Петр Николаевич почти ничего не помнил, только страшный огонь в груди. Иногда в полусне он открывал глаза. Мерзкая рожа с красной звездой на лбу, пустыми глазницами и открытой раскаленной докрасна пастью стояла рядом. С трудом барон осенял себя крестным знамением, и все исчезало… Скрежеща зубами, Ваал уходил. На время. Он ждал. Теперь он не выпустит генерала из своих лап! И никто ему уже не помешает. Ваала не пугали приехавшие лечить Врангеля профессор Ушинский и известный бактериолог профессор Юрьевич, ибо он знал, что человеческие усилия в данном случае бессмысленны – барон должен умереть. Его цель – вырвать Врангеля у Белой армии, у христианской России в момент напряженнейшей борьбы – была близка к осуществлению. Знал Ваал и то, что навряд ли получит власть над душой генерала. Но вырвать ее у России – это уже неплохо!
Вскоре к Петру Николаевичу приехала жена. К тому времени Врангелю стало совсем плохо. Порой он не узнавал супругу. Смерть готова уже была накрыть его своим страшным покрывалом. Все потеряли надежду на выздоровление генерала, все, кроме одного человека. Баронесса Ольга Николаевна Врангель не предалась отчаянию. По ее настоянию в дом доставили чудотворную икону Божией Матери. К умирающему супругу был приглашен священник. Помогая ему снять пальто, Ольга Николаевна с волнением произнесла:
– Знаете, он не может исповедоваться – он без сознания.
– Ничего, ничего, – улыбнувшись, ответил батюшка и прошел в комнату, где лежал барон.
Вышел он оттуда минут через сорок совершенно взволнованный, но с каким-то торжественным видом, обвел взглядом присутствующих и с расстановкой, обращаясь как бы в никуда, произнес:
– Раб Божий Петр исповедовался и причастился Святых Христовых Таин.
Напившись чаю и успокоившись, батюшка рассказал, как внезапно лежавший в забытьи барон открыл глаза и в полном сознании исповедовался и причастился. И только после этого его голова снова бессильно упала на подушку.
– Признаюсь, в моей долгой священнической жизни такой удивительный случай произошел впервые, – сказал священник провожавшей его Ольге Николаевне.
Господь спас воина Петра, ибо его миссия на земле еще не была закончена.
Вскоре Врангель стал приходить в себя и поправляться. Кубань и Терек с волнением следили за выздоровлением их освободителя. Ему присылали вино и фрукты. Целый ряд кубанских и терских станиц избрали его своим почетным казаком. Генерал Деникин, зная, что лечение стесненного в средствах Врангеля стоило больших денег, приказал казне полностью оплатить его.
Болезнь стала серьезным испытанием для барона. Оказавшись на грани жизни и смерти, он многое переосмыслил. В постигшем его недуге генерал увидел кару Божию за непомерное, как он сам считал, честолюбие. После выздоровления Врангель решил уйти в отставку и обратиться к мирной работе, посвятив всего себя семье. Узнав об этом, Деникин написал барону сердечное письмо, поздравил его с избавлением от тяжелой болезни и пожелал ему скорейшего возвращения в строй.
Думается, не в последнюю очередь именно под влиянием этого письма Врангель не оставил службу. Увы, клеветнику и убийце искони Ваалу со временем удалось посеять дух вражды между двумя этими православными воинами и поистине благородными людьми, беззаветно любившими Россию и преданно служившими ей.
К весне девятнадцатого года большевики полностью убедились, что Врангель, пожалуй, самый опасный для них генерал, и решили организовать на него покушение. Мост, по которому шел поезд барона из Новочеркасска в Ростов, был взорван… но через несколько минут после того, как эшелон по нему проследовал. Когда Врангелю доложили об этом, он сразу вспомнил о благословении игуменьи и не усомнился в том, что и на этот раз Господь сохранил его.
Барон продолжал бить большевиков. Вскоре его войска освободили Царицын, который за год до этого никак не могла взять Донская армия. Этот день Врангель запомнил на всю жизнь.
…Соборная площадь Царицына. Яркое солнце слепило глаза, покрывая золотом лучей кресты величественного Александро-Невского собора (придет время, и слуги Ваала уничтожат этот красивейший храм, как, впрочем, и сотни других). Кругом были толпы народа, сквозь которые он едва протиснулся в храм. Его появление вызвало бурю восторга исстрадавшегося под большевистским игом народа. Собор был переполнен, но духоты не ощущалось, сквозь открытые окна проникал ветер, дующий с Волги. Как и в освобожденных кубанских станицах, люди плакали, не скрывал слез и настоятель собора, служивший праздничную литургию, – казаки буквально вырвали его из лап смерти, освободив из тюрьмы.
После службы барон, выйдя из собора, перекрывая своим громовым голосом звон колоколов, обратился к жителям:
– Поздравляю всех вас с освобождением и обещаю покровительство и защиту армии.
Рыцарский облик Врангеля, улыбающиеся лица казаков, торжественная служба, которой не было уже больше года, и, наконец, яркое солнце… Все это казалось царицынцам сказкой. Неужели больше не будет этих страшных подвалов ЧК и уродливой баржи посреди Волги, на которой держали, а затем топили заложников?
А потом прямо на площади состоялся благодарственный молебен, и взоры тысяч людей, среди которых были и купцы, и рабочие, и мещане, устремились на затянутую в черную черкеску высокую фигуру барона. Он стоял в неподвижной и характерной для него позе: левая нога выставлена чуть вперед, правая рука покоится на рукояти кинжала. Его облик весьма контрастировал с внешним видом красных комиссаров и командиров. Барона невозможно было представить пьяным, в окружении диковатой и сквернословящей толпы, раскатывающим с девками по городским улицам, как это делал командарм Ворошилов. Приземистый, со скуластым лицом, он как-то после одного из удачных боев под Царицыным, крепко напившись, в какой-то деревне плясал вприсядку, а потом набил кому-то морду[31]…
Рабоче-крестьянская власть. Пройдет пара десятков лет, и Ворошилов не воспротивится расстрельным приговорам своим боевым товарищам. Но летом девятнадцатого, слава Богу, Ворошилова в Царицыне уже не было, а Врангель в освобожденном им городе молился с тысячами счастливых жителей. Хор запел: «Спаси, Господи, люди Твоя…» И вдруг где-то вдалеке, на севере, прозвучали орудийные выстрелы, на какое-то мгновение хор остановился, словно ужасный признак кровавого дракона снова навис над городом, и тогда запрудившая Соборную площадь толпа в едином порыве подхватила:
– И благослови достояние Твое, победы православным христианам на сопротивныя даруй…
И все люди вдруг, истово осеняя себя крестным знамением, опустились на колени. Вместе с царицынцами стоял на коленях и Врангель, склонив голову. Его рыцарский облик развеял опасения собравшихся здесь людей, они перестали озираться в сторону выстрелов, верили, что этот высокий человек защитит их, что Бог – именно с ним.
А после молебна, словно и не было недавних слез и страха, все люди, даже незнакомые, целовались и обнимались, не скрывая рыданий. Гремел оркестр, под ноги барону кидали цветы, его благодарили, и казаки с трудом оттесняли толпу от автомобиля, в который садился Врангель. Он старался сохранять свое лицо непроницаемым, но это у него плохо получалось, улыбка тронула его губы. Он еще раз посмотрел на сияющие кресты собора, перекрестился, автомобиль тронулся, а люди еще долго не расходились, навсегда запомнив этот счастливейший в их жизни день. Был он одним из самых счастливых и в жизни генерала.
В Царицыне барону довелось вплотную соприкоснуться с прошлым, встретиться с на секунду вернувшейся из небытия империей.
…Врангель откинулся на спинку стула и прикрыл глаза: непривычный к гражданским делам, он в первые дни уставал. От посетителей не было отбоя. Вот только что ушла женщина, настоятельно требовавшая от барона, чтобы он позволил ей развестись с мужем. Эта история и утомила – дама была назойлива, – и позабавила его одновременно. Сейчас же он надеялся хоть немного передохнуть, тем более что час был послеобеденный и в городе наступало нечто вроде сиесты.
– Ваше превосходительство, вас желает видеть отставной генерал от кавалерии Эйхгольц, – голос адъютанта вывел барона из сладкого состояния дремоты.
– Просите.
Дверь кабинета отворилась, и перед бароном предстал высокий красивый старик в штатском костюме. Весь его облик символизировал прошлое.
– Ваше превосходительство, я знаю, как вы заняты, и не смею отнимать у вас много времени. Я генерал Эйхольц. В молодости служил ординарцем при Михаиле Дмитриевиче Скобелеве. По смерти последнего его сестра, княгиня Надежда Дмитриевна Белосельская, передала мне академический знак[32] покойного. Я хранил его как святыню. Большевики окончательно ограбили меня, однако знак мне удалось сохранить. Сам я уже одной ногой стою в могиле. Я хотел бы, чтобы этот дорогой мне знак украшал грудь достойную. Прошу вас, Ваше превосходительство, не отказать его принять.
С этими словами старый генерал, помнивший еще Шипку, передал знак барону.
– Благодарю вас, Ваше превосходительство, – Врангель чувствовал, что волнуется и комок подступает к горлу. – Чем я могу быть полезен вам?
– Благодарю вас, я в настоящее время устроился и зарабатываю уроками достаточно для своего пропитания. Я привык служить, неустанно трудясь, теперь это особенно необходимо. Однако здоровье и лета мне служить уже не позволяют, а обременять собой армию я не хочу. Долг же свой перед Родиной я выполнил, отправив в ряды армии трех сыновей. Двое из них уже погибли.
Когда за генералом закрылась дверь, Врангель опустился в кресло. Он долго держал знак в руке, рассматривая его, и чувство глубокого волнения не покидало барона. Было нестерпимо жаль, что Эйхгольц ушел. Врангель знал, что больше его никогда не увидит, а в России вообще скоро не останется
Уже позже, в эмиграции, долгими вечерами Врангель доставал скобелевский знак и вспоминал генерала Эйхгольца. Барону хотелось верить, что благородный старик умер до прихода в Царицын красной нечисти, ненавидевшей все русское…
Летом девятнадцатого года Врангель и его соратники верили в успех, верили, что еще немного – и силы зла будут повержены. Но Бог, как написал генерал Деникин в своем последнем приказе, не благословил успехом войска, им предводимые. В апреле 1920 года героическая Добровольческая армия оказалась запертой в Крыму.
Мы назвали Добровольческую армию героической и не хотели бы, чтобы эти слова казались кому-то неуместной патетикой. Добровольцы совершили настоящий подвиг: под непрерывными ударами противника они совершили труднейший фланговый марш на помощь донцам и кубанцам. Мы не дерзаем судить казаков. Отдельные их части храбро сражались, но именно вследствие их нежелания (в первую очередь, кубанцев) сражаться красные и одержали победу.
К тому времени Деникин и Врангель окончательно разошлись, барон оставил Россию. Их конфликт – боль Белого движения, часть его трагедии. Два достойнейших и искренне верующих генерала, объединив свои усилия в деле борьбы против бесчеловечного большевизма, не смогли совместно довести ее до конца.
Белые оказались заперты в Крыму. Еще немного, и красный вал захлестнет последний клочок Белой России. Ослепший народ пошел за большевиками, поверил в «светлое завтра», не думая, что в этом завтра его ожидает отнюдь не счастье, а горе и слезы на фоне поруганных храмов…
Деникин оставляет командование и предлагает Военному совету выбрать достойного преемника. Среди представленных кандидатур на пост Главнокомандующего гибнущей армии был и Врангель.
Это известие барон встретил в Константинополе. Он завтракал на британском флагмане «Аякс» в обществе адмирала де Робека, английского генерала Мильна, генерала Шатилова – своего друга и бывшего начальника штаба Кавказской армии. В связи с услышанным мысли Врангеля путались, он понимал – борьба проиграна, и догадывался, что Военный совет именно ему предложит возглавить Белую армию, точнее – последний ее осколок. Уже рухнула Белая Сибирь, белые войска потерпели поражение под Петроградом и на Севере. Оставался Крым – последний клочок свободной русской земли.
Во время завтрака де Робек – красивый старик, являвший собой истинный тип английского джентльмена, – пригласил Мильна и Врангеля к себе. Адмирал заметно волновался и хмурился. Он сказал барону, что не сомневается – Военный совет в Крыму остановит свой выбор именно на его кандидатуре, и он знает, в каком тяжелом, почти безнадежном положении находятся белые войска на этом клочке земли. Обращаясь к Врангелю, де Робек заявил, что ежели он сочтет нужным отправиться в Крым, то в его распоряжение будет предоставлено английское судно.
– Но, – продолжал адмирал, – мною только что получена телеграмма моего правительства. Из нее следует, что положение Белой армии еще более тяжкое, чем мы предполагали. Хотя телеграмма и адресована генералу Деникину, но я не могу скрыть ее от вас.
Де Робек зачитал телеграмму, в которой было сказано, что если белые будут продолжать бессмысленную, с точки зрения английского правительства, борьбу против большевиков, то Великобритания сочтет себя обязанной прекратить какую бы то ни было помощь генералу Деникину.
Наступило молчание, прерываемое только криком чаек да гудками пароходов. Лицо адмирала выглядело непроницаемым, но все же было видно, что он волнуется.
– Благодарю вас, – ответил барон, – если у меня могли быть еще сомнения, то после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия находится в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не имею права от него уклониться.
После этих слов словно камень свалился с души Врангеля, решение было принято, а там – как Бог даст.
Адмирал де Робек молча пожал Врангелю руку. Поступок барона не мог не вызвать в душе старого солдата и джентльмена уважения.
Поделиться книгой: