Ты умрешь красивой

Ее я больше не видел никогда. Зато были другие. Да, спустя некоторое время я вернулся и раз за разом становился свидетелем этой ужасной сцены. Наваленные всюду вещи лавки скрывали секрет помощника антиквара, равно как и мой – невольного свидетеля преступления. Множества преступлений, о которых я умолчал. Я, точно старьевщик, складывал воспоминания в самый потаенный угол своего подсознания, чтобы по ночам вынимать, разглядывать, а потом вновь прятать.

Шло время. Это стало моей обыденностью. Я прозаично размышлял, как восточному пройдохе пришел в голову такой простой фокус? Этот хиляк из Алжира, вечно обнимавший себя за локти, с опущенными в пол глазами монашка… Шло время, и я перестал воспринимать его как Учителя. Я вырос, но зачесывал волосы назад, как он. Одевался, как он, не по моде, предпочитая старомодную классику растянутым пиджакам и брюкам. Вместо Майкла Джексона слушал Баха и Паганини. Отец оставил мне в наследство квартиру, полную книг и пластинок. Я стал учителем, потом профессором, стал преподавать французский язык и литературу, но помнил лавку, даже когда на ее месте открылось кафе.

Я думал, много думал о том, кем я стал. И кем он был для меня. Почему я не мог перестать о нем думать? Может, он был просто больным, а мне нравилось наблюдать за его странностями? Что ему давала лавка? Почему он никуда не уходил со своими талантами? Неужели прельстился лишь заработком? Или возможность отыграться за свое унижение на девушках была верхом его вожделения? Что им движило? Не выдумал ли я его, наделив особенностями, которыми он и близко не владел? Не был ли он моим отражением? Существовал ли на самом деле?

Конечно же, помощник антиквара обратил внимание на меня и мои частые визиты в лавку. Мы даже подружились. Говорили о книгах, о любви, философствовали, обменивались пластинками. Но я так и не решался сознаться, что видел, как он затягивал девочкам корсеты. И не перестал прятаться в завалах антикварного богатства, чтобы получить удовольствие от очередной жертвы своего товарища. Это был мой личный сорт наркотика, опиум, лишившись которого потом долго не мог найти, чем его заменить.

– Ты когда-нибудь думал, каково это – овладеть женщиной, которая бьется в предсмертных конвульсиях? – вот такие были между нами разговоры. Он протянул мне объемный старый том под авторством маркиза де Сада. – Читай, мальчишка.

Уж тогда я понял, что он больной. Но поздно. Я успел подхватить заразу.

И я читал де Сада, взахлеб, дрожа от ужаса, что такое возможно, – вот оно, черным по белому, будто инструкция, призыв к действию. Персонаж маркиза – надеюсь, вымышленный – дает любовнице яд, овладевает ею, наслаждаясь ее предсмертными криками и наблюдая, как она затихает в его руках. Мерзко, но притягательно, от этого тошнит, но хочется! Я гадал: неужели он будет пробовать? Это ведь надо… пойти на убийство! Не просто затянуть девчонку шнуровкой, а так, чтобы она умирала… На самом деле умерла!

Смог бы я пойти на это?

Это было безумное наваждение! Оно так крепко держало мой мозг в клещах, как малярия, холера или еще что-то. Я бы сошел с ума. Я понял, что стал фетишистом, предмет вожделения которого – чужие фантазии. Я хотел, жаждал видеть, как это будет происходить. Думал, что умру, если не увижу. У меня начинались приступы паники, когда я думал, что не попаду на главное представление своего товарища. Готов был признаться, что знаю его тайну, пасть на колени и умолять допустить меня до священнодействия.

Готов был сам убить кого угодно.

Ее звали Софи, впрочем, это неважно. Тяжелая копна волос, смуглая кожа, зеленые глаза. Она была немного похожа на ту первую – та же охапка каштановых кудрей. Он выбирал похожих девочек: обязательно кукольной внешности, большеглазых, непременно волосы до попки. Девочка несколько раз являлась со своим отцом в лавку и даже стала свидетельницей неприятной сцены. Шли годы, а лавочник все колотил своего помощника, хоть тот был на голову выше и достаточно возмужал, чтобы ответить. Узнав, что без его ведома была продана золоченая рамка, которую ее отец заложил весной, Массен, который незаконно промышлял и ростовщичеством, позвал своего помощника, схватил за ухо и заставил встать перед клиентами на колени.

«Проси, проси прощения у этих добрых людей, которые доверили мне свою дорогую вещь! Что я теперь должен им ответить? У папаши Массена никогда, слышишь, никогда не пропадают вещи!» – кричал он, боясь, что клиенты нажалуются на него в полицию.

Девочка в ужасе смотрела на скрючившегося на полу парня. Он содрогался от ударов, терпеливо снося их, как раб. Тяжелый башмак лавочника, пошитый, наверное, лет двести назад в Голландии, попадал по животу, ребрам, лицу. Он тихо утирал кровь с губ, не смея даже пикнуть.

Вскоре Софи явилась утешить его. Она принесла печенье в жестяной коробке. Ей было не больше пятнадцати, наверное… Помню, как мы несколько минут беседовали, а потом я ушел. Вернее, сделал вид: открыл и закрыл входную дверь и тотчас нырнул под большой комод, над которым как раз работал папаша Массен. Сам он часом ранее поднялся в свою квартиру, сказав, что на ногах два дня без сна. Это означало, что старик будет отсыпаться сутки, не меньше.

В лавке остались только я и они. Час был поздний, на двери давно висела табличка «закрыто». Из своего укрытия я видел, как они о чем-то шепчутся, забившись в один из потонувших в полумраке углов. Сквозь пыльные окна проникал слабый уличный свет, иногда озаряли груды вещей всполохи фар проезжающих по Риволи машин.

Он включил магнитофон, поставил кассету с классической музыкой, обрядил Софи в самое прекрасное платье из всех, что стояли в лавке, – тяжелая красная парча, расшитая золотыми лилиями, белый воротник-блюдо. Играл Бах, его органные произведения. Несколько минут они танцевали, тесно прижавшись друг к другу.

Потом он ушел, а когда явился, был одет, как Казанова – белый парик с черной лентой в косичке, на лице черная венецианская полумаска, красный камзол в тон платью, белые чулки, изящные туфли на каблуках, на поясе – короткая шпага или рапира.

Она была в таком восторге! Захлопала в ладоши, засияла – само очарование.

Он предложил ей руку, они вновь обнялись, она разомлела, положив голову ему на плечо. Правой рукой он гладил ее распущенные по плечам волосы, пальцы скользили все ниже, к талии. Он осторожно сжал пальцы на эфесе и стал медленно тянуть лезвие из ножен. Софи ничего не замечала, она продолжала висеть на его плече и качаться в танце.

Вот лезвие вытянулось вдоль его затянутой в белый чулок ноги, вот он отвел руку назад, направляя острие ей в бок – туда, где от груди к бедрам должен скользить тугой китовый ус. Но платья были не старинные, а современные поделки, театральные костюмы, без уса. В них имелся тонкий пластмассовый каркас и все. Острое, как игла, лезвие вошло ей прямо под ребра. Софи ахнула, будто в замедленном видео подняла руки и едва не упала. Он крепко прижимал ее к себе, держа эфес поднятым на уровне плеча, клинок на треть уходил в ее тело.

Эту картину я помню и сейчас, будто стою там, в темноте. Играет орган. Телом я чувствую тепло, исходящее от нее сквозь плотный материал, вижу расширенные глаза, ее дрожь передается мне.

Они замерли – или это был я? – на несколько секунд, показавшихся вечностью, а потом продолжили качаться в танце. Он заставлял ее двигаться. Она смотрела широко распахнутыми глазами, ее ноги заплетались. Она двигалась, точнее, он ее качал, а клинок все еще был в ее теле. Я видел пробегающую по лицу судорогу боли, слышал умоляющий стон.

Наконец он остановился и стал медленно вытягивать лезвие из тела. А потом опять замер, обнимая ее одной рукой.

– Что ты наделал? – выдохнула бедняжка.

– Ничего страшного, платье не даст тебе истечь кровью, – его вежливый тон продавца звучал неуместно и зловеще.

– Зачем было это делать?

Он ослабил руку. Бесформенной массой она осела на пол, пятно на корсаже стало размером с блюдце. Темно-красное на алом. Она беспомощно пыталась закрыть пальцами рану.

Вложив рапиру в ножны, он сел с ней рядом на пол, чуть толкнул – легкое движение кончиками пальцев, будто коснулся сидевшей на ветке голубки. Она опрокинулась на пол, как кукла, и лежала, раскинув руки, подогнув под себя ноги, уставившись в потолок. В огромных глазищах запечатлелся ужас смерти. Он медленно запустил руку под юбку, потом другую…

За его спиной не было видно ее предсмертных конвульсий, но он-то ими наслаждался в полной мере. Пятно на платье росло и росло.

Первое действие кончилось. Я задавался лишь одним вопросом: она умерла, уже умерла? Шагнув от нее, он долго стоял и смотрел на плоды своего деяния. А она лежит, обездвиженная ужасом, от уголков глаз пролегают черные ручейки растекшейся туши. Глаза открыты. Кажется, еще дышит. Я видел все это его глазами, будто стоял за спиной. Так, будто был им.

– Ты не умрешь. Слышишь меня? Ты не умрешь. Я отведу тебя в больницу… – Он нагнулся и помог ей сесть, уложив голову себе на плечо. – Идем.

– Я не могу.

– Если ты не пойдешь сама, я тебя не понесу. Идем, я отведу тебя в Отель-Дьё[13], здесь не слишком далеко, – он стал тянуть ее за подмышки. Она кое-как встала на ноги.

– Ты хотел, чтобы я тоже почувствовала боль? – жалобно простонала она.

– Нет, совсем нет. Я хотел совсем другого, но тебе не понять.

– Я не виновата, что папаша Массен избил тебя при нас. Я этого не хотела.

– О, ерунда! Монахи меня чествовали почище этого старого башмака.

Медленно переступая, покачиваясь, они исчезли из лавки.

Наутро весь Париж стоял на ногах – в парке найдена мертвой девушка. С белым, как у манекена, лицом она сидела у фонтана. Платье, которое штопала мамаша Массен для Комеди Франсез, вобрало в себя почти всю ее кровь. Она сидела, как фарфоровая куколка, голова чуть набок, волосы откинуты за плечи, ладони покоятся на юбке, ноги широко разведены. Первые прохожие даже не сразу обратили на нее внимание, подумали – манекен из многочисленных магазинов на Риволи.

В ночь убийства свидетели видели прогуливающуюся по парку странную пару, похожую на актеров, одетых в костюмы из разных эпох. Очаровательный Казанова в красном камзоле, парике и черной маске шел в сопровождении ослепительной красавицы под стать Луизе Лавальер, любовнице Луи XIV. Как и фаворитка короля, та прихрамывала. Спутнику приходилось поддерживать ее за талию. Но никому не пришло в голову, что наутро Лавальер окажется мертвой, во время странной прогулки она теряла кровь, от бессилия не могла позвать на помощь, верила, будто возлюбленный ведет ее в больницу. В Тюильри часто бродили актеры, одетые Екатериной Медичи, Наполеоном, Марией-Антуанеттой, поэтому никто не придал значения их появлению. А уж сколько ходило слухов про Красного человека, появляющегося исключительно в этом парке!

В лавке Массена была найдена не то шпага, не то рапира с круглым эфесом, а на ней – отпечатки пальцев лавочника и кровь девушки. Папаша Массен был посажен за решетку. Лавка перешла к какому-то ресторатору. Сейчас в ней кафе «Тюильри».

Но через полгода появилась вторая мертвая девушка, потом третья, четвертая… В год по два-три трупа. Юные создания, одетые в карнавальные платья, кровавые пятна под ребрами и поза куклы. И неизменно в ночь перед убийством люди видели странную пару, будто сбежавшую с венецианского карнавала, но каждый раз решали, что это уличные актеры, с которыми обычно фотографируются туристы.

Полиция, отпустившая Массена спустя год, настоящего преступника так и не нашла. Позже убийства прекратились сами собой. Но до сих пор все помнят о «Призраках Тюильри», а настоящие актеры, зарабатывающие на фото с туристами, редко заходят в этот парк, чтобы не стать жертвой полицейской безжалостности. За шесть лет было задержано около сотни актеров, безвинно попавших в список подозреваемых.

Глава 9. Я короную тебя

Эрик наполнил бокал и протянул с торжественной, чуть грустной улыбкой.

Теперь Вера знала, что в чаше наркотик, а может, и смертельный яд, но двумя днями ранее она подписала свой смертный приговор. Она согласилась продолжить охоту на живца, где роль последнего исполняла сама. Приняв в руки бокал, она опустила глаза к огненно-красному кружку, в котором отражалась люстра. Звучал Моцарт, реквием… Вера сама выбрала эту пластинку. И теперь перед первым глотком, шагом в неизвестность, попыталась отсрочить казнь, оттянуть мгновение жизни. Могла ли она когда-нибудь подумать, что подобно булгаковской Маргарите будет вынуждена последовать за Сатаной в ад, представляя на грандиозном балу королеву?

Теперь она чувствовала действие наркотика явно. Постепенно стены комнаты стали таять, реквием наполнил пространство густыми звуками. Вера обреченно улыбнулась, протянув пустой бокал Эрику.

– Не бойся. Ты вся дрожишь. – Он приблизился тенью, взял ее вялое запястье в руки. Она не решилась надеть свои умные часы. Он все равно бы не позволил взять их с собой на коронацию.

– Я не боюсь. Напротив, чувствую, как моя душа наполняется силой и решимостью, – проронила она, усиленно вспоминая, куда положила свой телефон. Если получится, можно взять его с собой, включить камеру и спрятать под подвязкой чулок. Видео, конечно, не будет, зато запишется звук. Она загонит беса в бутылку, заставит дьявола остаться там, где ему самое место. Но одновременно с этими мыслями голову разрывали другие. Она королева! Королева на балу у Сатаны…

Действуя непонятно по чьему велению, Вера принялась раздеваться. Стянула джинсы, сняла через голову майку. Стоя в одних чулках посреди ярко освещенной спальни, она ловила себя на мысли, что выполняет чьи-то приказания. Но голоса она не слышала, только густые отзвуки ре минор, дребезжание хора из моцартовского реквиема.

Эрик подхватил белую тунику, надел на нее, взял под руку и повел к двери. Тьма сгустилась за их спинами, но Вера успела различить щелчок выключателя. Надо ловить звуки жизни, цепляться за то, что остается реальным.

На Риволи они поймали такси. Вера впилась взглядом в номер машины. Буквы тотчас вылетели из головы, но цифры она не сразу забыла. Шесть-восемь-три, шесть-восемь-три… Ее шепот стал слишком громким. Замолчи, ведь он все поймет!

В салоне ей завязали глаза. Машина ехала невероятно долго. Зачем они катались? Она прекрасно знала, что стать королевой ей предстоит в саду Тюильри. Паук наматывал вокруг своей жертвы паутину дорог. Они, вероятно, ездили вокруг Лувра или по площади Каррузель.

В конце концов, ее укачало. Она уснула и очнулась, когда Эрик поставил ее босые стопы на холодный каменный пол. Глаза ее по-прежнему были завязаны, она хотела снять повязку, но обнаружила, что ее руки стянуты за спиной, а на ногах недлинная веревка. Тело подрагивало от холода.

– Ты боишься, что я сбегу? – спросила она. Во рту пересохло, горло свело. Хотелось пить. Била дрожь.

– Это святое место. Сюда ты войдешь рабыней, а выйдешь королевой. Веревки сейчас снимут. Это лишь часть ритуала.

Несколько метров ей пришлось преодолеть, спотыкаясь и едва не падая. Ее кто-то поддерживал с двух сторон. Это был не Эрик. Руки мужские, грубые, как у охранников ночных клубов. Она вошла в какую-то залу: ощущалось широкое пространство, было холодно, из-под маски виднелся мерцающий свет множества свечей.

Наконец кто-то развязал ей глаза. По обе стороны от нее стояли красные фигуры палачей в высоких колпаках-масках с разрезами для глаз. При их жутком виде Вера ощутила, как трезвеет, волнами тошноты накатывает ужас, ее решимость стала просачиваться в бреши, оставленные наркотиком, у которого имелся свой срок действия.

Зала была огромная, выложенная камнем, возможно, это один из подвалов Лувра, или просто муляж. Сводчатые потолки озаряли тысячи зажженных свечей. Нет, кладка старинная, настоящая, как в одном из тех залов, где находился старинный донжон.

У стен выстроились фигуры в карнавальных костюмах – начиная с египетских, вавилонских, античных туник, заканчивая платьями с высокими каркасными воротниками, турнюрами и париками времен Помпадур. Какое-то дикое смешение эпох. Фигуры были странно неподвижны, каждая приняла причудливую форму, будто застыла в менуэте. Может, это манекены? Вера не могла разглядеть их лиц – на каждом маска. Внезапно одна из фигур дрогнула и отделилась от общей массы, приблизилась к Вере. Парик, черная кружевная маска на молоденьком, набеленном лице. Присев в глубоком реверансе, она подала серебряную чашу, взяв ее со столика, стоявшего слева. Один из палачей разрезал тонкий шнурок на запястьях за спиной, второй – веревку, болтавшуюся между щиколоток.

Опять наркотик.

Вера выпила залпом, как гусар, боясь: если начнет трезветь, то струсит. Вперед! Ей ничего не сделают, ничего! Куаду прекрасно знает, что она иностранка, если поднимет шум, ему несдобровать. Он не посмеет ее тронуть. Это просто игра.

Послышался лай собак.

Сердце Веры забилось сильнее. Но страх быстро перетек в торжественность – начало действовать неведомое ей вещество.

Она станет королевой бала. Королевой у Сатаны!

Девушка, что подала ей вино, вновь сделала реверанс и взмахнула рукой.

– Да здравствует королева! – Голоса грохнули так неожиданно, что Вера вздрогнула и накрыла грудь руками. В первое мгновение ей показалось, что это выстрелы, причем из пушек.

Девушка в парике и маске, с набеленным лицом вынула из рукава ножницы и стала медленно, начиная с подола, разрезать тунику на Вере. Лезвие легко скользило по прозрачному шелку, холодя кожу, заставляя дрожать. Как разрезали чулки и отняли телефон, она уже не заметила.

От стены отделились еще несколько фигур, принесли кувшины с чем-то остро пахнущим. Возле Веры поставили небольшую стремянку, кто-то позади нее взобрался по ступенькам и занялся ее волосами, собирая прядки наверх, вплетая какие-то проволоки. Две другие фигуры принялись обливать ее чем-то теплым и липким. Это было масло. Ее кожа засверкала. Несколько ловких пар рук скользили по телу, втирая благовония. Первые мгновения Вера дрожала, но вскоре ее кожа согрелась, а потом стала пылать так, будто в масло насыпали перца. Они не оставили без внимания даже ее лицо. Губы, веки теперь страшно пекло, но мышцы словно одеревенели, она не могла пошевелиться. Иногда сознание прорезала страшная мысль: если ей дали паралитик, то как она убежит от собак? И почему не падает?

Грянул хор. Фигуры у стен не меняли своих поз, но от них исходило живое пение. Вера никак не могла понять, сколько человек находится в зале, да люди ли это? Порой она вспоминала, что действует под прикрытием и нужно следить за происходящим.

Но совершенно невозможно понять, где здесь декорации, а где – нет. Стены вроде и не каменные вовсе, кладка стала как будто плюшевой и заколыхалась.

Хор пел бесконечно долго. Тело затекло, она по-прежнему не могла пошевелиться, стояла, как статуя. Кто-то подошел к ней сзади, и ей завязали глаза. Вновь подхватили под руки и куда-то повели. Она насчитала семь шагов. Семь шагов, будто семь тысяч. Надавили на плечи с силой. Она не смогла подчиниться сразу, одеревенев, но вдруг рухнула на колени, и боль пронзила все тело. Пол был все-таки каменным, а не плюшевым. Нажали на затылок, уложили голову на нечто холодное и твердое.

Грянул хор еще громче. Пели на латыни какие-то незнакомые Вере средневековые гимны. Не сразу до нее дошло, что она стоит на коленях, а голова лежит на плахе. Подняться она не могла: либо ее успели связать, либо это парализующее вещество.

Ей же не отрубят голову?

– Да здравствует королева!

Рядом упало с глухим металлическим треском что-то большое и тяжелое. Вера даже вздрогнуть не смогла, испуг нервным спазмом сковал ее горло и сердце. Несколько мгновений она осознавала, что это наверняка муляж гильотины. Жива ли она?

– Поднимись! – голос Эрика прозвучал сладкой песней освобождения. Ей хотелось плакать и смяться, бросившись ему на шею. Ее приподняли за подмышки и поставили на ноги, как куклу.

Наконец принесли платье и положили его перед ней на пол, как солнце – корсаж, длинные рукава, объемная юбка, расшитая золотыми и алыми лилиями.

Нежные женские руки принялись сшивать куски ткани прямо на ней. Тяжелая парча давила к полу, голову стиснули обручем, который долго завинчивали, пока Вера не вскрикнула, умоляя остановиться. Из-под волос заструилась теплая жидкость. Кровь? Бутафорская? Она попыталась коснуться пальцами лба, но ее руку грубо отвели в сторону. На запястьях застегнули пару браслетов, каждый килограммов пять, не меньше. Напоследок опоясали тяжелым металлическим корсетом, надев его поверх платья.

Эрик подошел сзади. Она ясно уловила его знакомый парфюм. Даже знала, как он называется и как выглядит бутылочка. Givenchy Play Intense!

Он взял ее за подбородок и заставил поднять голову. Перед ними стояло взявшееся словно из ниоткуда овальное зеркало в золоченой раме. В нем отражались рассеивающие тьму подвала множество свечей и застывшие в танце фигуры в карнавальных костюмах.

Она стояла в золотом платье, с золотыми обручами на голове, руках и поясе. Ослепительно прекрасная! Как королева!

И он за ее спиной – будто сам Дьявол. В белом парике, красном камзоле, худые спортивные икры обтягивали белые чулки, на ступнях – изящные туфли с каблуками, банты на них были такими гротескно большими, что свисали к полу.

– Да здравствует королева!

Вера не успела насладиться собственной красотой: тем, как блестело ее лицо, как вздымались волосы и как плотно обхватывали фигуру платье и корсет. К ней подвели двух черных доберман-пинчеров, которые скалили зубы и рвали края ее юбки. Зеркало отъехало в сторону; пахнуло холодом ночи…

И началось ее восхождение на трон, похожий на ночной кошмар.

Вера пыталась бежать, но все время падала. Полуарка низкой двери манила скорой свободой, но до нее как до звезд. Ее толкали в спину. Вера скребла пальцами пол, ползла, поднималась, собаки висли на ее руках и юбке. Она вновь падала. А выбравшись на воздух, застряла руками в решетке отдушины. Она видела во тьме сияние чертова колеса парка Тюильри и нависающую как гигантское надгробье стену Лувра. Собаки то исчезали, и она обессиленная падала в песок, то появлялись вновь, заставляя ее нестись со всей силой вперед. Вот газон, кусты и есть где спрятаться.

Собаки потеряли след, стало тихо, но из густоты аллеи вдруг материализовалась фигура – тень без лица.

Ее поймали быстро, сил на бег совсем не осталось. Ее пытались раздеть, несколько раз валили в траву, рвали платье, сдирали украшения. Лай, далекий лай, непрекращающийся и оглушающий лай собак совсем близко.

– Эмиль! – не выдержала она, надеясь, что тот прячется где-то рядом, в кустах парка, может быть, с камерой, снимает ее борьбу и позор. – Эмиль! На помощь! Все, хватит… Хватит!

Последнее слово она адресовала безлицему, который грубо раздирал ее корсет. Вера смогла сфокусировать взгляд и увидеть, что это человек из плоти и крови. И он один.

– Не ори, дура, дай снять реквизит. Я вызову такси, и ты можешь валить на все четыре стороны.

Он открутил с помощью отвертки обруч на голове, снял с рук браслеты, перевернул на живот и долго возился с винтиками на корсете, Вера сопротивлялась, он вжал ее лицо в траву. Извернувшись змеей, она засадила ему затылком в подбородок.

У него была сумка через плечо, как у почтальона, куда он складывал реквизит. Все вывалилось, и он упустил свою жертву. Вера вдруг решила, что ее разденут донага, на ней не оставят никах улик. В такси она поедет в чем мать родила. Этого нельзя допустить!

Почувствовав легкость в теле – с нее сняли как будто килограммов сто, – она вскочила на ноги и бросилась через широкую аллею к фонтану. Там сидел человек с зонтиком, кажется, женщина, в платье.

– Помогите! Помогите, прошу!

Зонтик посреди пустынного ночного парка выглядел подозрительно. Может, это один из участников ее коронации? Сидит в белом платье с длинной юбкой, держа на плече раскрытый зонт. Ноги раскинуты в сторону, как у куклы, голова свесилась набок.

Веру пробил ток осознания. Белое платье в области живота было темным от крови. Она остановилась, нелепо уставившись на странно неподвижную фигуру. Потом бросила взгляд назад, на своего преследователя. Тот исчез, испарился, будто его и не было.

Она медленно приблизилась. Голова коротко стрижена, лицо ребячье. Это не женщина – ребенок, мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати. Вера закричала так сильно, что ощутила, как рвутся голосовые связки, но голоса по-прежнему не было. В ужасе она схватила себя за горло, стала метаться, задыхаясь.

Тотчас неведомо откуда вновь появилась темная тень ее преследователя. Он обхватил ее сзади неожиданно сильными руками.