Ты умрешь красивой

– Им нужна вера… – неожиданно глухо проронил он по-русски. Акцент был очень разительный: или он долго заучивал эту фразу, или… так мог говорить Воланд, изображающий иностранца.

Он мотнул головой и продолжил уже по-французски:

– Сотни лет они бродят вокруг Лувра в надежде обрести Веру. Это погибшие гугеноты в Варфоломеевскую ночь, те, к кому королева-мать подослала убийц, на чьих костях выстроила дворец Тюильри, свою власть… Им нужна Вера. Им нужная своя королева.

– Я должна ум-мереть для этого? – Ее била дрожь, стало неожиданно холодно. Но в то же время страх будто становился чем-то материальным, отделялся от нее, оставляя странную решимость сказать «да». Она и прежде это испытывала, когда он заставлял ее изображать картины – страх и отрешенность идущего на эшафот за великую идею, точно дуэт скальпеля и притупляющего чувства наркотика.

– Нет, наоборот. Ты должна жить. И ты выживешь. Я это знаю. Такой, как ты, я еще не встречал. Ты особенная…

– Как… Маргарита для Воланда?

– О да. – Он улыбнулся. – Булгаков знал, о чем писал.

– А ты, выходит…

– Молчи. Ничего не говори сейчас. Смотри!

Он обхватил ее подбородок, заставив наблюдать немой спектакль в саду Тюильри.

Вера увидела, как фигуры расступились. В центре стояла девушка с длинными, свисающими до талии волосами, цвет которых не различить с такого расстояния. Ее заставили встать на колени перед чем-то, похожим на пень. Когда ее голова легла на него, Вера поняла, что это плаха, и с криком проснулась.

На следующий день она плохо все помнила, будто накануне сильно напилась, и не вина, а виски или даже текилы.

Дни по-прежнему проходили в прогулках по городу. Днем Эрик не выпускал своего внутреннего Мефистофеля. Они бродили по набережным, сидели на теплых камнях, свесив ноги к воде, слушали уличных музыкантов, разглядывали людей. Он улыбался ей, держал за руку, рассказывал что-то занимательное из истории, о художниках, о королях, о Лувре.

Никогда Вера так остро не ощущала жизнь. Она впитывала наслаждение быть здесь и сейчас, точно сок мягкого, созревшего и яркого, как солнце, персика. Для этого не требовалось никуда бежать, ничего снимать, зависать в телефоне. Внезапно она обрела смысл бытия, и предметы вокруг перестали казаться симулякрами. Она стала острее чувствовать жизнь и ценить ее. Возможно, потому, что глубоко в ее подсознании поселилась мысль: в скором времени ей придется все поставить на карту. Все это! Эти удивительные оживленные улицы, звуки проезжающих мимо машин, пение птиц в ветвях платанов, плеск воды в Сене, эфемерное присутствие странного человека, который вызвался быть для нее проводником на ту сторону Леты…

Она знала, что скоро должна пройти по лезвию.

Эти странные призраки в саду Тюильри были такими же полноценными существами, они принадлежали этому миру. И она должна соединить два мира, даровать всем покой.

Иногда Эрик уходил, оставлял ее в парке или в садике, усадив на расстеленной скатерти для пикников в красную и белую клетку. Вместе со встречей с ней ему явилась история, и он вынужден был уходить, чтобы перенести ее на бумагу. Он писал по старинке, на немецкой печатной машинке, которой было лет сто, – большая, массивная, черная, страшно шумная. Вера его отпускала, оставаясь сидеть неподвижно, как изображение на картине Эдуарда Мане, разве только одетая.

Но внезапно все очарование ее подготовки стать царствующей особой бытия и небытия, царицей двух миров – загробного и живого – рухнуло, разбилось вдребезги. Она услышала среди прочего городского шума грохот мотоцикла Эмиля. Тот бросил своего железного Боливара прямо в траву рядом со скатертью и подлетел к ней, присев рядом.

– Вера, нам надо поговорить, – выдохнул он с горящими глазами.

Вере показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она повернула к нему голову, не меняя позы. Эмиль являлся частью чего-то давно минувшего, она совсем позабыла, кто он и что собой представляет.

– Что ты делаешь? – в недоумении спросил он, шарахнувшись от нее и оглядев так, будто она была гипсовым изваянием.

– Я изображаю «Завтрак на траве» Эдуарда Мане, – ответила она и удивилась своему голосу. Где-то она уже что-то похожее слышала, но где… Ах да, точно таким же тоном Кай отвечал Герде: «Я собираю из этих льдинок слово «Вечность».

Он выдернул ее запястье из-под подбородка, локоть соскользнул с согнутого колена.

– Немедленно прекрати! – В глазах Эмиля застыл ужас.

Что такого? Может, она все-таки не одета? Вера медленно опустила голову и посмотрела на свое белоснежно-прозрачное, как греческая туника, платье, купленное в «Бон Марше», – подарок Эрика. Слава богу, одета, хотя грудь видна… и на ней нет белья. Видимо, Эмиля оскорбляет вид женского тела. Значит, он ханжа, но это его проблемы.

– Он накачал тебя наркотиками и афродизиаками! – зашипел Эмиль, схватив ее за руку. – Немедленно идем.

– Куда?

– В больницу. Тебя надо прокапать… Чтобы убрать из крови всю эту дрянь.

– Ты с ума сошел! Я больше на тебя не работаю. Уходи. Он будет очень расстроен. Это он меня так посадил… Я должна дождаться. Я – «Завтрак на траве». Он будет огорчен.

– Ты сама себя слышишь? И прекрати стрекотать по-русски. Я плохо понимаю.

– Я говорю по-русски? – Она в недоумении посмотрела перед собой, ища в воздухе ответ.

– Ты сидишь в центре Парижа полуголая и несешь чушь, разговаривая по-русски. Тебя загребут в эмигрантский отдел. Давай вставай… Уходим сейчас же.

– Нет. – Она в ярости выдернула руку. – Я буду кричать. Не смей меня трогать.

– Послушай. – Эмиль подсел к ней на скатерть, опустившись на колени, и, как буддисты, сложил руки лодочкой. Глаза стали невероятно прозрачными и спокойными, рот сжат, в лице ни кровинки.

Вера уставилась на его рот.

– Послушай то, что я сейчас тебе скажу, – медленно произнес этот тонкогубый бескровный рот, отделенный от лица. Ей показалось, что она говорит с Чеширским котом. – Ты была живцом. Эрик Куаду – извращенец, возможно, маньяк… знаменитый «Призрак Тюильри»!

– Кто?

– Это одно старое дело об убийствах молоденьких девушек с 1999-го по 2005-й… Куаду подозревают в нем. Он не был пойман, а теперь постарел и тешится лишь тем, что устраивает костюмированные перформансы, за которыми наблюдает из окон своей квартиры. Отлавливает незадачливых восторженных дуро… девушек, очаровывает их, опаивает наркотиками, предлагает стать королевой своего сборища и гоняет по парку ночью в тяжелом платье. Он выпускает собак, девушка, до смерти перепуганная, израненная от бега, переживает смертельный ужас. К утру он ее отпускает. А потом делает вид, что незнаком с ней. Она отходит от наркотического тумана, плохо все помнит, не может на него никуда пожаловаться, потому что нет никаких доказательств. Проходит неделя… Даже если он ее трахал, то все, что в ней оставил, кануло в небытие.

Вера, чуть протрезвев от этого рассказа, сидела неподвижно. Она перестала пялиться на смешно двигающийся рот Эмиля на слове «королева» и перевела взгляд на глаза. Они у него были зеленые. Это такой странный контраст – прозрачная радужка и черные иглы торчащих, как у Соника[12], волос. Может, они с сестрой инопланетяне?

– Откуда ты знаешь, что я стану королевой?

– Он уже успел предложить тебе это?

– Я собираюсь пройти испытание. Призракам, невинно убиенным нужна вера. Это как виллисы в «Жизели», они не успокоятся. Им нужна предводительница! Я готовлюсь ею стать.

– Никаких призраков нет, это такие же извращенцы, как он сам. Сборище психопатов, помешанных на искусстве. Они издеваются над жертвой, может, все по очереди, а потом смотрят, как она убегает от собак.

– Откуда тебе все это известно?

– Две девушки – наверняка было больше, а среди них сестра второго пропавшего мальчика – обратились ко мне в агентство с одной и той же историей, от которой волосы встают дыбом. Неужели уважаемый человек, писатель, лауреат многих литературных премий, преподаватель лицея мог позволить себе такие извращенные игры?

– А мальчики? – внезапно вспомнила Вера. – Он убил их?

– До мальчиков мы еще не добрались. Они на очереди. Сначала надо поймать этого извращенца, узнаем наверняка, он ли – «Призрак Тюильри», и тогда…

– Эрик Куаду не извращенец, нет… и не убийца! – Она мотнула головой. Мозг с трудом складывал происходящее в более-менее ясную картинку. – Ты меня нанял быть живцом?

– Да! – излишне громко и радостно ответил Эмиль, но только лишь потому, что ему наконец удалось достучаться до ее опьяненного мозга. – Прости!

– Ты меня использовал?

– Прости, пожалуйста! Я уже тысячу раз пожалел…

– Это потому, что я русская? Ты считаешь меня дурой? – Она постепенно распалялась.

– Нет! Мне была нужна красивая девушка… Необязательно русская. Но иностранка, чтобы у нас не было проблем. Ведь, сама понимаешь, ты ложишься к нему в постель по своей охоте. Он мастерски соблазняет.

Вера подняла руку и отвесила Эмилю тяжелую пощечину. Тело с трудом ей подчинялось.

– Ты кем себя возомнил? – Рыдания подступали к горлу. А может, это был смех? Ей все еще казалось, что она спит и видит сон. Что происходит?

Она еще раз посмотрела вниз, на свое платье, и удивилась его неприличной прозрачности. Господи, она ведь без нижнего белья!

Эмиль сидел неподвижно, смежив веки, на его бледной щеке обозначилась ярко-алая пятерня.

– Как я могла поверить человеку, который так рьяно выступал против лжи, – пробормотала Вера, говоря скорее сама с собой. – Ты, знаешь, кто?

– Я это заслужил. Прошу у тебя прощения, – отчеканил Эмиль с закрытыми глазами: видимо, было стыдно.

– Что ты там пел мне про ложь? – распалялась Вера, но опьянение не давало ей как следует разогнаться.

– В свое оправдание могу лишь сказать, что другого способа поймать этого извращенца не было. Он ничем себя не выдает, очень осторожен, богат и имеет связи. Полиция против него бессильна.

– А Кристоф… твой дядя, полицейский… окружной комиссар! – всхлипнула Вера, понимая, насколько она одинока в своем провале. – Он знает?

– Конечно же, знает!

– И он одобрил все это?

Эмиль ответил не сразу.

– Да. Но вся ответственность на мне. Если что-то пойдет не так, я останусь виноват. Ты можешь написать на меня заявление, и он его сам примет. Послушай, – Эмиль сжал ее руку, – я готов был пустить к нему в постель Зою. Она сама это предложила. Эта охота – по сути, ее идея. И живцом должна была стать она. Но Куаду чертовски осторожен. Наверное, узнал, что она моя сестра… Не вышло. Он не поддался. А с тобой получилось. Но… боюсь, мне придется остановиться. Я не могу позволить тебе пережить ужас той ночи, когда они посвящают девушку в королеву.

У Веры кружилась голова. Все было каким-то нереальным.

– А собаки настоящие?

– Мы не можем знать наверняка, рассказы девушек, опоенных наркотиками, могут быть неточными.

– То есть вы можете ошибаться насчет него?

– Нет, Вера, нет! Включи голову. Он их как перчатки меняет. Ты одна из многих!

Вера отодвинулась… Она стала вспоминать их первую встречу, его книгу, которую она читала запоем, сидя на подоконнике в парадной, вечернюю прогулку по Лувру, картину Ватто, его рассказ про то, как художник любил устраивать костюмированные вечеринки. Неужели правда? Эрик Куаду всего лишь больной на голову извращенец?

Так не хотелось расставаться со сказкой, в которую она попала. Все, о чем она мечтала, – продлить до бесконечности это парение. Собрать из льдинок слово «Вечность».

– Почему ты вдруг спасовал? – спросила она гробовым голосом. Подступило чувство обреченности. Она понимала, что это точка невозврата.

Эмиль опустил голову, мотнул ею, не ответил.

– Скольких своих ассистентов ты погубил?

– Что?

– Алексей про тебя все рассказал.

– Что? – На лице его было неподдельное недоумение. С минуту он сидел, сведя брови и что-то припоминая. – Ты о том русском парне?

– Из МГУ.

– А, забыл. Чертов Юбер! Он за моей спиной дал ему денег и попросил наплести на меня всякую ересь, чтобы ты испугалась и сбежала. Парень из «Ботеко» работал там, когда мы заняли угловое здание на Л’Эшикье. Не было других ассистентов! Мне они не нужны.

– Но ты сказал, что он тебе посоветовал взять в ассистентки женщину! – возмутилась Вера.

– Надо же было как-то это обыграть!

– Вы все друг друга стоите.

Вера немного помолчала, а потом спросила:

– То есть я могу лететь домой?

– Да, сегодня же. Только надо подлечить тебя… Отходняк будет такой, что мама не горюй. Уж я-то знаю.

Вера осунулась, вспомнив, что ждет ее по возвращении. Жизнь автомата в окружении манекенов, бесплодные попытки найти себя, метания, страдания – мрак. Нет! Лучше пусть она погибнет в объятиях маркиза де Сада, будет загнана собаками, чем все это.

– Ты трус, – выдавила она с презрением. – Я никуда не поеду.

Эмиль закрыл глаза, опустил плечи.

– Вера, нет, прошу тебя, умоляю!

– Поздно! Моя судьба предрешена.

– Чертов русский фатализм. Прекрати играть Печорина.

– Нет, я не отступлю. Игра продолжается. Либо ты со мной, либо я одна. Я приду в полицию после ритуала… если выживу. Приду и напишу заявление на Куаду.

– Но разве это не покроет тебя и твое имя позором?

– Позор!? Что такое позор в наши дни, битком набитые симулякрами? Это хайп. Я тут же стану звездой!

Ее кулаки стиснулись. «Только посмей, Эрик… – горело в ее голове, – только посмей выставить меня дурой. Я натравлю на тебя всю полицию Франции. Дам интервью газетам, напрошусь на телевидение. Я тебя уничтожу. Уничтожу! Или мы будем любить друг друга долго и счастливо».

– Уходи, – прорычала она. – Убирайся. Занимайте свои посты. Я дам знать по смс, когда настанет день «Х».

Глава 8. Конец истории

Прошло время, и память стала подкидывать вопросы. А он точно сделал с ней что-то нехорошее? Может, мне показалось? Я стал гадать, пришла ли она в себя? А если очнулась, помнила ли о чем-нибудь?