Помоги проекту - поделись книгой:
В конце эксперимента участников также попросили оценить степень единства их группы и ответить, насколько они согласны или не согласны с такими, например, утверждениями: «мне понравилась эта группа» или «членам этой группы интересно то, что я говорю». Согласно предшествующей работе, ответы на этот опросник, названный «Шкала воспринимаемого группового подкрепления»{370}, коррелируют с невербальными сообщениями, свидетельствующими о социальных узах.
Результаты были очевидны. «Употребление алкоголя, – заключили авторы, – стимулировало индивидуальные и групповые проявления, связанные с положительным влиянием, сократило индивидуальные проявления отрицательного воздействия и повысило воспринимаемое единство». Последующий анализ социальной динамики, зафиксированной на видео, выявил, что опьянение усилило «заразительность» улыбок и положительного аффекта: искренние улыбки, появляющиеся у членов «пьющих» групп, чаще подхватывались остальными членами тройки, а не игнорировались. Заразительность была особенно выражена в тройках с преобладанием мужчин – в плацебо и контрольных условиях улыбку в такой тройке обычно никто не подхватывал{371}. Принципиальный момент: это положительное влияние на групповые узы было обусловлено фармакологическим воздействием алкоголя – группа плацебо напоминала контрольную, и обе существенно отличались от выпивавшей по всем показателям. В одном недавнем обзоре, посвященном влиянию спиртного на социальное единство и близость, делается такой вывод: «Алкоголь способствует самораскрытию, снижает социальную тревожность и стабильно усиливает экстравертированность, в том числе по параметру чувства коллективности. Кроме того, исследователи установили, что алкоголь может усиливать ощущение счастья и общительность, склонность помогать другим, щедрость и чувство социальных уз и ослаблять негативные эмоциональные реакции на стрессовые факторы в социальных ситуациях»{372}.
Все это свидетельствует о том, что замена алкогольных коктейлей безалкогольными на ежегодном корпоративе серьезно повредит самой цели проведения подобных мероприятий. Хотя три студента, улыбающихся друг другу за лабораторным столом, не такое выразительное или захватывающее свидетельство, как актер Тодд Джозеф Миллер, скатывающийся по усыпанному кокаином склону в костюме Санты, это исследование дает нам реальные эмпирические данные о том, что «пьяные» корпоративы, помимо более очевидных издержек, играют и положительную социальную роль. Принципиальный момент: как показывает это исследование, таково действие самого этанола, а не просто обстановки или обусловленных культурой ожиданий.
Да здравствует паб на углу!
Итак, мы отметили функцию алкоголя как стимулятора креативности группы или когнитивного нейтрализатора потенциально враждебных людей в политической, деловой и научной среде. Разумеется, он играет столь же многогранную роль и при всевозможных малозначительных, повседневных неформальных встречах. В древнекитайском тексте есть фраза, которую часто цитируют: «Собрание по любому счастливому случаю невозможно без вина»{373}. Очевидно и то, что симпосий, центральное место в котором отводилось вину, служил моделью социального взаимодействия в Древней Греции. Пиршественный зал служил общинным центром в средневековых англосаксонских культурах и сохраняет эту роль по сей день в виде пивной или паба{374}. В каждом городке колониальной Америки имелась таверна, обычно являвшаяся одним из первых построенных зданий и находившаяся прямо возле церкви и/или молитвенного дома{375}. Повсюду, от
Британские читатели, скорее всего, согласятся, что социальное питие достигло вершины своей культурной эволюции в форме паба или «пивной на углу»[29]. В работе группы антропологов и социологов «Паб и люди» (The Pub and the People), опубликованной в 1943 г., приводится красочное и поразительное, достойное пера Борхеса описание всевозможных действий посетителей пивных, подсмотренных примерно в 300 пабах Болтона (зашифрованного под названием «Рабочий город»), центра текстильной промышленности на севере Великобритании.
Чем занимаются люди в пабах:
• сидят и/или стоят;
• пьют;
• разговаривают о ставках, спорте, работе, людях, выпивке, погоде, политике, грязи;
• курят;
• сплевывают.
Многие играют в игры:
• карты;
• домино;
• метание дротиков;
• метание колец.
Многие делают ставки:
• получают выигрыши;
• выплачивают проигрыши.
Люди поют и слушают пение, играют на пианино и слушают чужую игру.
Вот что часто бывает связано с пабами:
• свадьбы и похороны;
• скандалы и драки;
• спортивные состязания, рыбалка и пикники;
• профсоюзы;
• тайные общества: Oddfellows, Buffs[30];
• религиозные процессии;
• секс;
• устройство на работу;
• преступность и проституция;
• выставки собак;
• запуски голубей.
Люди продают и покупают:
• шнурки для ботинок, горячие пироги, кровяную колбасу, кремы и мази…
Все это не происходит в один вечер или в одних и тех же пабах. Однако типичным вечером в типичном пабе будет иметь место многое из этого списка{378}.
Как замечает Гриффит Эдвардс, это исследование «представило паб как заведение, которое следует понимать с точки зрения множественности функций и символизма, а не считать его местом, где продается и употребляется алкоголь». Паб, во многом так же, как и французское кафе, – это гостеприимный кров, куда приходят семьи и старики, компании выпивающих друзей, одинокие писатели и парочки для свиданий. Благодаря тому, что все происходящее – разговоры, еда, метание дротиков, запуск голубей – мягко, но настойчиво смазывается спиртным, паб является узлом повседневных, неформальных, спонтанных социальных взаимодействий. Здесь можно ввязаться в перебранку или драку, но можно и вступить в тайное общество или прикупить симпатичные шнурки. Главное, следите, чтобы не угодить под плевок.
Исследование роли паба в современной британской культуре возглавил антрополог Робин Данбар, один из самых активных современных ученых, изучающих вклад алкоголя в человеческое общество. Один из выводов его группы, основанных на данных опроса о посещении пабов в Британии, заключается в том, что люди, живущие рядом с пабом и регулярно его посещающие:
…имеют больше близких друзей, чувствуют себя счастливее, больше удовлетворены своей жизнью, глубже укоренены в своей местной общине и больше доверяют окружающим. Те же, кто никогда не пьет, имеют существенно худшие показатели по всем этим критериям, а завсегдатаи местной пивной чувствуют себя лучше людей, регулярно выпивающих, но не имеющих паба по соседству, который можно было бы регулярно посещать. Более детальный анализ заставляет предположить, что все зависит именно от частоты посещений паба: представляется, что люди, чаще наведывающиеся в один и тот же паб, теснее связаны со своим местным сообществом и больше ему доверяют, вследствие чего имеют больше друзей{379}.
В результате другого британского исследования, проведенного на выборке из 2000 взрослых{380} и посвященного привычкам совместного употребления пищи, было обнаружено, что существенное влияние на ощущение близости с сотрапезниками, о котором сообщали респонденты, оказывают четыре фактора: количество ужинающих (оптимальным представляется присутствие четырех, или около того, человек, включая респондента), наличие смеха, наличие воспоминаний и употребление спиртного.
Как говорилось в главе 3, Данбар объясняет этот объединяющий эффект эндорфинами, которые вырабатываются под воздействием спиртного и смеха. Здесь можно усмотреть своего рода положительную обратную связь: спиртное не только само стимулирует выработку эндорфина, но и снижает барьеры для таких проявлений, как смех, пение и танцы, а также, возможно, более рискованных поступков, подталкивает к действиям, еще сильнее повышающим уровень эндорфина. Это идеальный стимулятор социального взаимодействия. Размышляя об уникальной социальной природе алкоголя по сравнению с такими наркотиками, как каннабис или психоделики, Данбар и Кимберли Хокингс делают вывод: «Алкоголь стоит особняком, поскольку используется в социальном контексте, а не с целью получения квазирелигиозного опыта или сугубо гедонистического удовольствия… [Он] раскрывает социальные поры, обусловливая более естественные социальные взаимодействия, успокаивает нервы и создает чувство общности»{381}.
Упомянутое «раскрытие социальных пор» имеет много полезных эффектов домино, кроме расслабления индивида и объединения группы. Если места, где можно социализироваться на основе употребления алкоголя, исчезают или отмирают, общество лишается не только центров коллективного единения и дружеских бесед, но и каналов откровенного общения и коммуникации. В июне 2018 г. надвигающееся закрытие популярного, но в то же время печально знаменитого ресторана и питейного места Gay Hussar в лондонском Сохо, где собирались политики, журналисты и профсоюзные лидеры, побудило журналиста Эдриана Вулриджа написать статью, оплакивающую общий отказ этих британских кругов от традиций «жидких ланчей»{382}. Он превосходно выразил, как и что именно утрачивается по мере устранения алкоголя из общественной жизни:
Самая прискорбная причина – это появление класса профессиональных политиков. Выпивка создавала связь между политикой и обществом. Лейбористская партия набирала членов парламента и активистов в рабочих клубах, одной из главных целей существования которых было обеспечение рабочих дешевой выпивкой. Министры привычно отпускали телохранителей, когда начинали опустошать барные шкафы в своих министерствах вместе со своими служащими и советниками. Сегодня и лейбористы, и тори набирают членов парламента из аналитических центров, а министры никогда не расстаются с телохранителями. Закат традиции политических возлияний уничтожил еще одну связь между политической элитой и народом, которому она вроде бы должна служить.
Далее мы вернемся к позорной роли, которую играет «пьяный» нетворкинг в укреплении давней традиции мужских клубов и изгнания посторонних. Важно, однако, отметить, что исчезновение неофициальных площадок, где люди могут встречаться, собираться и пить, представляет собой утрату общности, искренности и крепких отношений, что может иметь по-настоящему серьезные отрицательные последствия, как политические, так и социальные.
В важном обзоре практических материалов, посвященных психологической пользе умеренного употребления алкоголя, исследователи зависимостей Стэнтон Пил и Арчи Бродски делают следующий вывод:
В большей мере, чем трезвенники или пьяницы, умеренно потребляющие спиртное люди, как было установлено, ощущают психологический, физический и социальный комфорт, имеют приподнятое настроение, сниженный уровень стресса (при некоторых условиях), меньше страдают от психопатологий, особенно депрессии, более общительны и социализированы, а также имеют более высокий доход и реже бывают затронуты безработицей или нетрудоспособностью. У лиц преклонного возраста часто наблюдается связанная с умеренным употреблением спиртного бо́льшая вовлеченность в окружающую действительность, а также более высокие когнитивные способности после многолетнего умеренного потребления алкоголя{383}.
Иными словами, идите в паб и возьмите пинту-другую пива. Даже с учетом всех факторов – разрушения печени, лишних калорий и прочего – место для совместного распития спиртных напитков полезно для вас, что не имеет ничего общего ни с каким французским парадоксом или узко понимаемой пользой для здоровья. Умеренное потребление спиртного в кругу знакомых объединяет людей, поддерживает их связь со своей общиной, упрощает обмен информацией и выстраивание нетворкинга. Нам, социальным обезьянам, было бы очень трудно без этого обходиться – как персонально, так и в рамках группы.
Красота в глазах стакан держащего, или секс, дружба и близость
У писателя Адама Роджерса есть превосходный текст о том, как мягко, но настоятельно дает о себе знать начало алкогольного опьянения: «…теплое, разливающееся по телу покалывание, легчайшее ощущение, что твой ум продолжает смотреть на что-то, хотя взгляд уже двинулся дальше. Ты чувствуешь себя увереннее, счастливее. Был напряжен, теперь расслаблен. Друзья начинают казаться привлекательнее. Идея выпить еще по одной видится все более удачной»{384}. Как уже было сказано, алкоголь стимулирует и упрощает любые социальные взаимодействия. Теперь имеет смысл рассмотреть его положительную роль в более личных аспектах социальной жизни – сексе и близости.
Пожалуй, самой оригинальной из всевозможных теорий употребления алкоголя, столетиями вынашиваемых в кругах антропологов, является теория некоего Генри Харта, который в статье за 1930 г.{385} предположил: алкогольное опьянение служит заменой сексуального удовольствия вследствие того, что снижает либидо. Говорите за себя, господин Харт! Соединение спиртного и секса настолько же древнее, как и само спиртное. Во введении мы отмечали, что сочетание пива с сексом повлекло за собой укрощение дикого человека Энкиду в древнешумерском мифе. Цилиндрические печати из Месопотамии, самые старые из которых датируются началом III тыс. до н. э., часто изображают половые акты, сопровождающиеся питьем пива. По наблюдению Петра Михаловски, подобно заявлению библейской «Песни песней», что любовь слаще вина, древнешумерская поэзия воспевает наслаждение от секса с богиней, называя его «сладким, как пиво». В древнегреческой пьесе «Вакханки» пастух, объясняя назначение дионисийских ритуалов, упирает на то, что они способствуют бесчисленным удовольствиям, главное из которых – любовь:
Не знаю, так ли, только я слыхал,
Что это он [Дионис], на утешенье горю,
Дал людям виноград, – а без вина
Какая уж любовь, какая радость![31]{386}
В «Пире» Платона Сократ рекомендует пить вино желающим заниматься любовью. «Вино увлажняет душу, погружает горести в сон и пробуждает добрые чувства», говорит он, однако пить вино следует умеренно, чтобы «прийти в игривое расположение духа»{387}.
Связь между алкоголем и любовью, вином и кокетством остается очень прочной и сегодня. Существует огромный массив исследований эксплицитных и имплицитных отношений к спиртному и сексу, и согласно массовому, распространенному в различных культурах представлению, алкоголь вследствие своего растормаживающего действия способствует сексуальному поведению и заостряет сексуальный опыт{388}. Безусловно, определенную роль в этом играют ожидания: соединение спиртного и секса в рекламе и СМИ создает в умах людей действенную связь, отличную от возможного влияния на психику этанола как такового. Однако появление плацебо-контролируемой схемы исследования позволило ученым отделить ожидания от фармакологического воздействия и доказать, что это воздействие также является очень мощным. Более того, в некоторых экспериментах самые сильные эффекты наблюдались, когда участникам внушали ошибочную мысль, что они не пьют алкоголь{389}.
Древняя и широко распространенная идея о том, что алкоголь – это афродизиак, основывается на нескольких его основных психотропных эффектах. Стимулирующее действие алкоголя направлено не только на настроение в целом: всплеск дофамина под воздействием спиртного непосредственно усиливает сексуальное желание и в самцах, и в самках, от плодовых мушек до людей{390}. Как ни парадоксально, его угнетающее действие одновременно, и прискорбно сильно, ослабляет физические сексуальные возможности, уменьшая генитальное возбуждение и увеличивая время до наступления оргазма как у мужчин, так и у женщин. (Если вам интересно, как исследователи измеряют физическое возбуждение, загуглите «пенильная плетизмография» или «вагинальная фотоплетизмография».) Таким образом, за знаменитой фразой Шекспира о том, что выпивка «вызывает желание, но отнимает силу»{391}, стоят убедительные эмпирические данные.
Представление, что опьянение делает других более привлекательными в глазах человека, также весьма старо. Эту мысль можно проследить вплоть до Аристотеля, заметившего, что «человека напившегося можно подвигнуть даже целовать тех, кого в силу внешнего облика или возраста никто не стал бы целовать на трезвую голову»{392}. Эта точка зрения подтверждается и данными экспериментов. И в лаборатории, и в нормальной обстановке, например в пабах или на студенческих вечеринках, гетеросексуальные испытуемые в состоянии умеренного опьянения (около 0,8‰ алкоголя в крови) оценивали представителей противоположного пола как более привлекательных, чем трезвые члены контрольной группы, причем этот эффект наблюдался и у мужчин, и у женщин{393}. Участники исследований, получившие спиртное, а не плацебо, считали фотографии сексуального содержания более привлекательными и дольше их рассматривали{394}. Что интересно, этот эффект был более выраженным у женщин, что может свидетельствовать о более сильных запретах, обусловленных культурными нормами, справиться с которыми помогает алкоголь{395}. Музыкант и сатирик Кинки Фридман делает такой вывод: «Красота в глазах стакан держащего»{396}.
Не так широко известен тот факт, что вызванная спиртным склонность воспринимать других как более привлекательных, а также быть менее сдержанным в отношении секса усиливается следующим обстоятельством, легкое опьянение и самого человека делает симпатичнее. Выпив, вы физически
Первую фотографию мы делали сразу после того, как наши гости вошли в студию, чтобы ухватить стресс и усталость после целого дня работы и борьбы с пробками в час пик по дороге сюда. Лишь после этого можно было начинать веселье и мой проект. После каждого бокала вина – простой, без наворотов, снепшот, лицо на фоне стены, и так три раза. Люди из самых разных профессиональных кругов – мира музыки, изобразительного искусства, моды, танца, архитектуры, рекламы – собирались в течение пары вечеров, и к концу третьего бокала сияли улыбки и рассказывались истории.
Рис. 4.3. Герои фотосъемки после одного, двух и трех бокалов вина (courtesy of Marcos Alberti, The Wine Project: www.masmorrastudio.com/wine-project){398}
Эти фотографии иллюстрируют одну составляющую феномена повышения привлекательности под воздействием спиртного. Напряженная трудящаяся личность заменяется несравненно более расслабленным, уверенным в себе, раскованным и счастливым существом.
Затем этот эффект усиливается тем, что вы интуитивно
Как мы увидим в следующей главе, обострившееся сексуальное желание, искаженное социальное восприятие и когнитивная близорукость легко могут слиться в ядовитый коктейль, толкающий человека на самые серьезные проступки, от пагубных решений в сексе до домогательства и насилия. Это особенно часто происходит в случаях, когда повышение содержания алкоголя в крови нагнетается относительно новым (с точки зрения эволюции) дистиллированным спиртом, не регулируется обществом и/или происходит в организме молодых людей, чья неразвитая префронтальная кора и без одурманивания дает о себе знать. Хочу лишь сказать, что алкоголь при умеренном употреблении зрелыми, совершеннолетними людьми – это ценный инструмент, позволяющий обмануть мозг и способствующий близости.
Для того чтобы потенциальные романтические партнеры, испытывающие эмоциональное напряжение, преодолели первоначальную неловкость и беспокойство, трудно представить лучшее решение, чем один или два бокала вина в сочетании с едой. Выпивка в конце рабочего дня или в начале выходных, которую исследователи зависимостей Кристиан Мюллер и Гунтер Шуманн сухо именуют «"плановым" и зависящим от времени… переходом от профессиональной микросреды к частной»{403}, помогает одиноким людям познакомиться с потенциальными партнерами и устойчивым парам перескочить из целенаправленного, «волчьего», способа существования в расслабленную, «лабрадорскую», близость. Поэтому шампанское или вино ассоциируется с романтическими событиями, скажем свадьбой и Днем святого Валентина. По какой-то причине ко мне еще в детстве, а оно проходило в Южном Джерси, прицепился образ из слащавой телевизионной рекламы, предлагающей романтический отдых в горах Поконо в Пенсильвании, с неизбежными громадными джакузи в форме сердца, шампанским в ведерке со льдом и двумя бокалами. Банальное, но точное изображение эффективной культурной технологии.
Возвращаясь к рис. 4.3, стоит также отметить, что герои фотопроекта Альберти приезжали в его студию не на свидание вслепую. Они все были друзьями и коллегами. Это подчеркивает тот факт, что приподнятое настроение и когнитивная близорукость могут быть инструментами усиления любой близости, не только между действующими или потенциальными сексуальными партнерами. У моего любимого китайского поэта Тао Юаньмина есть строчка о встрече с дорогим другом после долгой разлуки: «Не говоря ни слова, наши сердца опьянели, и не от того, что разделили чашу вина». Майкл Ин пишет: «По мнению Тао, дружба опьяняет и настоящие друзья понимают друг друга без слов. Дружба, как [вино], отменяет личностные и временны́е ограничения. Она побуждает нас забыть себя, растворяясь в другом, и обостряет осознание этой иной, более общественной личности»{404}. Хотя сам Тао приписывает свое опьянение дружбе, а не вину, важно понимать, что сказанное в данном случае – это явно поэтический прием, привлекающий наше внимание к веществу, ставшему помощником в этом единении сердец.
Во всем мире участники исследований, отвечая на вопрос о причинах употребления ими спиртного, ставят в начало своего списка «улучшение социального взаимодействия»{405}. Благодаря сочетанию всплеска дофамина и когнитивной близорукости алкоголь ослабляет барьеры и социальную тревожность. Это усиливает не только разговорчивость, но и склонность говорить о сокровенном или интимном{406}. На фото 1 герои фотосессий Альберти жалуются на дорожное движение или рассказывают, как прошел рабочий день; на фото 4 они уже делятся тайными надеждами и устремлениями, сокрушаются о распавшихся отношениях или заигрывают друг с другом.
Судя по результатам некоторых исследований, использование алкоголя как инструмента может быть особенно полезно интровертам или социофобам, которые применяют спиртное стратегически для достижения «самопроизвольного ограниченного во времени изменения своей личности»{407} и превращают себя в экстравертов на достаточный период, чтобы пережить коктейльную вечеринку или званый обед{408}. (Возможно, читатели-интроверты узнают эту специфическую хитрость.) Алкоголь еще и способствует распознаванию положительных эмоций, выраженных в мимике, и усиливает эмпатию, причем этот эффект более заметен у людей сдержанных или малоэмпатичных{409}. Масштабные эпидемиологические исследования свидетельствуют, что умеренное потребление алкоголя, в отличие как от полной трезвости, так и от пьянства, связано с более крепкой дружбой и большей поддержкой в семье{410}. Таким образом, социальная смазка, создаваемая спиртным, играет решающую роль, помогая эгоистичным приматам не только решать дилеммы сотрудничества и эффективно осуществлять инновации, но и строить и поддерживать близкие отношения друг с другом.
Коллективная приподнятость: Шоты с текилой и Burning Man
До сих пор мы рассматривали социальные последствия содержания алкоголя в крови около 0,8‰ – как после пары стаканов пива или бокалов вина, неторопливо выпитых с какой-нибудь закуской. Однако что происходит, когда появляется бутылка текилы? С превышением уровня 0,8–1,0‰ социальный ландшафт становится неустойчивым, но есть данные, что в некоторых случаях общественно полезным может быть и этот перебор, во всяком случае, если он случается изредка и в подходящее время.
Например, немного найдется организаций, менее ориентированных на результат, чем спецподразделения ВМС США. Поэтому стоит отметить, что командиры «морских котиков» считают полезным в редких случаях включать в тренировочный процесс большие количества алкоголя для укрепления командного духа своих подчиненных. Как пишут в своей книге «Похищая огонь» (Stealing Fire)[32] Джейми Уил и Стивен Котлер, создатель отряда «морских котиков» Ричард Марсинко снимает напряжение, накопившееся в ходе изнурительных тренировок в учебном лагере, «проверенным временем методом единения – пьянкой». Авторы отмечают: «Перед отбытием к месту дислокации он вел свою команду в местный бар в Вирджиния-Бич надраться напоследок. Если между бойцами еще оставались какие-то подавляемые трения, то после нескольких рюмок они неизбежно проявлялись. Хотя наутро люди маялись головной болью, теперь они были искренни друг с другом и готовы функционировать как единое целое»{411}. Убежденность, что полезно время от времени «надраться», перекликается с данными исследования студентов колледжа: те из них, кто иногда напивается в стельку, имеют более крепкие социальные узы, если судить по большей близости и откровенности с друзьями и возлюбленными, чем студенты, либо пьющие умеренно, либо постоянно перебирающие. По замечанию авторов: «Похоже, данные результаты хорошо описываются наблюдением Дизраэли – „даже в избытке есть своя умеренность“»{412}.
Пожалуй, самая масштабная пьянка, которую только можно себе представить, – это ежегодный фестиваль Burning Man, проходящий в течение целой недели в пустыне Блэк-Рок в западной Неваде. Для современного человека Burning Man – наверное, наибольшее приближение к дионисийским оргиям, волнующее и клокочущее смешение жары и пыли, искусства и секса, музыки и танца, причудливых транспортных средств и немыслимых нарядов, общественной активности и экспериментов с совместным проживанием, и все это питается ошеломляющими количествами алкоголя, психоделиков и стимуляторов и обостряется отчаянным недосыпом. По замечанию социолога Фреда Тернера, поездка на Burning Man стала чем-то вроде ритуала посвящения для работников высокотехнологических компаний Кремниевой долины. В 1999 г. основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин разместили логотип Burning Man на домашней странице Google, желая сообщить миру, что едут на фестиваль (как и многие их сотрудники), и говорят даже, что генерального директора Эрика Шмидта наняли потому, что он тоже «зажигал»[33]. Коллективное переживание ярчайших впечатлений и физического дискомфорта на Burning Man считают в Кремниевой долине способом достижения внутренней целостности и культуры. По словам Тернера:
Ларри Харви [один из организаторов первого фестиваля Burning Man в Сан-Франциско] объяснял, что мир за пределами Блэк-Рок-Сити «основывается на разделении людей для того, чтобы что-то им продать». По его словам, участникам Burning Man предстоит столкнуться с «непосредственностью» искусства, а через нее и с экстатическим переживанием общности. Он был убежден, что в этом отношении Burning Man подарит своим участникам чувство «приподнятости», которое, как давным-давно утверждал Дюркгейм, лежит в основе религиозного чувства. Собранные в пустыне, участники фестиваля могут испытать электризующее ощущение личного и коллективного перерождения{413}.
Некоторые компании даже попытались создать уменьшенные версии Burning Man на своих выездных семинарах в стремлении к тому же чувству «группового потока». «Гендиректор одной маленькой [технологичной] компании, – сообщает Эмма Хоган, – рассказывает, как однажды на выездном мероприятии все сотрудники его компании употребили волшебные грибы. Это позволило им „свалить барьеры, обычно имеющиеся в офисе“, и сблизиться „сердцем к сердцу“, помогло создать „культуру“ компании»{414}.
Разумеется, потребность в экстатическом опыте и групповых узах выходит далеко за пределы делового мира. Замечание Ларри Харви о предназначении современного общества для «разделения людей, чтобы им что-то продавать», перекликается с едким утверждением писательницы Барбары Эренрайх, что миссионеры, которых направляли в Южную Африку, сознательно сосредоточивались на борьбе с традиционными танцами с тем, чтобы «ослабить братственные отношения между членами общины». Целью миссионеров было, по ее саркастическому наблюдению, «впустить свежее, бодрящее дыхание здоровой индивидуалистической конкуренции»{415}. Как мы отмечали, многие ученые, занимающиеся ритуалом и религией, подчеркивают роль «техник экстаза» (Мирча Элиаде) в объединении индивидов или описывают групповой танец как «биотехнологию формирования группы» (Робин Данбар). Как указывает Эренрайх, танцующая группа – одна из древнейших сцен, главным участником которой является человек, в доисторическом искусстве всего мира, что удивительно, если учесть тот факт, что экстатический танец – просто бессмысленная трата энергии по сравнению с такими практическими и жизненно важными занятиями, как охота, собирательство, приготовление пищи или изготовление одежды{416}. Для того чтобы так долго оставаться универсальной и фундаментальной человеческой практикой, он должен окупаться с точки зрения эволюции.
Отчасти подобная эволюционная выгода связана с психическим здоровьем, имеющейся у нас потребностью «отдохнуть от себя», о которой мы поговорим в следующем разделе. Очевидно, однако, что важная функция «танцев на улице» – это создание групповой идентичности, столь же важной, как вода и пища, для нашего сверхсоциального и уязвимого биологического вида. Как отметил психолог Джонатан Хайдт и его коллеги, синхронность и ритмичность групповых движений укрепляют чувство принадлежности к «коллективному разуму», в котором мы, странные приматы, стали отчаянно нуждаться. Жажда экстатического опыта возникла и сохранилась, поскольку была для людей адаптивной: танцевавшие вместе работали и сражались тоже вместе, учились доверять другим и не обманывать чужое доверие{417}. Действительно, в промышленно развитых странах современные институции и требования закона по большей части заменили религиозный ритуал и экстатические узы как культурные технологии обеспечения кооперации. Однако это относительно недавнее изменение не способно мгновенно вычеркнуть настолько глубокое, фундаментальное стремление из нашей системы мотивации. Люди голосуют и платят налоги, но по-прежнему хотят танцевать.
Нужно ли нам быть пьяными, чтобы танцевать? Классические труды по антропологии ритуала и религии обычно не придают должного значения химическому одурманиванию. Например, Эмиль Дюргкейм в своем знаменитом описании коллективной приподнятости открывает список действий, ведущих к экстатическому переживанию, с «криков, песен, музыки, хаотических движений и танцев». Лишь в конце он все же добавляет «поиск средств, повышающих уровень жизненной энергии и т. д.»{418}. Это на удивление робкая и туманная отсылка, предположительно к алкоголю и другим интоксикантам. В своем эпохальном (и колоссальном) труде «Роль ритуала и религии в создании человечества» (Ritual and Religion in the Making of Humanity) Рой Раппапорт лишь несколько раз вскользь упоминает «употребление наркотиков», обычно в конце длинного списка других, по-видимому, более важных признаков ритуала, таких как «замедленный… темп, унисон, плотность символических, знаковых и индексальных представлений, загрузка органов чувств, странности происходящего… или боль»{419}. Примечательное нежелание антропологов и историков религии обратить внимание на употребление опьяняющих веществ мешает оценить его важность для группового экстаза. В этом отношении было бы полезно изучить современные сборища с целью разделить относительную меру влияния различных методов, тем более исследователям трудно получить разрешение на то, чтобы напоить испытуемых допьяна в лаборатории или хорошенько загрузить их ЛСД.
Если взглянуть на составленные Дюркгеймом или Раппапортом списки способов достижения экстатического единства, возникает впечатление, что они очень неплохо описывают не только Burning Man, но и любое другое групповое мероприятие, периодически происходящее в любом уголке мира, в том числе музыкальные фестивали, современные шаманские собрания и рейвы. Хотя применение психотропных веществ считается обязательной частью мероприятий, вопрос о том, в какой степени наркотики как таковые объясняют возникновение приподнятости, по Дюркгейму, и групповых уз, остается открытым. Недавнее исследование многодневных массовых мероприятий в США и Великобритании, а именно фестивалей и концертов под открытым небом, на которых соединяются музыка, танец, синхронность и много наркотиков, является первым шагом к обнаружению этих факторов. Исследователи объехали эти мероприятия и опросили свыше 1200 зрителей, задавая вопросы о характере и качестве их опыта, а также об употреблении психотропных веществ в последнее время. Оказалось, что употребление наркотиков, особенно психоделиков и бензодиазепинов, в частности валиума, коррелирует со следующими факторами: на таких мероприятиях царит хорошее настроение, люди активно взаимодействуют друг с другом, во многом меняют свое восприятие{420}. Танцевать и слушать музыку – дело, конечно, хорошее, но именно наркотики ускорили трансформацию восприятия и сближение между участниками. Таким образом, это исследование предварительно доказывает, что психотропные вещества играют важнейшую и слишком часто замалчиваемую роль в удовлетворении базовой потребности человека в экстазе.
В вышеупомянутых международных исследованиях употребления алкоголя социальная активизация оказалась самым часто упоминаемым мотивом для того, чтобы выпить. Однако на втором месте вплотную шел стимул, который исследователи весьма неопределенно обозначили как «самоподкрепление (внутренние положительные эмоции)», иными словами, получение удовольствия{421}. В свете этого давайте завершим анализ роли опьянения в современной жизни рассмотрением двух фундаментальных благ, обычно маргинализируемых в пуританском научном и общественном дискурсе: экстаза и удовольствия.
Экстаз: Отдых от самого себя
Разумный человек обычно пьет.
Бóльшая часть этой книги посвящена значению умеренной степени опьянения для индивида и общества. Однако, по замечанию писателя Стюарта Уолтона, «умеренность в действительности не является идеалом, которому отводится много места в сфере опьянения. По сути, опьянение само по себе есть возможность временного бегства от умеренности, заложницей которой неизбежно является вся остальная жизнь». Это перекликается с переживаниями великого защитника дионисийского начала от аполлонического контроля Фридриха Ницше{423}, отмечавшего, что дионисийские
Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует примирение со своим блудным сыном, человеком… Теперь раб – свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы, установленные между людьми нуждой, произволом и дерзкой модой. Теперь, при благой вести о гармонии миров, каждый чувствует себя не только соединенным, примиренным, сплоченным со своим ближним, но и единым с ним, словно разорвано покрывало Майи и только клочья его еще развеваются перед таинственным Первоединым[34]{424}.
Для служителя Диониса с его жизнеутверждающим настроем сладострастие – «невинно и свободно для свободных сердец, сад счастья на земле, праздничное изобилие и дар будущего от избытка его», «великое сердечное подкрепление, вино из всех вин, благоговейно сбереженное»{425}.
Другой красноречивый поборник пьяного экстатического единения со Вселенной – китайский поэт Лю Лин (221–300 гг. до н. э.). Лю имел дурную славу пропойцы, который плевать хотел на умеренность в любых видах. Говорят, во время одного из запоев он предстал обнаженным в выходящих на улицу окнах своей комнаты, навлекая на себя упреки прохожих, и будто бы кричал им: «Я небо и землю почитаю для себя за крышу и стены, а дом да комнаты – за исподнее свое. Пристало ли господам заглядывать ко мне в подштанники?»[35],{426} Он разработал эту тему в своем знаменитом стихотворении «Во славу силы вина»:
Жил когда-то великий муж.
Для него небо и земля вмещались в один день,
Бесчисленные эпохи пролетали как мгновение.
Солнце и Луна служили ему дверью и окном…
Счастье его было беспредельно.
В иное время он бывал пьян,
А в другое трезвел.
Он вслушивался так прилежно, что не мог различить звук грома,
Всматривался так пристально, что не мог разглядеть громаду горы Тай.
Не замечал он ни стужи, ни зноя, терзающих его кожу,
Не чувствовал ни тени интереса или желания.
Он смотрел себе под ноги на изобилие бесчисленных вещей,
Подобное ряске, колышущейся на реках Дзянь и Хан{427}.
По наблюдению Майкла Ина, у древнекитайских поэтов и писателей вино, употребляемое в подобном избытке, является «священным напитком, дарующим бессмертие и святость тому, кто пьет его», уничтожая оковы индивидуального «я» и делая возможным единение со Вселенной в целом{428}.
Нам незачем разделять эти утонченные метафизические устремления, чтобы понять секрет притягательности экстатического опьянения. Потребность в экстазе, как и желание играть, является для человека базовой, и представляется, что есть она и у других биологических видов. Многие животные играют, и имеются наблюдения за большим числом животных, буквально помешанных на наркотиках, – от дельфинов, кайфующих от токсина рыбы-фугу, до лемуров, одурманивающихся ядовитыми сороконожками{429}. Психотропные вещества используются в животном мире повсеместно, что привело психолога Рональда Сигела к утверждению: опьянение – четвертый мотиватор после пищи, секса и сна{430}.
Однако люди нуждаются в экстазе больше любых других животных. Мы подвержены болезни, которую, насколько нам известно, не разделяем ни с одним другим видом, – самосознанию. Размышляя о сизифовом характере человеческого существования, Альбер Камю однажды заметил: «Если бы в животном мире я был кошкой, эта жизнь имела бы смысл или, скорее, эта проблема не возникла бы, поскольку я принадлежал бы этому миру. Я был бы самим этим миром, которому сейчас противопоставлен всей своей осознанностью»{431}. Одна из главных функций алкоголя и других одурманивающих веществ – хотя бы временно уничтожить то, что социальный психолог Марк Лири назвал «проклятием самости», нашего целеустремленного, подверженного тревожности внутреннего комментатора, вечно препятствующего способности просто
В книге «Танцуя на улицах» (Dancing in the Streets) Барбара Эренрайх утверждает, что коллективные экстатические ритуалы традиционно играли роль регулярного впрыскивания доз жизненно важного дионисийского элемента в повседневную жизнь людей. От древнегреческих дионисийских празднеств до карнавалов средневековой Европы и собраний «возрожденцев» в ранней американской истории они создавали пороговое пространство, в котором люди могли достичь определенного уровня экстаза, не сравнимого с ежедневной рутиной, далеко выходящего за пределы обыденной социальности паба или симпосия. Как мы убедились, подобные пространства до сих пор существуют в виде таких фестивалей, как Burning Man, или современных карнавалов наподобие новоорлеанского Марди Гра. В менее формальном виде они также сохранились как рейвы во всех их разновидностях, например, таких как современный австралийский doof[36], который проводится под открытым небом в дикой местности и включает длительные безумные танцы, вводящую в транс музыку и щедрые дозы алкоголя, ЛСД и экстази.
Психоделики, зачастую основной наркотик на подобных сборищах, способны вызвать очень мощное состояние блаженства и восторга. Чаще всего описания чужих трипов так же скучны и невыразительны, как и рассказы людей о своих снах (или двадцатистраничный трактат на тему «Истина – это синий цвет»). Имеется, однако, несколько рассказов от первого лица, авторам которых удалось отчасти передать – насколько это по силам такому слабому посреднику, как слова в нашей речи, – магию психоделического опыта. Александр Шульгин, первопроходец в области исследования синтетических психотропных наркотиков, следующим образом описывает пережитое после приема 120 мг чистого экстази:
Мне хотелось вернуться, но я знал, что возврата нет. Затем страх стал меня покидать, и я смог двинуться вперед крохотными шажочками, словно впервые после того, как родился заново. Поленница дров прекрасна, большей радости и красоты я бы не выдержал. Я боюсь обернуться и увидеть перед собой горы – из опасения, что это меня сокрушит. Однако я смотрю, и вид ошеломляет меня. Каждому необходимо испытать подобное глубочайшее состояние. Я чувствую полное умиротворение. Всю свою жизнь я шел к этому моменту и чувствую, что теперь дома. Все сложилось{434}.
В отличие от моего злосчастного эссе о синем цвете, с треском провалившего миссию совершить революцию в интеллектуальном ландшафте современной западной философии, озарения, почерпнутые из вызванного химическими веществами экстатического состояния, могут оказывать постоянное влияние на повседневную жизнь. Например, имеются убедительные данные о долгосрочных благоприятных последствиях психоделического опыта для психического здоровья. Начиная со знаменитого эксперимента в Страстную неделю, когда группе убежденных пуритан, студентов школы богословия, «сотрясли мозги» дозой в 30 г чистого псилоцибина и затем наблюдали за ними в течение 25 лет, растущий массив данных свидетельствует, что даже единичный интенсивный опыт вызванного веществами экстаза может быть полезным в долгосрочной перспективе, поскольку снижает депрессию и повышает открытость к новому, настроение, эстетическое восприятие мира, сострадание и склонность к альтруистическим поступкам{435}. В одном исследовании сообщалось, что 67 % испытуемых, принявших дозу очищенного псилоцибина, считали это самым важным опытом своей жизни или одним из пяти важнейших переживаний, зачастую наравне с рождением первенца или смертью родителя{436}.
Подобные исследования, а также почтенные шаманские практики вдохновили на современное использование таких традиционных психоделиков, как аяуаска, псилоцибин и мескалин, в лечении зависимостей, обсессивно-компульсивного расстройства, тяжелой депрессии и страха смерти{437}. Этот возродившийся интерес к традиционным методам целительства может отчасти производить раздражающее впечатление – как модное поветрие или упрощенчество. У нас и без того в избытке искателей индивидуального духовного опыта, которые, заявляясь в Амазонию, донимают местных жителей и уговаривают шамана продать им немного аяуаски. Теперь же появились и компании, предлагающие «психоделический туризм»{438}. Массовые, и в особенности лонгитюдные, данные об эффективности такого лечения еще собираются, но как минимум одно исследование применения аяуаски в борьбе с зависимостью обнаружило важные положительные эффекты. В нем, однако, подчеркивается, что полная эффективность достигается, если употребление подобных средств включено в традиционную ритуальную и символическую схему{439}. Это имеет смысл в свете эмпирических данных из научной литературы, а также прикладного знания опытных пользователей, указывающего на то, что концептуальное обрамление («установка») и непосредственное окружение («антураж») очень важны для формирования содержания и эмоциональной валентности психоделического трипа.
В 1960-х гг. антрополог Дуглас Шэрон исследовал перуанские ритуальные практики употребления мескалина под руководством местного
Подсознание – это высшая составляющая (человека)… что-то вроде мешка, где индивидуум хранит все свои воспоминания, все оценки… Нужно стараться… заставить индивидуума «выпрыгнуть» из своего сознания. Это главная задача
Заставить больного «выпрыгнуть» из своего сознательного разума – так можно описать результат отключения префронтальной коры. Подобно крысам в экспериментах с перенаселенными клетками, люди в условиях цивилизации живут вплотную друг к другу, постоянно находятся бок о бок с незнакомцами, что фундаментально противоречит нашей обезьяньей натуре. Мы откладываем удовольствие, идем на сложные неоптимальные компромиссы, целый день посвящаем неинтересной работе и терпим скуку мероприятий. Мы особенно нуждаемся в том, чтобы наше подсознание «раскрывалось как цветок» хотя бы время от времени.
Что-то утрачено в мире, где никогда не предоставляется возможности для хотя бы временного растворения самости. Традиционные практики целительства на основе психоделиков служили одним из инструментов для достижения этой цели. Как утверждает Эренрайх, другим инструментом были периодические праздники и карнавалы. В своей книге она выражает беспокойство из-за того, что под пагубным влиянием Аполлона эти возможности как индивидуальной, так и групповой экстатической радости выдавливаются из нашей жизни во имя эффективности, здоровья или нравственности. Мрачный волк прекрасно справился с задачей приструнить лабрадора. Этому мнению вторят люди, обратившие внимание на то, что в религиозной жизни в последние пару столетий наблюдалось постепенное замещение коллективного единения пассивным, изоляционистским индивидуализмом. Вот как Стюарт Уолтон описывает эпоху поствоздержания:
Посиживать вечерком, размышляя о Библии, стругая деревяшку или прядя шерсть для вязания, – это стало более предпочтительным по сравнению с совместным распитием спиртного. Таким образом, кампании против опьянения привели к атомизации индивидов, что усилило многие способы проведения массового досуга в двадцатом столетии, побуждая людей собираться лишь затем, чтобы в навязанной пассивности глазеть на какое-то развлекательное зрелище, будь то кинотеатр, концертный зал, футбольный стадион или виртуальная реальность, тогда как опьянение объединяло их в собраниях, проникнутых взаимодействием и динамикой{441}.
Если раньше мы периодически собирались вместе на массовых экстатических празднествах или хотя бы регулярно сходились в пабах для расслабленного общения и неформальной игры, нормы современной жизни прискорбно часто направляют наше ограниченное свободное время на одинокие домашние занятия вроде просмотра телевидения и видеоигр. Появление интернета лишь усугубило эту ситуацию, поскольку зависимость от социальных сетей и безостановочный поток электронных писем и текстовых сообщений заставляют нас пролеживать бока на диване, прилипнув к экранам наших гаджетов.
На мой взгляд, притягательность дикости и святости, буря экстатического возбуждения и энергии лучше всего переданы в поэме «Кубла-хан, или Видение во сне» Кольриджа:
И крик пронесся б, как гроза:
Сюда, скорей сюда, глядите,
О, как горят его глаза!
Пред песнопевцем взор склоните,
И этой грезы слыша звон,
Сомкнемся тесным хороводом,
Затем что он воскормлен медом
Истинный экстаз имеет весьма мало общего с закоулками пригородов и гостиными, залитыми ровным светом телевизионных экранов или мерцанием небольших смартфонов. Здесь нет места священному трепету или вкушению «млека рая». Об этом остается лишь сожалеть, и не только потому, что «млеко рая» могло бы повысить содержание «хорошего» холестерина в организме или очистить нашу воду. Мы креативные обезьяны, а также культурные и коллективные. Есть также все основания добавить к «трем К» четвертую букву – С: люди – еще и сознающие обезьяны. Обладающее самосознанием существо, отрезанное от единообразного животного потока опыта проклятием своей самости, нуждается в отдыхе. Это подводит нас к последней теме данной главы – защите удовольствия как самоценности.
Это всего лишь рок-н-ролл: Слово в защиту гедонизма
С начала современной эпохи на протяжении большей части XX столетия алкоголь демонизировался как «ядовитый корень» всех зол{443} и отчасти вернул себе признание в качестве утилитарного средства благодаря исследованиям, показавшим, что умеренное потребление – порядка одной-двух доз спиртного в день – может снижать риск развития сердечных заболеваний, диабета и инсульта. Как мы отмечали, однако, на практикующих врачей эти работы особого впечатления не произвели и они всячески противились тому, чтобы рекомендовать понемногу выпивать, как рекомендуют, скажем, регулярно тренироваться. Мощный удар утверждению спиртного как средства укрепления здоровья нанесла опубликованная в 2018 г. в журнале
Как отмечалось ранее, реакция на исследование из
Будучи философом-гедонистом, я целиком и полностью согласен с защитниками рок-н-ролла. Действительно, в нынешнюю эпоху, когда почти действует сухой закон и от разговоров о риске уже тошнит, нам отчаянно нужна ясная позиция по отношению к простой радости – ощущению, что тебе хорошо. Защищая значимость употребления опьяняющих веществ, не стоит упускать из вида один из величайших их вкладов в человеческую жизнь – гедонистическое удовольствие в чистом виде. Стюарт Уолтон в своем блестящем и невозможно смешном культурологическом исследовании опьянения под названием «Не в себе: культурная история интоксикации» (Out of It){444} справедливо замечает: «Рыхлый осадок апологетической, застенчивой, хихикающей эвфемистичности лежит, как на дне бутылки, в основании любого рассмотрения алкоголя как психотропного вещества. Он возник в XIX столетии, и даже революционная либерализация 1960-х гг. не смогла его устранить». Стоит привести более обширный фрагмент его обличительной речи против привкуса викторианского лицемерия, неизбежно ощущаемого в любом разговоре о спиртном:
Истеричную передовицу в желтой прессе, требующую заставить производителей спиртных напитков оплачивать медицинские расходы больных циррозом печени, можно воспринимать как музыкальное сопровождение новых репрессий. Однако как реагировать на следующее замечание, с которого начинается монументальный труд по истории виноделия одного из самых его утонченных историографов Хью Джонсона: «Не тонкий букет вина и не длительное послевкусие фиалки и малины в первую очередь привлекли внимание наших предков. Боюсь, все дело было в воздействии». Совершенно верно, но к чему это осуждающее бормотание? Чего можно «бояться» в признании того факта, что вино ведет свою родословную от алкоголя, который привлекал наших предков, поскольку первый опыт опьянения не имел аналогов в вещественном мире? И что в первую очередь привлечет завтрашнего ценителя, как не тот факт, что этот будущий ценитель считает употребление вина приятным способом одурманить себя сегодня? Неужели мы не можем говорить это вслух, как взрослые, жизнь которых и без того уже полна чувственного опыта?
Не можем, заключает он. «Сегодня во многих отношениях проще откровенничать о своих сексуальных привычках, чем о предпочитаемых одурманивающих веществах… из-за чего все мы стыдливо теряем дар речи при упоминании этой темы»{445}. Пора нам снова обрести этот дар. Социально приемлемо в сугубо эстетических терминах рассуждать об интересе к первоклассному вину, пиву с микропивоварни или дизайнерскому каннабису, однако нам по-прежнему неудобно говорить о своей потребности в телесном удовольствии как самоцели, а не побочном следствии более респектабельного, абстрактного знаточества. Нужно покончить с этим пережитком.
Люди мастурбируют, любят кайфовать. Нам нужно научиться говорить о кайфе с тем же пониманием и столь же раскованно, что и о мастурбации. Антрополог Дуайт Хит сетует: «Есть принципиальный момент, интересующий меня в связи с большей частью написанного о спиртных напитках, особенно учеными, специалистами из области здравоохранения и другими исследователями: почему почти никто не признает, что огромное большинство выпивающих людей делают это, потому что для них это радостно и приятно»{446}. В своей художественной истории винопития Марти Рот объясняет это странное упущение, которое мы также наблюдали в антропологии и когнитивных исследованиях ритуала, сдвигом в отношении к спиртному, который можно датировать серединой XIX в. Просто однажды нормальная часть полноценной жизни – «вдохновляющая и освобождающая» субстанция, алкоголь, – стала восприниматься исключительно через медицинскую призму зависимости и негативных последствий для здоровья общества. Он цитирует очерк испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета о вакхических сценах в живописи Тициана и Веласкеса:
Когда-то задолго до того, как вино стало административной проблемой, Вакх был богом, а вино почиталось как нечто священное… Однако наше решение – это проявление идиотизма нашей эпохи, ее административной гипертрофии, ее болезненно осторожной поглощенности повседневными пустяками и завтрашними проблемами, полного отсутствия в ней героического духа. Кто ныне обладает достаточно проницательным взглядом, чтобы увидеть за алкоголизмом – горой печатных работ, набитых статистикой, – безыскусный образ вьющихся усиков виноградной лозы и обширных виноградников, пронизанных золотыми стрелами солнца{447}.
Есть очевидная ирония в том, что эта книга, защищающая власть Диониса, по большей части делает это методами Аполлона, скучного бога «административной гипертрофии». Огромную часть нашего обсуждения мы посвятили практической пользе и способам применения алкоголя и других психотропных веществ. Важно не забывать более глубокий смысл простых, но впечатляющих образов, таких как сцена «Вакханалии» (между 1523 и 1526 гг.) Тициана, украсившая обложку этой книги. Так, Стюарт Уолтон сетует по поводу буксующих дебатов вокруг таких вопросов, как польза вина для здоровья:
При этом неизменно игнорируется, что опьянение не нуждается в иных оправданиях, кроме самого себя. Мы переоцениваем разрушительные последствия, которые употребление спиртного в совокупности может иметь для нашей жизни, в той же мере, в какой можем находить приятно успокаивающей, но не более того информацию о том, что спирт выводит из организма холестерин низкой плотности. Какие бы еще физиологические процессы ни протекали, когда мы выпиваем, симптомы интоксикации, испытываемые нашим мозгом, и удовольствие, удовлетворение и облегчение, вызванные этими процессами, – вот причины, ради которых мы в принципе шарили в ящике стола в поисках штопора{448}.
Впрочем, болезненная осторожность и аллергия на удовольствия – бедствия, свойственные не только современной эпохе. Аполлон сопровождал нас всегда. Опасность утраты верности Дионису из-за чрезмерного аполлонического функционализма прекрасно продемонстрирована в анализе фрагмента греческого текста начала новой эры{449}, выполненном философом Яном Сайфом. В тексте описывается поведение добродетельного мужа, предпочитающего «предаваться благородным занятиям и изучению прекрасных/благородных предметов». В силу своей общественной природы добродетельный муж «также вступает в брак, зачинает детей, участвует в гражданской жизни, испытывает романтическую любовь (
Применительно к этому фрагменту это указание на то, что данная деятельность выбирается не потому, что добродетельный муж находит ее притягательной саму по себе, но в силу обстоятельств или определенной гипотетической необходимости. В данном конкретном случае добродетельные люди участвуют в возлияниях не потому, что их привлекает опьянение, а по той причине, что выпивка сопутствует чему-то другому, что для них важно, а именно некоторым желательным социальным занятиям, предполагающим обильные возлияния. Тем не менее добродетельные люди предаются им не ради опьянения, а ради участия в общественной жизни, реализуя, таким образом, свою социальную природу{450}.
Можно лишь приветствовать такое отношение. По большей части эта книга посвящена именно этой задаче – раскрытию функциональной роли алкоголя в культурной жизни человека. Мы, представители странного, печального рода человекообразных обезьян, пытающиеся проложить свой путь в обществах таких масштабов, к которым генетически не приспособлены. Открытие жидкого нейротоксина, который усиливает креативность, связывает нас друг с другом посредством культуры и превращает нас в коллективистов, испытывающих взаимное доверие, стало решающим моментом нашей эволюции, и нам необходимо разобраться в том, как опьяняющие вещества воздействуют на нас сегодня. Однако не следует упускать из вида, что выпивка, косяк или временами грибной трип дарят утробную, анахроническую
Время напиться
Сэр Дэвид Шпигельхалтер, профессор общественного понимания риска, занимающий кафедру имени Уинтона Кембриджского университета, оспорил выводы авторов статьи, опубликованной в
Отличный пример тонкого английского юмора! Можно, впрочем, сослаться и на то, что власти не рекомендуют запрещать людям садиться за руль, поскольку в вождении автомобилей имеются очевидные преимущества, которые можно сопоставить со столь же очевидными издержками. Жизнь неизбежна, на чем нерушимо стоят The Rolling Stones. Но алкоголь беззащитен против действий бюрократов, врачей и властей, формирующих официальную политику. В значительной мере так сложилось потому, что мы не смогли вскрыть эволюционные обоснования его роли как царя психотропных веществ и осознать пользу, которую он продолжает приносить человеку и обществу. К сожалению, удовольствие само по себе редко считается достаточным обоснованием для опьянения.
Психологи Кристиан Мюллер и Гюнтер Шуман привели два важных аргумента в своей обзорной статье об «инструментализации интоксикантов», или рациональном в стратегических целях использовании психотропных веществ для достижения конкретных желаемых результатов{452}. Во-первых, несмотря на обоснованные тревоги по поводу алкоголизма и наркозависимости, подавляющее большинство людей, употребляющих психоактивные вещества, во всем мире и во всех возрастных группах не имеют зависимости и риск возникновения у них зависимости очень мал{453}. Большинство людей используют одурманивающие вещества всего лишь как инструмент для получения желаемых краткосрочных психологических сдвигов, то есть примерно так же, как пьют кофе, чтобы проснуться и сосредоточиться, или смотрят вечером глупое телешоу, что сбросить напряжение после тяжелого трудового дня. Авторы далее утверждают, что в современных индустриальных обществах имеют место намного бóльшие плотность и многообразие социальных «микросред», к которым людям постоянно приходится адаптироваться, чем в традиционных аграрных или доаграрных обществах. Мы работаем из дома, сотрудничаем через интернет, пользуемся соцсетями за едой и в приемной, втискиваем тренировку или с трудом выделенное время на общение с детьми между телеконференцией и групповым брейнстормингом. Следовательно, психоактивные вещества – не только чистые стимуляторы, такие как кофе и никотин, но и одурманивающие, вроде алкоголя и каннабиса, – могут быть для нас сегодня еще более важными, чем были раньше. Опьяняющие вещества, возможно, завлекли древних охотников и собирателей в земледельческую жизнь, а затем стали важнейшим средством, позволившим к ней адаптироваться. Несмотря на другие средства, которые сегодня есть у нас, мы, потомки этих первых обезьян, ставших домашними, возможно, как никогда нуждаемся в этой химической поддержке.
Могу предположить, что одной из причин, почему нам сложно оценить пользу от применения психотропных веществ, является ложный, но глубоко укоренившийся дуализм ума и тела, влияющий на наши суждения. Нас нисколько не смущает, что люди меняют свое настроение просмотром телевизионной ерунды или пробежкой, но нам становится не по себе, если их обходные пути к собственному психическому состоянию включают штопор и охлажденную бутылку шардоне. Человек, медитирующий в течение часа и достигающий снижения стресса на
Предубеждение против химической интоксикации глубоко укоренено не только в нашем массовом сознании, но и в научном подходе к религии и ритуалу. Мы уже отмечали, что подавляющее большинство работ о единении в ритуале и коллективной приподнятости посвящено исключительно полезным танцам и пению, но они хранят удивительное, можно сказать пуританское, молчание о столь же важных возлиянии, курении и поглощении пищи. Мирча Элиаде в своем эпохальном сравнительном исследовании шаманизма вынес свой знаменитый приговор шаманскому опыту, вызванному наркотиками: «механический и порочный метод воспроизведения "экстаза"», «вульгарная замена "чистого" транса»{454}. Аналогично упоминания об одурманивании химическими веществами в поэзии и литературе часто затушевывают, заменяя просто метафорами. Марти Рот язвительно подмечает: «В комментариях к персидской поэзии опьянение испаряется, превращенное в аллегорию, становясь религиозным экстазом прежде, чем коснется губ»{455}.
В этом контексте защита Олдосом Хаксли вызванного веществами духовного опыта будет нам очень кстати и, возможно, посодействует лучшему пониманию этого вопроса:
Те, кого шокирует мысль, что таблетка может способствовать получению подлинного религиозного опыта, должны помнить: все стандартные способы умерщвления плоти – посты, добровольное лишение себя сна и самоистязание, – применяемые аскетами каждой религии ради приобретения заслуг, являются так же, как и изменяющие сознание наркотики, мощными средствами изменения биохимии организма в целом и нервной системы в частности{456}.
Бог [можно было бы настаивать] – это дух, и почитать его нужно в духе. Следовательно, опыт, обусловленный химическими веществами, не может быть переживанием божественного. Однако так или иначе
Совершенно верно! Следует признать, что весь наш опыт обусловлен воздействием химических веществ, и, возможно, мы станем меньше кичиться, что посвятили вечер медитации или молитве, а не потягиванию вина в компании друзей или под сенью прекрасного сада. Лишь глубоко укоренившийся, вследствие этого обычно невидимый, дуализм ума и тела заставляет нас столь последовательно и необоснованно принижать роль химического опьянения в любом представлении о хорошей жизни.
Тао Юаньмин оставил огромное количество выразительных стихотворений о красоте природы, радостях сельской жизни и – что не было случайностью – силе вина. В его цикле стихотворений «Возвращение домой» встречаются эти строки:
Держа детей за руки, я вхожу в дом,
Где кувшин полон вина.
Я наливаю его в чашу;
От взгляда, брошенного на деревья во дворе, мое лицо теплеет{458}.
По замечанию литературоведа Чарльза Квона, вино предстает здесь, как и во всем творчестве Тао Юаньмина, как нечто неотъемлемое от представления о хорошей жизни:
Вино, которым наслаждаются дома, вознаграждая себя радостями семейной жизни и природы, временами в компании собратьев-крестьян, подается к столу вместе с самоотверженным трудом, честно заработанным отдыхом, домашними радостями и добрососедством. Поблескивающее в сумерках в лучах примитивного светильника и просветляющего [чувства естественности] вино выходит далеко за рамки своих материальных свойств; оно примешано к плодотворной жизни самопознания и самодостаточности, к духу сельской простоты жития в экзистенциальном умиротворении{459}.
Представляется интуитивно правильным, применительно как к Древнему Китаю, так и к современному миру, говорить, что вино выходит «далеко за рамки своих материальных свойств», чтобы стать частью плодотворного духовного образа жизни. Полезно, однако, на время отринуть наш внутренний дуализм и увидеть, что и теплая волна, затапливающая нервную систему поэта, когда первые молекулы этанола начинают воздействовать на нейротрансмиттеры в его мозге, и обусловленное культурой ожидание утешения, даруемого долгожданным глотком местного вина, и удовольствие от воссоединения с семьей, соседями и садом – все это попросту разные грани единой реальности. Давайте, как Тао Юаньмин, научимся наслаждаться всеми ими в равной мере.
Поделиться книгой: