Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, по мнению Главнокомандующего, Поместный Собор Юга России призван был поднять духовный меч против врагов Родины и Православия. Деникин был готов и желал сражаться с сатанинским режимом в тесном союзе с Церковью. Сами участники Собора выразили прямую поддержку Белому движению, в частности, решению Деникина добровольно подчиниться Верховному правителю России адмиралу Колчаку. Архиереи постановили поминать на богослужениях после Богохранимой Державы Российской Благоверного Верховного правителя (последнее предложил сделать сам Главнокомандующий).
Кроме того, принимая во внимание невозможность непосредственных контактов жителей освобожденных областей с Патриархом Тихоном, Собор решил создать Временное высшее церковное управление во главе с архиепископом Донским Митрофаном, а спустя некоторое время должность почетного председателя занял известный иерарх и богослов митрополит Антоний (Храповицкий). В центре внимания Собора была острая проблема беженцев. Ведь на территории Юга оказалось огромное число беженцев-священников и их семей, а также просто несчастных, спасавшихся от большевиков. На их нужды Деникин выделил 1 миллион 800 тысяч рублей.
Интересно, что на Соборе было произнесено похвальное слово в адрес Главнокомандующего, который был назван рыцарем земли Русской (сказано, конечно, с излишней патетикой, но, в сущности, так оно есть). Деникин был не в восторге от такого внимания к своей персоне. Как-то, беседуя с протопресвитером своей армии отцом Георгием, Главнокомандующий с улыбкой произнес:
– Слушайте, разве можно так суесловить? Начали расхваливать меня, что я поднял мысль о Соборе, о созыве его, об учреждении органа высшей церковной власти и прочее. А я-то тут при чем, когда все это другие затеяли? Неудобно мне было обличать Собор во лжи, а то обличил бы.
Подобное отношение к похвале весьма отличает Деникина, как, впрочем, и других вождей Белого движения, от советских лидеров, начиная со Сталина, ничего не имевших против того, чтобы в их честь (которой, впрочем, у них, как и совести, не было) именовали улицы, города, предприятия и воинские части.
Перед нами, так сказать, позитивная деятельность Деникина, направленная на поддержку Церкви. Но что творилось в душе генерала? Да, он никогда не забывал Бога, оказывал поддержку Церкви, но горел ли он сам духом, сражаясь с коммунистами? Об этом сложно сказать определенно. Дело в том, что Антон Иванович был человеком сдержанным и замкнутым. Единственным его другом тогда был генерал И.П. Романовский, убитый в 1920 году и не оставивший воспоминаний. Но можно точно сказать, что Деникину не был присущ нездоровый мистицизм и псевдорелигиозная экзальтация, которыми, по словам отца Георгия Шавельского, оказался заражен великий князь Николай Николаевич.
Однако в официальных документах Главнокомандующего твердо проводится мысль о том, что возрождение России не может свершиться без благословения Божия и что в этом деле, как писал сам Деникин, первое место принадлежит Православной Церкви. Наиболее четко свой взгляд на роль Церкви в тяжелой борьбе с большевизмом Главнокомандующий выразил в приказе, текст которого впервые был опубликован в статье известного историка Белого движения Андрея Кручинина: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви в настоящую тяжелую для государства годину, когда во многих местах его под напором большевизма и низменных страстей рухнули основы религии, права и порядка и русские люди, забыв стыд и долг свой, глумятся над растерзанной и истекающей кровью Родиной. В такое тяжелое время глубоко отрадно вновь услышать голос Православной Церкви, и я верю, что по молитвам ее Господь Бог укрепит нас в нашем трудном подвиге и Десницею Своею благословит наше правое дело на благо и величие горячо любимой Матери России»[23].
Увы, голос Церкви, скажем точнее – ее иерархов, не был услышан даже и на освобожденной от большевиков Белой России, наверное, отчасти оттого, что наше духовенство в подавляющем большинстве не умело разговаривать с народом. А Гражданская война – это ведь энтузиазм, нервы и эмоции. И истеричные комиссары в кожанках неплохо управляли толпой, умело манипулировали ее настроением, играли на низменных инстинктах солдат. Этим большевики и отличались от белогвардейских генералов, церковных иерархов, либеральных политиков-банкротов, осевших в южнорусском и колчаковском правительствах.
Беда в том, что архиереи не умели говорить с людьми. Достаточно сказать, что председательствовал на Южнорусском Церковном Соборе в Ставрополе архиепископ Агафодор – престарелый иерарх, постоянно все забывавший и мечтавший, по словам отца Георгия Шавельского, о клобуке митрополита.
Отец Георгий, вспоминая в эмиграции о трагических днях новороссийской эвакуации, описал такой случай. Однажды, в страшные и трагические февральские дни 1920 года, в Новороссийске его и митрополита Антония (Храповицкого) пригласили на собрание новоявленного «Союза офицеров тыла и фронта». Обстановка в прокуренном помещении была нервная. Это неудивительно – Белая армия катилась к морю, донцы и кубанцы практически уже не сопротивлялись большевикам. Впереди у белых – неизвестность. Новороссийск переполнен праздношатающимися офицерами, отчаянно пытавшимися найти выход из сложившегося положения. И вот руководство Союза пригласило на свое собрание пастырей Церкви. Слово предоставили владыке Антонию. Он принялся рассуждать о благочестии, нарушении офицерами седьмой заповеди и тому подобном. Офицеры слушали рассеянно: многие, повернувшись к владыке спиной, закурили папиросы.
Отец Георгий с грустью смотрел на происходящее, рассуждая:
– Ну, неужели он не видит, что перед ним – взвинченная, озлобленная, ждущая огненного слова толпа, стоящая на грани жизни и смерти. Найди он нужные слова, произнеси их другим тоном – и вся эта толпа воодушевится, поверит в себя, захочет, наконец, сражаться. А он говорит так, будто перед ним толпа деревенских баб, охочих до всякой болтовни.
В сущности, этот пример исчерпывающим образом показывает, почему Церковь не смогла повести за собой народ.
Каким же образом работа Собора отразилась на моральном состоянии белогвардейцев? Увы, практически никаким. И не по вине Главнокомандующего. Архиереи приняли решение разослать по частям южнорусской армии проповедников, но эта затея умерла, не успев родиться, – среди священников не нашлось желающих.
Кубанское духовенство в большинстве своем вообще проявляло равнодушие к проблемам белых, ограничивая круг своей деятельности требоисполнением и богослужением. Что касается Добровольческой армии, то число священников в ее рядах было небольшим – всего человек пятьдесят. Деятельность протопресвитера затруднялась также разбросанностью частей и постоянным изменением линии фронта.
Мы позволили себе привести здесь сухие строки о деятельности ВВЦУ для того, чтобы показать внимание Деникина к нуждам Православия, его неравнодушие к духовным проблемам армии. Конечно, вины Главнокомандующего в религиозном индифферентизме значительной массы пастырей и офицеров, многие из которых не один год провели в сырых окопах, пережили солдатский террор, и поэтому их сердца и огрубели, нет.
Какова была духовная жизнь Деникина в период, когда он стал полновластным хозяином Юга России? Сложно сказать, насколько часто он посещал богослужения, исповедовался и причащался, но смело говорить можно о другом – генерал благополучно прошел сквозь огонь одного из самых тяжелых искушений, выпадающих на долю человека, – властью. Начнем с того, что Антон Иванович власти не искал. Уставший от войны генерал мечтал о других, более приземленных вещах – во-первых, о сыне. Правда, здесь его ожидания не оправдались – 5 марта 1919 года на свет появилась дочь Марина. Во-вторых, Деникин после войны страстно желал приобрести где-нибудь участок земли и сажать капусту. Последнее стремление было искренним – об этом он писал в не предназначавшихся для чужих глаз письмах жене. Став правителем Юга России, он стал всерьез опасаться обвинения… в расточительстве.
В теплые весенние дни 1919 года его войска стремительно наступали на Харьков и Царицын, настроение на фронте и в штабах было приподнятым, жизнь в освобожденных районах возвращалась в привычное русло, оживала она и в ресторанах, где гуляли возвращавшиеся с фронта офицеры. Разумеется, Главнокомандующий мог позволить себе неплохой оклад и домашний комфорт. И никто бы его за это не осудил. Однако в теплые майские дни Деникин ходил в дырявых сапогах и тяжелой черкеске, потому что, как сам он признавался: «Штаны последние изорвались, а летняя рубаха не может их прикрыть». Супруга генерала также не «блистала» в обществе – она сама шила одежду и готовила еду. Причину подобного аскетизма объяснил в одном из писем сам Главнокомандующий: «Особое совещание (правительство при Деникине. –
Неудачное наступление на Москву, борьба с кубанскими самостийниками, сложные взаимоотношения с Врангелем, недоверие некоторых соратников, неустроенный тыл, наконец, ужас новороссийской эвакуации. Много претерпевший за эти месяцы, надломленный – но не сломленный – морально Главнокомандующий передал власть Врангелю и навсегда покинул Россию. Надо заметить, что незадолго до этого барон оставил Россию, окончательно порвав с Главнокомандующим. Они обменялись обличительными письмами. Впрочем, послание Врангеля было эмоциональнее и гораздо грубее, в чем сам барон спустя годы признавался.
Армии Деникина проиграли. Да, он был верующим христианином, да, он поддерживал деятельность Церкви на освобожденной территории, но в то же время он не объявил крестовый поход против большевизма. Почему? Ведь крестный путь самого генерала и его армии – это еще не религиозная борьба. Думается, Главнокомандующий понимал, что апеллировать к православным чувствам простого народа бессмысленно, потому что они атрофированы. И генерал имел основания так думать. Ведь, пробираясь из Быхова на Дон осенью-зимой 1917 года, он вплотную соприкоснулся с русским народом и, как сам потом написал, ужаснулся от того, что увидел.
…Вагоны забиты до одури и головокружения человеческими телами, люди теснились на площадках и тормозах. Простаивая подолгу на продуваемых узловых станциях, в самой гуще революционного народа и солдатской толпы, генерал, подняв повыше воротник пальто, всматривался в лица людей. Впервые он так близко соприкоснулся с революционной стихией, в которую словно вернулся страшный дух разинщины и пугачевщины, русской вольницы – бесшабашной и дикой.
За время долгих стоянок и переездов Деникина, всем своим обликом (он был одет в штатское) напоминавшего средней руки буржуа, толкали и ругали, иногда злобно, иногда так – походя, но, главное, на него никто не обращал никакого внимания. И долгими часами пролеживая на верхней полке холодного и заплеванного вагона, под монотонный стук колес и матерную брань, он всем своим существом ощущал разлитую повсюду безбрежную ненависть – и к людям, и к идеям, вообще – ко всему. Это была какая-то ненависть ради ненависти и злоба ради злобы. Ей нельзя было найти даже рационального объяснения. Просто человек, совлекши с себя образ Божий, возревновал об образе зверином.
Потом уже, в Ростове, вспоминая о том ужасном времени, Деникин говорил своему другу и начальнику штаба генералу Романовскому:
– В этом своем зверином образе, пропитанном злобой, люди испытывали патологическую ненависть ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек.
Романовский слушал молча и не возражал, собственно, он столкнулся с тем же самым, пробираясь на юг вместе с генералом Марковым.
– Понимаете, Иван Павлович, – продолжал Деникин, – я видел, что психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни; царило одно желание – захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая дважды большее жалованье, «только ручкой вертит».
Генерал на минуту замолчал, потом продолжил:
– Я вот, помню, однажды в вагоне услышал, как какой-то молодой кубанский казак в грязной и мятой черкеске развязно спорил со станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться: «Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано или там что, не хуже всякого офицера могу».
Но это еще было не самое страшное. Однажды, вспоминал Деникин, какой-то полуинтеллигентного вида солдат, обращаясь к лузгающей семечки и дышащей самогонным перегаром толпе, произнес, откровенно пародируя проповедь в сельской церкви:
– Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеняя себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.
Толпа гоготала. Оратор ухмылялся – работа была тонкая, захватывавшая наиболее чувствительные места народной психики. Вспомним, дьявол ведь – обезьяна Бога, и в семнадцатом году многомиллионный народ стал его легкой добычей и любимой игрушкой. Понятно, что призывать эту толпу к борьбе за Православие, к крестовому походу против сатанинского большевизма было просто бессмысленно. Им же, мужикам, энтот самый большевизм землицу дал и позволил грабить помещичьи усадьбы, гадить в подъездах и лузгать семечки прямо на тротуар. А вчерашняя голытьба, не способная и не желавшая работать, стала опорой коммунистов в деревне, образовав комбеды.
И как же наивны те, кто упрекает Белых вождей за то, что они не начертали на своих знаменах лозунг: «За Веру и Царя». Да это было просто бессмысленно, поскольку тогда большинство народа равнодушно относилось и к Церкви[24], и к самодержавию.
Вообще Деникин оказался неплохим психологом и наблюдателем. Ведь его рассуждения о стремлении серой толпы принизить все до своего примитивного уровня абсолютно верны. В самом деле, можно по-разному оценивать деяния российских императоров, их полководцев и государственных деятелей. Но посмотрите на их фотографии – в большинстве своем это красивые люди. И взгляните на фотографии советских вождей и их окружение, особенно ленинское и сталинское… Большевики вырастили парадоксальное поколение, ныне живущие представители которого и по сей день самозабвенно молятся на портреты палачей, уничтожавших их близких, русскую культуру, за возрождение которой современные коммунисты так ратуют.
Но и прав был Деникин, когда писал: «…встанет русский народ в силе и разуме». В страшные тридцатые годы в недрах ГУЛАГа, в холодных степях Казахстана, на Соловках и Колыме началось духовное пробуждение России, с трудом, но она вспоминала о забытом Боге.
Кровь новомучеников и исповедников российских обжигала Ваала, он чувствовал: еще одна его попытка уничтожить Церковь Христову заканчивается неудачей. И среди тех, кто противостоял силам ада, был генерал Деникин. Он, по словам Зинаиды Гиппиус, сражался с русским народом за него же, за его будущее. И беспристрастная История доказала правоту Белого дела.
Но все это впереди. Тогда же, в трагическом апреле 1920 года, христианской душе Деникина было суждено пройти сквозь еще одно испытание. В Константинополе русским офицером Мстиславом Харузиным был убит генерал Романовский – единственный близкий друг уже бывшего Главнокомандующего[25].
…По пасмурной и туманной улице Лондона не спеша шел человек среднего роста, слегка склонный к полноте, на нем – непромокаемый военный дождевик без погон, голова покрыта клетчатой кепкой. Попадавшиеся ему навстречу прохожие вряд ли догадывались, что проходят мимо русского генерала, еще недавно самовластно правившего практически всем Югом России, войска которого едва не захватили прошлой осенью Красную столицу – Москву…
Оказавшись в изгнании, Антон Иванович по-прежнему смотрел на происходившие в его жизни события глазами христианина, видя в них мистический, обусловленный волей Божией смысл. Так, рассуждая о причинах неудачи Белого движения на Юге России, он заключает: «Бог не благословил успехом войск, мною предводимых» – и свой последний приказ по армии заканчивает словами: «Господи, дай победу армии и спаси Россию».
За границей Деникин оставался бессребреником и аскетом. Он прибыл в Лондон, по сути, нищим человеком. Дипломатический представитель России в Англии Е.В. Саблин писал о том, как Деникин передал ему для размена 23 тысячи царских (бумажных) рублей, несколько сотен керенок, австрийских крон, турецких лир и коробочку, содержащую 49 рублей монетами десятикопеечного достоинства чеканки 1916 года. Это весь капитал бывшего Главнокомандующего, равнявшийся в переводе на твердую валюту сумме менее тринадцати фунтов стерлингов.
Впрочем, британцы предлагали Деникину поселиться в их поместьях бесплатно, но генерал отказался. В свою очередь Милюков рекомендовал Деникину переговорить с заведующим ассигнованиями из прежних русских государственных сумм, находившихся в заграничных банках. Но непреклонный генерал заявил, что об этом не может быть и речи, так как деньги казенные, а он частное лицо. Все сказанное весьма отличает Деникина от всевозможных революционных деятелей, начиная от Герцена и заканчивая Бронштейном, никогда, мягко говоря, не знавших материальной нужды. Думается, эти «борцы за свободу» попросту были бы не в состоянии понять поступков человека, воспитанного русским православным офицером. В эмиграции генерал практически не занимался политикой, редко выступал перед публикой и появлялся в общественных местах. Однако сама его жизнь служила примером того, что подлинная Россия не умерла, пока живы такие люди, как Антон Иванович Деникин.
После похищения в 1930 году в Париже советскими агентами руководителя Русского общевоинского союза (РОВС) и боевого соратника Деникина генерала Кутепова друг Антона Ивановича Николай Иванович Астров небезосновательно выражал беспокойство по поводу безопасности самого Деникина, на что генерал ответил: «Что касается безопасности… то она везде под сомнением. Бог не выдаст…»
И действительно, с точки зрения христианского сознания, только чудо спасло Деникина в 1937 году от похищения советскими спецслужбами. В том году бесследно исчез в Париже преемник Кутепова на посту председателя РОВС генерал Миллер. Следствие установило, что в похищении, организованном большевиками, участвовал бывший командир Корниловского полка генерал Скоблин, ставший советским агентом. Миллер был похищен 22 сентября 1937 года, в этот же день Скоблин уговаривал Деникина доставить его на своей машине 23 сентября из Франции в Брюссель на празднование юбилея Корниловского полка. Антон Иванович, несмотря на настойчивость провокатора, отказался, что спасло ему жизнь.
Живя в Париже, генерал каждое воскресенье ходил в церковь на Сергиевское подворье, его духовником стал епископ Иоанн, с которым у Деникина установились дружеские отношения, – позже отец Иоанн будет крестить внука Антона Ивановича. Воскресные посещения храма не стали для генерала неким ностальгическим ритуалом, данью традиции, о чем свидетельствует его письмо другу Николаю Ивановичу Астрову, написанное в 1935 году из Аллемонта, где Деникины проводили лето: «Первый раз в жизни пришлось провести Светлый праздник в одиночестве, без заутрени, без мистики пасхальных служб, обычаев и песнопений…»
В 1940 году гитлеровцы оккупировали Францию, и Антон Иванович с семьей перебрался на юг в местечко Мимизан, где Деникины прожили до 1945 года, испытав серьезные материальные лишения, в буквальном смысле голод и холод. В 1942 году старый солдат стоически перенес серьезную операцию, через неделю после которой у него случился сердечный приступ. Несмотря на все тяготы жизни в годы войны, генерал категорически отказался от предложения немцев перебраться в Германию, где ему были обещаны несравненно более комфортные условия для жизни и литературного творчества, чем во французской глуши. Сохранились дневники Ксении Васильевны, которые она вела в Мимизане, свидетельствующие о том, что, несмотря на все невзгоды, Деникины – а здоровье супругов было неважным – не роптали, но с христианским смирением и терпением переносили выпавшие на их долю невзгоды. Мужество и в оккупации не покинуло генерала. Его жена записала в дневнике, что накануне национального праздника французов – Дня взятия Бастилии – немцы запретили всякие шествия и демонстрации. В ответ из Лондона по радио прозвучало обращение к французам выйти на улицы, выразив таким образом протест оккупантам. Далее следует лаконичная запись Ксении Васильевны: «Не знаю, как было в Париже и больших городах, получилась ли демонстрация, но у нас тут единственных два французских патриота, которые принарядились и выгуливали четверть часа по главной площади вокруг церкви, – это были мой муж и я».
В 1945 году семья генерала возвратилась в Париж; Антон Иванович остался, как и прежде, непримиримым противником советской власти, что не позволило ему найти общий язык со многими соратниками по Белому движению. Измученные годами изгнания, оккупацией, впечатленные потрясающими победами Красной армии, эмигранты были готовы признать СССР, примирившись с его бесчеловечной сущностью. Такую позицию занял, в частности, известный историк и бездарный политик, много потрудившийся над развалом Российской империи, Павел Милюков.
Оказавшись в моральном одиночестве, Деникин решил покинуть Францию и перебраться в США, куда прибыл с семьей зимой того же 1945 года.
В Америке Антон Иванович продолжал работать над автобиографической книгой и собирал материалы для труда, посвященного Второй мировой войне и русской эмиграции, но дни его земной жизни подходили к концу. Дмитрий Лехович – автор первого серьезного труда, посвященного личности генерала, много общавшийся с супругой Антона Ивановича и получивший от нее разрешение ознакомиться с рукописями генерала, размышляя о последнем годе земного бытия Деникина, написал: «Жизнь подходила к концу. Медленной поступью приближалась она к горизонту, за которым лежала великая и неразгаданная тайна. Как верующий христианин, Антон Иванович не боялся смерти. На последнем Суде он готов был с чистой совестью дать отчет во всех своих поступках, в прегрешениях вольных и невольных». Конечно, почти никто из живущих на земле не в силах дать отчет Господу с чистой совестью. Но христианская душа Деникина, думается, не боялась встречи с Творцом, ибо во все годы долгой и нелегкой жизни была верна ему.
Перед смертью генерал сказал жене, что умирает спокойно, и просил передать дочери Маше и внуку Мише, что оставляет им ничем не запятнанное имя. Последним чудом в его земной жизни стала польская речь, которую Антон Иванович услышал у своей постели. В этот день «случайно» американского врача, наблюдавшего Деникина, заменил его польский коллега, понимавший и по-русски, – напомним, что генерал был сыном польки и русского офицера и в детстве ему приходилось слышать польскую и русскую речь, сам же генерал говорил на обоих языках.
7 августа 1947 года сердце Антона Ивановича Деникина остановилось, он был отпет в Успенской церкви Детройта и похоронен на кладбище Эвергин в штате Мичиган, позже перезахоронен на русском кладбище Святого Владимира в местечке Джаксон штата Нью-Джерси. Наконец, 3 октября 2005 года останки Антона Ивановича и его супруги Ксении Васильевны были погребены, после совершения панихиды, в некрополе Свято-Донского монастыря. Тем самым была исполнена последняя воля генерала и писателя, желавшего, чтобы его прах, когда положение в России изменится, был перевезен на Родину.
Итогом рассуждений о личности Антона Ивановича Деникина и его мировоззрении послужат слова двух биографов генерала: Дмитрия Леховича и Владимира Черкасова-Георгиевского.
Итак, Лехович: «Как рыцарь, описанный Сервантесом, Антон Иванович был оторван от исторической действительности… Его цельной натуре не был свойственен тот внутренний разлад, который так сильно сказался в духовном облике русской интеллигенции прошлого века. И тем не менее по складу своего ума, характера и темперамента он был типичным русским интеллигентом, либеральным, образованным, идеалистом, искавшим в жизни правду и отвергавшим насилие».
Черкасов-Георгиевский обращает внимание на моральное одиночество, в котором оказался Деникин в 1945 году на французской земле. Ему перестали предоставлять свою печать как «реакционные», так и просоветски настроенные эмигрантские круги. Почему? Черкасов-Георгиевский видит причины этого в некоей внутренней «раздвоенности» гражданина и офицера Деникина.
Да, Антон Иванович, подобно отцу, был железным человеком, стоически переносившим все невзгоды, выпадавшие на его долю. Но таким же несгибаемым, когда надо, был, например, и отличный командир корниловцев Скоблин, сломавшийся на полюбившейся ему «красивой жизни», то есть на безыдейности. В самом деле, если Деникин сражался за Россию, мечтал о ее духовном возрождении, то Скоблин дрался во имя славы – мирской и приходящей, рисковал жизнью и убивал, движимый честолюбием и гордыней, – он стал генералом и командиром полка, не перешагнув и тридцатилетний рубеж.
Каковы же были убеждения Деникина? Мы уже вскользь говорили об этом. Он называл себя либералом, но именно либерализм во многом и привел Российскую империю к крушению. Достаточно вспомнить деятельность Гучкова, Милюкова, Керенского, годами мечтавших о власти, выливших – особенно Милюков – ушаты грязи на последнего императора, но оказавшихся совершенно неспособными к созидательной деятельности. Стоит добавить, что все они благополучно бежали из гибнущей России, а некоторые написали мемуары, на страницах которых нет и тени раскаяния за содеянное. Впрочем, об опасности либерализма предупреждал в свое время «мрачный» Победоносцев, но его голос не был услышан. Жаль! Ведь, в строгом смысле слова, с православным миропониманием идеологическая сущность либерализма, принятая Антоном Ивановичем, в принципе не совместима, ибо в ее основе лежит «свободное убеждение, стремящееся избавиться от традиций, обычаев, догм и т. д. …в религиозной области (либерализм. –
Иными словами, Деникин оказался перед дилеммой: либо всецело принять либеральные идеи и, например, в религиозной области избавляться от традиций и бороться против ортодоксии, т. е. против Православия, либо стать ортодоксальным христианином, неизбежно отказавшись от приверженности либеральным ценностям. Антон Иванович попытался совместить несовместимое… В воспоминаниях Деникин пишет о том, что подобного мировоззрения он придерживался до 1917 года[27].
Черкасов-Георгиевский прав, когда пишет, что сыну кремневого фельдфебеля и только потом – офицера, генералу Деникину, недостало отцовской монолитности. По своей раздвоенности он был типичным русским интеллигентом, которые… копали под «мягкого» императора, а потом в советском парижском посольстве поклонились беспощаднейшему самодержцу Сталину.
Был ли Деникин типичным русским интеллигентом, как пишет Черкасов-Георгиевский? Думается, что нет. Прежде всего он был настоящим русским офицером, а уж потом интеллигентом. Но прав писатель, когда говорит о том, что Антону Ивановичу не хватало монолитности его отца. Действительно, такие, как Иван Деникин, никогда бы не отступились от государя, и вообще, если бы таких людей, искренне и в простоте сердца преданных Богу и престолу, в императорской армии было большинство, никакая революция и Смута были в России невозможны.
Деникинская судьба, пишет исследователь, конечно, ярче «пути» какого-то разночинца. В ней и блеск оружия, и слава императорских побед, и пройденный до конца крестный путь Белой гвардии. Но в ней и непременные чемоданы нелегальщины (помните петербургский эпизод из жизни Деникина), и рассуждения об эволюционном пути развития России. Все это пыталось ужиться и с подлинным православным аскетизмом.
Да, генерал действительно оказался идеалистом. Любопытно, что Деникин и его соратники по Белому движению не были, в строгом смысле этих слов, ни контрреволюционерами, ни сторонниками возрождения старой России – это не более чем бездоказательный идеологический штамп, а оказались именно революционерами по отношению к исторической российской государственности, сражавшимися за идеалы Февраля. Как офицер, Деникин был верен царю до конца, но, выступая за конституционную монархию, Антон Иванович стоял, если можно так выразиться, во внутренней оппозиции к самодержавию. Деникин мечтал о мирном обновлении страны и радикальных реформах, но, учитывая, что наиболее болевым вопросом в императорской России был аграрный, его радикальное решение могло сводиться к безвозмездной передаче земли крестьянам, что позже осуществили большевики. Подобный шаг правительства не мог не встретить жесткого неприятия со стороны помещиков, и тогда о мирном обновлении страны пришлось бы забыть. В этом и проявлялся идеализм в мировоззрении генерала, его оторванность от исторической действительности. Конечно, в этом беда не только Деникина, но и верующей интеллигенции в целом.
Но все же Антон Иванович Деникин был прежде всего христианином, ибо всегда стремился жить по правде и по совести, а это главная и отличительная черта русского православного человека. Закончить же повествование о Деникине хотелось бы словами князя Трубецкого: «Рядом с этим в Главнокомандующем чувствовалась иная, не умственная сила – кристальная чистота и ясность нравственного облика. Вспоминалось изречение соратника Деникина генерала Лукомского: "По общему отзыву его товарищей, Деникин – это краса рода человеческого"». Справедливые слова, ибо как еще можно охарактеризовать человека, преданного Христу, своей Родине и готового пожертвовать ради Них своей жизнью.
Врангель
Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть русское лихолетье.
… – Оставленная всем миром обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, покидает родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, с сознанием выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв, от тех, кто своей свободой и самой жизнью обязан этим жертвам.
Его голос был подобен стали, и юнкера слушали его, затаив дыхание. Прикажи он – не ведая сомнений, они забыли бы про погрузку на корабли и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бросились бы на врага, в свою последнюю атаку, потому что таков его приказ.
Но приказ был иным. Более спокойным голосом он отдал распоряжение грузиться на пароходы.
Слушавшая его речь толпа обывателей заволновалась, кто-то плакал навзрыд, женщины махали платками уходящим (мало кто думал тогда, что навсегда) юнкерам.
Он развернулся, собравшись уже уходить. Вдруг кто-то дернул его за рукав. Молодая девушка, всхлипывая и прижимая платок к губам, произнесла:
– Дай Бог вам счастья, Ваше превосходительство. Господь вас храни.
– Спасибо вам, – он даже как-то растерялся – А вы что же, остаетесь?
– Да, у меня ведь больная мама, и я не могу ее оставить.
– Дай Бог вам счастья.
Они улыбнулись друг другу. И вскоре девушка уже махала платком вслед уходящим кораблям, вытирая слезы. Потом она часто будет вспоминать этот разговор с бароном просто потому, что они говорили по-человечески и по-христиански, как русские люди, призывая друг на друга Божие благословение. И скоро, вспоминая об этом разговоре, она будет думать, что это был сон, ибо в двадцатом году ад сошел на крымскую землю в лице Бела Куна и Розалии Демон. Верные слуги краснозвездного Ваала, они бросились выполнять его волю. По их приказу в Крыму было убито свыше пятидесяти тысяч человек.
Бесноватые разорвали свои цепи и вырвались из пещер. Думается, что кремлевские нелюди были счастливы, а может быть, подобно льюисовскому Баламуту[28], немного журили своих Гнусиков. А что? Ведь можно было и побольше извести врагов трудового народа.
Конечно, те, кто провожал тем ноябрьским днем двадцатого года покидавшую Родину Русскую армию, не знали своего будущего, тьма только надвигалась на них вместе с конницей Буденного (уж он-то, бывший храбрый унтер-офицер Императорской армии, точно не знал и даже представить себе не мог,
…А он стоял на борту крейсера «Генерал Корнилов» и смотрел на удаляющийся берег Крыма. Была грусть, но не было тоски. Вскоре пришло сообщение от капитана I ранга Машукова: «Посадка закончена. Взяты все до последнего солдата…»
Ваал скрежетал зубами в бессильной злобе: почти сто пятьдесят тысяч человек избежали его мерзкой и раскаленной докрасна пасти.
Барон, приняв сообщение Машукова, закрыл глаза, соленый осенний ветер словно окутывал его лицо. Перекрестившись, он произнес одними губами:
– Благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты помог мне исполнить свой долг.
О Врангеле, как и о Деникине, писать легко и приятно – он был фигурой цельной и, как нам кажется, лишенной внутреннего конфликта, свойственного другим вождям Белого движения, скажем, Колчаку. Невозможно представить, чтобы кто-то говорил о Врангеле как о большом ребенке и идеалисте или как о деятеле, неспособном воодушевить толпу и повести ее за собой, нет. Барон был именно харизматическим лидером – единственным из всех вождей Белого движения. И порой именно за него, а не за идею солдаты и офицеры готовы были умирать.
Барон, конечно, был символом Белого дела. И если образ адмирала связан с трагедией белых, то образ Врангеля – с их победой, прежде всего, конечно, духовной. И в одном его имени – все Белое дело, его героическая и православная составляющая.
О последнем главкоме Русской армии (а именно так приказал Врангель именовать Вооруженные силы Юга России, возглавив их в 1920 году) лучше всего написал митрополит Вениамин (Федченков), близко общавшийся с бароном и хорошо знавший его. Главу из своих интереснейших мемуаров он так и назвал «Генерал Врангель», объяснив: «Я назвал эту главу именем одного человека потому, что он был действительно центральной личностью, воодушевлявшей Белое движение под его управлением. Был до него генерал Деникин, но то время, гораздо более продолжительное, не было окрашено его именем. Говорили: "деникинцы", "белые", "кадеты", но редко: "генерал Деникин". А здесь про все движение обычно говорилось кратко: "генерал Врангель" или еще проще: "Врангель"».
И еще интересная деталь. Когда читаешь мемуары барона или книги о нем, то явно видишь Промысел Божий об этом человеке. Господь хранил его в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях – о них мы и будем не раз говорить в этой главе, – хранил, потому что уготовил Врангелю великую миссию спасения чести Русской армии, спасения тысяч жизней.
…Холодный ветер проникал за полы шинели, нещадно бил по лицу хлопьями мокрого снега, бескрайняя донская степь с ее черными проталинами навевала только уныние. Поручик Сергей Мамонтов натянул перчатки и еще раз взглянул на плотную фигуру Главнокомандующего. Пронзительный ветер заглушал голос Деникина, его практически не было слышно: так, обрывки отдельных фраз о долге и неделимой России. Говорил он долго и скучно, а главное – малопонятно. Мамонтов оглянулся и посмотрел на казаков, они были в какой-то полудреме, в надвинутых на самые глаза кубанках, кто-то вполголоса переговаривался друг с другом. Мамонтов шепнул сидевшему рядом товарищу, начавшему уже дремать в седле:
– Сюда бы Врангеля в черкеске да на чудном коне, он бы кинул несколько горячих слов. Это могло бы зажечь казаков.
Таково было впечатление белогвардейского офицера от речи Деникина в станице Мечетенской накануне кавалерийского сражения под Егорлыкской, во многом решившего исход кампании весной 1920 года. Думаю, не один Мамонтов мечтал тогда увидеть перед строем не сутулую фигуру Главнокомандующего, а Врангеля на белом коне и в неизменной черкеске. С его именем на устах казаки бросились бы в бой и победили…
Петр Николаевич Врангель родился 15 августа 1878 года в городе Новоалександровске Ковенской губернии. Он принадлежал к древнему остзейскому роду, в XVII столетии заслужившему баронское достоинство. Начальное образование Врангель получил дома, потом окончил Горный институт в Петербурге, служил чиновником для особых поручений при иркутском генерал-губернаторе. Это не устраивало деятельного и не лишенного честолюбия барона. Его жизнь изменила Русско-японская война, на которую Врангель отправился добровольцем; там он познакомился с генералом Красновым. На полях Маньчжурии Врангель получил свои первые боевые награды: ордена Святой Анны IV степени и Святого Станислава III степени с мечами и бантами. Вернувшись домой, он понял, что военная служба – это его стихия. Барон окончил Николаевскую Академию генштаба. В 1912 году Врангель – командир эскадрона Конного полка Его Величества. Молодой офицер соединил свою жизнь с фрейлиной, дочерью камергера Высочайшего Двора Ольгой Михайловной Иваненко. Красивая, тактичная и скромная женщина, она подарила ему двух дочерей и сына.
В 1914 году европейская цивилизация была потрясена Первой мировой войной. На ее кровавых полях завершился XIX век – не календарный, конечно. Ушла в небытие дворянская Россия, ее лучшие сыны пали на полях Восточной Пруссии и Галиции, в Карпатских горах и на берегах Вислы. Впереди Россию ожидали ужасы и лишения, крушение империи, братоубийственная война, социальный эксперимент, разрушение храмов, безвестные братские могилы, раскрестьянивание…
С первых дней войны Врангель – в действующей армии. 6 августа 1914 года его эскадрон в лихой конной атаке у деревни Каушен захватил немецкую артиллерийскую батарею. Барон первым ворвался на позиции неприятеля. Он, как и другие офицеры, так и воевали: вели солдат за собой, а не гнали их в бой, как твердила насквозь лживая коммунистическая пропаганда. Поэтому и потери среди кадрового состава армии были очень велики. За взятие вражеской батареи Врангель был награжден орденом Святого Георгия IV степени. И именно с первыми залпами Первой мировой войны начались подлинные чудеса, свидетельствующие о том, что Господь хранил барона для уготованной ему миссии – спасения Русской армии в страшном двадцатом году.
Поделиться книгой: