Помоги проекту - поделись книгой:
Однако, как было всегда известно плохим танцорам и неуверенным в себе певцам, дать себе волю и прочувствовать музыку намного легче с помощью нескольких бокалов «эликсира храбрости». Поэтому удивительно, как мало внимания антропологическая и научная литература о ритуале и групповом экстазе уделяет роли веществ, изменяющих сознание. Возможно, эта неспособность оценить значение одурманивания химическими веществами отражает пуританский дискомфорт в отношениях с удовольствием, таящийся в глубине социального дискурса. В контексте современной науки важным фактором, безусловно, является практическое соображение: трудно получить согласие официальных инстанций на то, чтобы напоить или одурманить участников исследования. (Разумеется, само это препятствие отражает пуританское отношение рецензионных советов к этому вопросу.) Как бы то ни было, основная масса современных научных трудов о «коллективном возбуждении» или «коллективном разуме» грешит катастрофической неполнотой, демонстрируя поразительное отсутствие интереса к характеру и функции питья, употребляемого между пением и танцами. Тем не менее факт остается фактом: культуры всего мира осознали, что наивысший синергетический эффект возникает, когда психологические эффекты ритма и повторений сочетаются с сильнодействующими наркотиками.
Британский антрополог Робин Данбар – исключение из этого правила. Он и его коллеги считают физиологическое воздействие, в частности алкоголя, принципиально важным компонентом социальных ритуалов. В частности, они называют выделение эндорфина под влиянием спиртного, особенно если распитие сочетается с музыкой, танцем и ритуальными действиями, важнейшим фактором кооперации людей в масштабах, недоступных нашим родичам-обезьянам, в том числе человекообразным. Эндорфины и другие опиоиды естественным образом выделяются в организме большинства млекопитающих при сексуальном контакте, беременности, родах и грудном вскармливании и играют очень важную роль в сохранении устойчивости супружеской пары и прочности уз между матерью и младенцем. Люди, однако, выяснили, что можно выпить вкусную жидкость и расширить область воздействия этого «нейрохимического клея»{301}. Можно предполагать, что повышение уровня серотонина – еще одно следствие употребления алкоголя и других психотропных веществ – также упрочивает эти связи. Повышенный серотонин не только улучшает настроение индивида, но и, как было доказано, сокращает проявления эгоизма в экспериментах с дилеммой заключенного, тогда как истощение серотонина из-за приема блокаторов, в частности триптофана, оказывает противоположное воздействие{302}. Пожалуй, идеальное воплощение эта синергия нашла в современной рейв-культуре, в рамках которой мощный выброс серотонина, вызванный приемом экстази, сочетается с захватывающим повторяющимся битом и синхронностью движений в группе{303}.
Другие психотропные вещества, в частности психоделики, дестабилизируют у человека чувство его собственного «я» еще сильнее, чем спиртное, полностью размывая границу между человеком и остальными. В итоге люди чувствуют более тесную связь друг с другом, групповая идентичность только усиливается{304}. Есть и оборотная сторона: эти вещества надолго вышибают человека из реальности. Поэтому употребление психоделиков в общем и целом ограничивается особым социальным классом, скажем шаманами, либо важными, но относительно нечастыми церемониями. Например, периодическое ритуальное применение пейота в Западной Сьерра-Мадре имеет древние традиции, а его социальная функция со всей очевидностью заключается в том, чтобы совершенно лишить человека его собственного «я», чтобы в конце концов он мог влиться в гармоничную общность. В описании данного региона середины XVI столетия рассказывается об одном из массовых ритуалов употребления пейота: «Они собираются где-то в пустыне, поют всю ночь и весь день. На следующий день снова сходятся вместе. Плачут, очень сильно плачут. Говорят, [это] промывает им глаза; так они очищают свои глаза»{305}. Под кайфом, вызванным мескалином, психоактивным компонентом пейота, вымывается не что иное, как те самые эгоистические побуждения и мелкие обиды, которые не позволяют человекообразным обезьянам с сильно развитой префронтальной корой подчиниться интересам группы.
Такие церемонии до сих пор проводятся в высокогорных пустынях региона. В кульминации одной церемонии, описанной антропологом Питером Фурстом, все присутствующие должны публично признаться во всех сексуальных прегрешениях, совершенных с момента последней исповеди. Это показательно: ревность и конфликты в паре на сексуальной почве – пожалуй, самая мощная из сил, раскалывающих или фрагментирующих группу. Пока каждый называет своих былых любовников в присутствии супругов или нынешних партнеров, «не дозволяется никакого проявления ревности, горя, негодования или гнева; более того, не разрешается даже испытывать эти чувства "в глубине души"». Участники церемонии выходят из нее «очищенными» от прегрешений, ритуально освобожденными от скверны, как это подразумевается при католическом причастии{306}. Это весьма эффективный способ предупредить конфликт прежде, чем он разразится.
Психоделики, употребляемые в такого рода ритуальном контексте, служат настолько мощным средством уничтожения индивидуальных защит и объединения с группой, что церемонии приема пейота распространились и на другие группы американских аборигенов, нуждающиеся в том, чтобы противостоять утрате культурной идентичности. По замечанию Роберта Фуллера, до 1890 г. церемония употребления пейота севернее Рио-Гранде была редкостью. После 1890 г. традиционные племенные культуры, лишенные самобытности и вытесненные в резервации и вследствие этого испытывающие все большее давление, прибегли к разновидности этого ритуала, так называемому Танцу духов, как способу создания новой групповой идентичности{307}. Этот «американизированный» пейотизм остается живой религиозной традицией на юго-западе, отстоявшей у пуританского федерального правительства свое право на ритуальное употребление психотропов.
«Экстаз!» – писал Гордон Уоссон, дилетант-пропагандист употребления грибов, наиболее известный своей теорией, что древневедическая сома изготавливалась из
Подлинный экстаз внушает человеку ужас, поскольку сокрушает границы его «я». Для обезьяны это пугающий и дезориентирующий опыт, а для пчелы или муравья – обычная повседневность. Экстаз, вызываемый психотропными веществами, приводит не столько к физическому или умственному удовольствию, сколько к трансформации, совершенно необходимой для достижения целостности группы. Например, если рассматривать алкоголь как средство нейтрализации вредных барьеров для сотрудничества (лжи, подозрений, лицемерия), то необходимо признать и его положительную роль в создании объединяющих уз, похожих на узы в супружеской паре, между членами группы, когда стимулируется выработка эндорфинов и серотонина. Вызванные химическими веществами экстатические состояния – одновременно и скальпель, обезоруживающий «я», и клей, связывающий подозрительных эгоистичных обезьян в коллективный, обусловленный культурой разум.
Политическая власть и социальная солидарность
Мы уже неоднократно обращались к, возможно, древнейшей в мире колоссальной ритуальной площадке – Гёбекли-Тепе, ее каменным оградам и таинственным монументальным опорным столбам (рис. 3.3).
Рис. 3.3. Изображения из Гёбекли-Тепе (Klaus Schmidt/DAI; Irmgard Wagner/DAI)
Гёбекли-Тепе возвели более 11 000 лет назад охотники-собиратели, это бесспорный факт, поскольку памятник предшествует появлению оседлого земледелия. Поэтому его открытие два десятилетия назад добавило важный фрагмент знаний, опровергающих традиционное представление о том, что некоторые ключевые атрибуты цивилизации – монументальная архитектура, развитая религия на основе ритуала и изготовление спиртных напитков – могли возникнуть только после того, как люди обрели стабильность и доступ к ресурсам благодаря сельскохозяйственной революции. Сторонники теории «пиво раньше хлеба» считают этот археологический памятник с каменными ваннами, способными вместить до 180 л жидкости, разрозненными остатками сосудов для питья и признаками массовых пиршеств с поеданием мяса диких животных иллюстрацией того, что собираться большими группами впервые заставили древних людей именно опьянение и ритуал, тогда как земледелие появилось позже. Показательно, что в Гёбекли-Тепе нет зернохранилищ или других сооружений для хранения запасов пищи. «Производство велось не для последующего хранения, – отмечает археолог Оливер Дитрих и его коллеги, – а для немедленного потребления»{309}. Иными словами, люди толпами собирались в этом месте для недолгих эпического размаха пиров, которые сопровождались баснословными ритуалами{310}, и движущей силой всего этого действа, скорее всего, являлось огромное количество спиртного{311}.
Спиртное имело несколько функций. Притяжение выпивки и еды заставляло охотников-собирателей, обычно разбросанных по большой территории, сходиться издалека, образуя рабочую силу, способную передвигать, высекать и устанавливать колоссальные каменные столбы весом в 16 т. Монументальная архитектура, в свою очередь, должна была придавать организаторам огромный авторитет и власть, а проводимые между этими столбами ритуалы с опьяняющими веществами дарили чувство религиозного и идеологического единства. Периодические празднества со спиртным в главной роли, участники которых затем разбредались в разные стороны до следующей церемонии, служили своего рода клеем, удерживавшим воедино культуру, создавшую Гёбекли-Тепе и другие памятники, в так называемом золотом треугольнике, где зародились земледелие и цивилизация.
Мы видим аналогичную связь между крупномасштабным централизованным производством алкоголя и зарождением политического и идеологического единства в других уголках мира, где независимо друг от друга возникли великие цивилизации. Как мы узнали, правители культур Эрлитоу и Шан в долине Хуанхэ в Китае основывали свою власть на ритуалах с использованием различных видов пива и фруктового вина, а стандартизация и масштабное производство чичи было важнейшим инструментом консолидации империи инков в Андах на Южно-Американском континенте. Как пишет Гай Дьюк:
Политическая функция алкоголя является одновременно практической и символической. Тот, кто контролировал производство пива в Гёбекли-Тепе, управлял и трудовой силой, которая для этого привлекалась, и, без сомнения, получал практический выигрыш от идеологической системы, созданной, укреплявшейся и распространявшейся последующими пьяными религиозными празднествами. Обещанием дать пищу и чичу императоры инков также привлекали огромное количество работников, необходимых для ухода за кукурузными полями и строительства монументальных сооружений. Таким же образом древнекитайские правители опирались на коллективный труд, за который вознаграждали спиртным, о чем свидетельствует это древнее стихотворение из «Книги песен» (Шицзин):
Есть на юге прекрасная рыба,
Эту рыбу ловят мережей…
Есть вино у достойного мужа
Для веселья гостей пригожих[27]{313}.
До сих пор во всем мире наградой за участие в крупных общественных проектах, осуществляемых за счет неоплачиваемого труда, например в строительстве зданий и ремонте каналов или ирригационных систем, служат масштабные пиршества или праздники с обильными возлияниями на средства центральных властей или местных патронов{314}. Пол Даути отмечает, что традиция «праздничного труда» в современном Перу, когда группы добровольцев трудятся под огромное количество спиртного и музыку, остается единственной возможностью выполнить крупные проекты в отсутствии развитой системы официальной заработной платы. В промышленно развитых странах – с профсоюзами, пятидневкой, восьмичасовым рабочим днем, установленным уровнем оплаты труда, обязательным медицинским обслуживанием – употребление спиртного на работе не поощряется. В доисторических обществах добиться выполнения работы можно лишь одним способом – обеспечив возможность пить во время работы.
Обычно лишь местная элита имеет возможность предоставить множеству людей спиртное, а также едой и развлечениями, которые часто сопровождают употребление алкоголя. Таким образом, пьяные празднества служат еще и выражением, символом и способом укрепления социального статуса. Особенно поскольку алкоголь, в отличие от более повседневных продуктов питания, скажем хлеба или риса, является, в сущности, предметом роскоши. Для того чтобы путем брожения превратить зерновые и фрукты в пиво и вино, нужна концентрация богатства, поскольку ферментированные напитки преумножают содержание калорий и витаминов, в то же время сжимая объемные, неконцентрированные биологические ресурсы в компактные, удобные для транспортировки и длительного хранения{315}. Даже сегодня тому, кто выкатит бочку пива на вечеринке студенческого братства, полагается определенный престиж и власть. Это всего лишь слабое, далекое эхо власти, которой пользовались устроители празднеств в Гёбекли-Тепе больше 11 000 лет назад и первые правители культуры Эрлитоу и династии Шан в Китае конца неолита и начала бронзового века, руководившие масштабными ритуалами, где вино лилось рекой.
Следует отметить, что в некоторых регионах Европы периода железного века в могилы женщин, а не мужчин, из числа элиты помещали большие и ценные сосуды для подачи к столу медовухи и вина. Например, в роскошной гробнице знатной женщины, погребенной в Виксе во Франции около 500 г. до н. э., находились экипаж, золотые украшения и другие предметы роскоши, в том числе разнообразные сосуды для подношения вина, завезенные из Греции. Однако самой впечатляющей находкой оказался колоссальный кратер, или бронзовая чаша для вина, больше 1,5 м высотой, вмещающий 1350 л жидкости, судя по всему, изготовленный в греческом Коринфе около 600 г. до н. э. и доставленный в Викс по частям. Такой массивный и ценный предмет, экзотическая редкость, привезенная издалека ценой огромных затрат, должна была служить впечатляющим символом власти и, вероятно, играла важную роль в официальных ритуальных церемониях. Майкл Энрайт предполагает, что подобные погребения отражают религиозную систему, где именно женщины контролировали доступ к алкоголю, – возможно, в качестве жриц, обязанностью которых было объединять местных мужчин в крепко спаянные боевые подразделения{316}.
В традиционных обществах церемониальное употребление алкоголя предполагает также сложный протокол и пышное зрелище, призванные подчеркнуть социальный статус и иерархию{317}. Повсюду, от Древнего Шумера до Древнего Китая, церемониальные возлияния были сильно ритуализованы и находились под жестким контролем правителей и профессионалов из сферы религии, причем акцент делался на подчеркивании статуса и положения. В большинстве африканских обществ доступом к спиртному традиционно управляет элита, в ограниченном круге которой оно зачастую и употребляется. Исключения делаются для отдельных публичных ритуалов, во время которых спиртным делятся с простолюдинами, однако так, чтобы подчеркнуть особый статус и престиж правителей{318}. Например, знать обычно пьет первой, причем отборное пиво или вино, после чего приступает к раздаче спиртного народным массам, которой руководят представители элиты. Даже в более равноправных обществах производство опьяняющих веществ, например пальмового вина, придает высокий статус человеку, который его делает или покупает. Спиртным активно делятся на коллективных празднествах, но способы этого подношения позволяют хозяину продемонстрировать свои узы с теми, кому он подносит вино, и уважение к ним, а характер ритуала возвеличивает хозяина и усиливает социальные различия в местном сообществе{319}. Другие опьяняющие напитки, например кава, употребляются так же. Например, в ходе традиционной церемонии питья кавы на островах Фиджи мужчины (только мужчинам дозволено участвовать в ней) рассаживаются в круг в строгом соответствии со своим статусом и пьют, соблюдая определенную очередность и держа свою чашу так, чтобы она «смотрела» на вождя, сидящего в самой верхней точке – на «вершине» – ритуального пространства{320}. Встроив употребление одурманивающих веществ в ритуальный контекст, культуры не только объединяют людей, но и ясно показывают место каждого в мироустройстве.
Культурный групповой отбор
Во многих работах антропологов об алкоголе внимание акцентируется на символической и политической власти, обеспечиваемой контролем над его производством и распределением, а также чрезвычайно ритуализованных способах его употребления. Безусловно, важно понимать, что спиртное – не просто психоактивное вещество, но и носитель культурного смысла. Однако очевидно, что источник культурного смысла, связанного с опьянением, находится в его физиологическом воздействии. Нельзя не заметить подозрительного отсутствия культур, основанных на кимчи или йогурте. Погребенный вместе со жрицей в Виксе бронзовый сосуд вместимостью 1350 л предназначался для спиртного, а не для овсянки; бродильные чаны и емкости в Гёбекли-Тепе были созданы не для приготовления хлеба на закваске. Охваченная экстазом знать эпохи Шан швыряла в гробницы умерших родственников винные чаши, а не миски с просом. Одурманивающие вещества приобрели колоссальное символическое значение, поскольку они нас опьяняют. Именно эффективность алкоголя как психотропного средства сделала его катализатором возникновения мощных цивилизаций. В свете этого неудивительно, что культуры всего мира быстро стали наделять алкоголь – великий фактор содействия цивилизации – символическим значением. Опьянение предшествовало цивилизации!
Эта важнейшая функция спиртного и других опьяняющих веществ медленно завоевывает признание в кругах антропологов{321}. Сторонники гипотезы «пиво раньше хлеба» справедливо подчеркивают, что возросшее внутреннее единство и масштаб культур, использующих психотропные средства, должны были дать им существенное преимущество в конкуренции с другими группами, позволив эффективнее кооперироваться в работе, производстве пищи и военных действиях{322}. Таким образом, неумолимое давление культурного группового отбора должно было стимулировать и распространять использование одурманивающих средств, что мы и наблюдаем в исторической летописи, и это совершенно не согласуется ни с одной теорией захвата или эволюционного пережитка как объяснения употребления психотропных веществ.
Исторически мы напивались по очень веской причине. Неслучайно в безжалостной конкуренции культурных групп, породившей цивилизации, вышли победителями те, кто любил выпить, покурить и закинуться. По всем вышеописанным причинам психотропные вещества, и прежде всего алкоголь, оказываются химическим инструментом, позволившим людям преодолеть пределы своей обезьяньей натуры и достичь уровня кооперации, как у коллективных насекомых. Как мы убедились, традиционные представления о функциональной пользе алкоголя подтверждаются современной наукой. Стимулируя креативность, снижая стресс, способствуя социальному контакту, упрочивая доверие и привязанность, формируя групповую идентичность и подчеркивая социальные роли и иерархию, опьяняющие вещества стали принципиальным фактором перехода людей от охоты и собирательства к «муравьиной» жизни в земледельческих деревнях, поселениях и городах. Этот процесс постепенно наращивал масштабы человеческой кооперации, в конечном счете создав современную цивилизацию, какой мы ее знаем.
Можно, однако, возразить, что все это представляет сугубо исторический интерес. Действительно, возможно, мы перестали использовать опьяняющие вещества в этих целях. Например, теперь в нашем распоряжении имеются другие способы снять стресс и улучшить настроение. В этом отношении телевидение и интернет или антидепрессанты могут действовать ничуть не хуже пары кружек пива, а возможно, и лучше. Современные банковские системы и суровая власть закона делают нас менее зависимыми от личных договоренностей и внушающего доверие внешнего вида другого человека. Крупные общественные проекты теперь можно осуществлять на деньги налогоплательщиков силами обученных трезвых профессионалов, получающих заработную плату и социальные блага. Возможно даже, что в глобализированном мире консолидация и монополизация власти национальными элитами – пережиток, с которым мы хотели бы распрощаться.
Все это веские замечания. Новые технологии, менее вредные лекарства узконаправленного действия и современные институции способны дать нам многие функциональные преимущества, которые прежде обеспечивались психотропными веществами, но без отвратительной токсичной составляющей. На мой взгляд, однако, мы не до конца переросли потребность в химическом экстазе. Алкоголь и другие опьяняющие вещества играют и будут играть определенную роль в современном мире. Более того, в некоторых отношениях сейчас мы нуждаемся в них как никогда. Можно с уверенностью утверждать, что одурманивание себя с помощью химических веществ еще не исчерпало своей функциональной роли и мы продолжим напиваться, чему есть множество причин.
Глава 4
Опьянение в современном мире
Если оставаться в рамках теорий захвата или эволюционного пережитка для объяснения нашей страсти к опьянению, будет трудно доказать, что хорошо бы нам продолжать напиваться или ловить кайф. Впрочем, когда это кого-то останавливало? Поскольку удовольствие ради удовольствия не принято считать обоснованием и публично его отстаивать, защитники употребления алкоголя, например, обычно сосредоточиваются на его предполагаемой пользе для здоровья. Вино снижает уровень холестерина! Оно полезно для сердца!
На самом деле научная литература о пользе спиртного для здоровья неоднозначна. Это отражается в современной официальной политике, которая мечется между огульным осуждением алкоголя и советами употреблять его в умеренных количествах. Например, в 1991 г. федеральные власти США в официальном руководстве по здоровому питанию заявили, что алкоголь не рекомендуется употреблять ни в каких количествах. К 1996 г. ситуация изменилась, и в Министерстве здравоохранения и социальных служб США впервые официально признали, что умеренное потребление спиртного может приносить определенную пользу здоровью.
Многие слышали о так называемом французском парадоксе, распиаренном винодельческой промышленностью. Несмотря на то что традиционная французская кухня с изобилием сливочного масла, молока и фуа-гра – сущее бедствие для сердечно-сосудистой системы человека, французы поразительно редко болеют болезнями сердца. Утверждалось, что по крайней мере отчасти это объясняется следующим: вино, в особенности красное, которое они пьют в существенных количествах, компенсирует высокое содержание насыщенных жиров в их рационе. Хотя детали французского парадокса являются предметом споров, исследователи действительно предполагают, что умеренное потребление спиртного снижает риск развития ишемической болезни сердца{323}, по всей видимости повышая уровень «хорошего» холестерина (липопротеинов высокой плотности). Имеются также некоторые данные о благотворном долгосрочном влиянии умеренного употребления алкоголя на мыслительную деятельность, в том числе улучшение таких функций, как память и семантическая беглость, а также снижение риска возникновения депрессии{324}.
Приятную картину – врачи прописывают больным два стакана вина за обедом – разбило опубликованное в 2018 г. в престижном медицинском журнале
Принятие подобных советов обычно вызывает рукоплескания сторонников запрета алкоголя, а также гнев и зубовный скрежет поклонников зеленого змия. К первому лагерю относятся неопрогибиционисты, например журналистка Ольга Хазан, утверждающая, что алкоголь следует рассматривать с тех же позиций, что и другие (по большей части запрещенные) наркотики. «За исключением вкуса и вызываемых ощущений, о влиянии выпивки на здоровье нельзя сказать практически ничего хорошего, – заявляет она. – Алкоголь – единственный наркотик, почти повсеместно употребляемый на коллективных сборищах, который регулярно убивает людей»{326}. Некоторые защитники алкоголя оспаривают статистику, использованную в исследовании журнала
В рамках данного исследования важно понять следующее: вся эта кутерьма убедительно свидетельствует, что неспособность осознать функциональную, социальную пользу алкоголя серьезно искажает общественные дебаты по данной теме. Незачем цепляться за мелочи наподобие уровня холестерина. Самое важное – что и неопрогибиционисты, и учреждения системы здравоохранения, выступая за полный отказ от спиртного, не понимают, что очевидные физиологические и психологические издержки его употребления необходимо сравнивать с его уважаемой ролью усилителя креативности, довольства и общественной солидарности. Если признать функциональную полезность опьянения – его роль в приспособлении человека к экстремальным условиям своей экологической ниши, то утверждение, что мы должны бороться за мир без капли спиртного, не выдерживает критики.
Из главы 2 мы узнали, как алкоголь и другие психотропные вещества инициировали появление и поддерживали развитие цивилизации как таковой. Глава 5 будет посвящена опасностям спиртного и совершаемых под его влиянием поступков как для индивида, так и для общества, особенно в мире, тонущем в крепких спиртных напитках и лишенном традиционных инструментов социального контроля. Сейчас, однако, я хотел бы доказать, что алкоголь и другие опьяняющие вещества еще не исчерпали своей полезности. Трудно быть креативной, культурной и общественной обезьяной, и эти трудности не исчезли только потому, что у нас появились TED-конференции, Zoom и (по крайней мере, в Канаде) всеобщее здравоохранение. Быть человеком по-прежнему сложно. Из этого следует, что, несмотря на все сопутствующие проблемы, нам по-прежнему нужно, чтобы Дионис играл определенную роль в нашей жизни.
Вискарни, салуны и пик Балмера
Как мы узнали, современная когнитивная наука и психология считают, что связь между опьянением и креативностью – не выдумка. Люди со сниженным когнитивным контролем, в том числе дети, лучше выполняют задания на латеральное мышление, например тест на отдаленные ассоциации, в котором нужно подобрать четвертое слово (например, «яма»), объединяющее три предложенных слова, которые сами по себе представляют бессмысленный набор понятий («персик», «рука», «смола»). У людей, каким-то образом временно ослабивших свой сознательный самоконтроль, например отключив префронтальную кору воздействием транскраниального магнита, также улучшаются результаты в подобных заданиях. С учетом взаимосвязи между сниженным когнитивным контролем и нестандартным мышлением можно ожидать, что при дозах от малых до средних опьянение должно повысить нашу креативность.
Это и происходит. Первое исследование, в ходе которого было непосредственно измерено влияние спиртного на творческое мышление, – «Как откупорить музу: алкогольное опьянение способствует креативному решению задач» – опубликовал в 2012 г. Эндрю Джарош с коллегами{327}. Участников исследования пригласили в лабораторию, взвесили, угостили рогаликами, чтобы в желудке не было пусто, после чего предложили выполнить задание на способность к запоминанию, широко используемое для численной оценки исполнительной функции. Таким образом, был установлен «трезвый» эталон способности сознательного контроля. Затем последовал алкоголь – коктейли из водки с клюквенным соком через десятиминутные промежутки, во время которых испытуемых отвлекали показом мультипликационного фильма «Рататуй» (!). Дозировка алкоголя определялась исходя из веса каждого, с таким расчетом, чтобы в итоге содержание алкоголя в крови всех участников составило от 0,7 до 0,8‰. Это тот уровень, когда человек уже хорошо принял, но пока не совсем пьян, и тот самый предел, после которого большинство властей запрещают управление транспортным средством. Постепенно пьянея, испытуемые выполняли задания на отвлечение внимания. Когда опьянение достигло максимума, им дали второе задание на сознательный контроль, измерили содержание алкоголя в крови и предложили ряд задач на отдаленные ассоциации. Испытуемые также должны были указать, как они их решали – в ходе пошагового процесса логического мышления или их просто озаряло. Трезвые члены контрольной группы пропустили этап рогаликов и коктейлей, но тоже смотрели мультфильм и решали те же задачи.
Поскольку и пьяные, и трезвые участники исследования выполняли задание на запоминание до того, как начались возлияния, пьяных испытуемых можно было сравнить с трезвыми, имеющими тот же уровень исполнительной функции. Как и следовало ожидать, опьянев, участники тестовой группы хуже справились со вторым заданием на исполнительную функцию, чем контрольная группа, – спиртное сделало свое дело, временно отключив префронтальную кору. Однако пьяные разгромили трезвых в задачах на отдаленные ассоциации, решив больше заданий за меньшее время. Они также чаще отвечали, что прошли тест благодаря вдохновению, – ответы приходили на ум сами собой.
Это лишь одно исследование, и участников в нем было относительно немного. Тем не менее наряду с обширным сводом работ, связывающих пониженный когнитивный контроль с усилением нестандартного мышления, оно подкрепляет издревле существующие в различных культурах взгляды на алкоголь и креативность. Мы можем добавить сюда еще одно исследование алкоголя – «Сгинувшие в кетчупе»{328} (алкоголь как минимум повышает креативность названий научных исследований), обнаружившее убедительное косвенное подтверждение роли спиртного как музы. Майкл Сэйетт и его коллеги угостили участников испытания коктейлем (либо алкогольным, либо безалкогольным), после чего предложили пройти задание. Нужно было читать фрагменты из «Войны и мира» и нажимать кнопку с надписью «ВО» каждый раз, когда ловишь себя на том, что «витаешь в облаках», то есть твой ум блуждает. Кроме того, каждые несколько минут экспериментаторы проверяли испытуемых, не блуждает ли их ум: раздавался громкий звуковой сигнал и на экране появлялся вопрос: «Где вы витаете?» Слегка выпившие испытуемые отвлекались чаще, а также реже замечали, что их ум начал блуждать. Как мы уже отмечали, имеется множество свидетельств, что блуждание ума и креативность идут всегда вместе, следовательно, стимулирование первого должно увеличивать второе. Ум, освободившийся от стоящей перед ним задачи и свободно блуждающий, даже не осознавая этого, – это ум, готовый к творческим озарениям.
Рис. 4.1. Комикс xkcd о пике Балмера (xkcd.com)
Несколько лет назад, выступая в компании Google, я рассказал о результатах этого исследования, и восхищенные хозяева тут же отвели меня в свою впечатляющую вискарню. Это помещение, куда программисты удаляются за глотком вдохновения, если их творческое воображение упирается в стену. Тогда же меня познакомили с идеей пика Балмера (рис. 4.1). Это чрезвычайно высокий, но очень узкий всплеск на графике зависимости уровня способностей к программированию как функции от содержания алкоголя в крови программиста. Автором открытия считается (возможно, апокрифически) бывший гендиректор Microsoft Стив Балмер.
Согласно легендам, программисты, будучи людьми с техническим складом ума, ставят себе капельницы со спиртным, чтобы стабильно поддерживать оптимальное содержание алкоголя в крови. Хотя Рэндалл Манро, автор комикса xkcd, шутит, что нецелесообразно запирать команду программистов в комнате, заставленной бутылками виски, именно этим Google регулярно и занимается. Это подводит нас ко второму аргументу о влиянии спиртного на креативность: вызываемый алкоголем всплеск творческих способностей индивида усиливается и поддерживается, если пить в коллективе. Главное в гугловской вискарне то, что это
Вискарня с креслами-мешками и настольным футболом – одно из таких мест, как фактически любой традиционный салон, праздничный стол, паб или бар. Пространство типичного современного питейного заведения, где сидячие места сгруппированы так, чтобы людям было удобно есть и пить компаниями разной численности, идеально приспособлено для того, чтобы служить катализатором групповой креативности. Ослабляя наш когнитивный контроль и повышая настроение и уровень энергии, алкоголь не только открывает ум для творческих озарений, но и снижает барьеры, мешающие поделиться ими с окружающими. «Дурацкие» идеи после второй рюмки спиртного кажутся менее дурацкими, общество старших коллег после третьей меньше сковывает. Кроме того, алкоголь повышает готовность к риску в целом. В главе 5 мы поговорим о том, что это может иметь серьезные негативные последствия в случае секса и управления тяжелой техникой, но в мире идей принятие риска – обычное дело. Как бы то ни было, повседневная жизнь дает достаточно свидетельств, что совместное употребление алкоголя, освобождая ум человека, облегчая поток идей между людьми и снижая самоконтроль и подавление себя, выступает ключевой движущей силой культурной инновации.
Айан Гейтли отмечает, что в Древней Персии никакое важное решение не принималось без обсуждения за спиртным, однако к его практической реализации приступали лишь после того, как на следующий день анализировали уже на трезвую голову. Напротив, никакое «трезвое» решение не претворялось в жизнь, пока его не рассматривали в группе за возлияниями{329}. Всегда и везде, от Древнего Китая и Древней Греции до современной Кремниевой долины, коллективное мышление и групповое употребление алкоголя шли рука об руку. Гейтли также утверждал, что печально известная «торговля водой»[28] – и обязанность японских служащих (почти все они мужчины) напиваться после работы – являлась главной движущей силой промышленной инновации в Японии в 1970–1980-х гг. Одной из ее функций было подавление норм социальной иерархии, чтобы новаторские идеи могли передаваться от нижестоящих сотрудников к вышестоящим. «Алкоголь был смазкой, обеспечившей плавную работу японской деловой машины, – писал Гейтли. – Если в рабочее время геронтократия требовала и получала уважение за свои седины, то после работы, за стенами фирмы и за выпивкой, старики давали молодняку возможность высказаться»{330}. Антрополог Филип Лаландер описывает аналогичную традицию в среде молодых шведских чиновников в 1990-х гг., которым периодические обильные возлияния после работы позволили отбрасывать нормы поведения на рабочем месте, высмеивать социальную иерархию и высказывать смелые идеи или подавляемые желания – это было безопасно, поскольку происходило в окружении одинаково незащищенных собутыльников, утопивших свою префронтальную кору в водке{331}.
Люди говорят очень много глупостей, когда пьют. Однако новые или новаторские идеи зачастую всплывают на поверхность этого потока, хаотически меняющего свое направление вместе с болтовней группы, где все расслаблены и счастливы, защитные барьеры сняты и ум открыт для озарений. Одна из самых значительных политических идеологий современности, коммунизм, была создана Фридрихом Энгельсом и Карлом Марксом за «десять пропитанных пивом дней»{332} в Париже в 1844 г. Неудивительно, что парижские салоны, где не было недостатка в алкоголе, стали очагами интеллектуальной и художественной инновации. В Америке до сухого закона аналогичную роль играл салун. Джек Лондон писал: «Всякий раз, когда мужчины сходились обменяться мыслями, посмеяться, похвастать и покуражиться, расслабиться, забыть об унылых тяготах утомительных ночей и дней, они сходились за спиртным. Салун был местом собрания. Мужчины собирались в нем, как древние люди вокруг костра»{333}. Не следует также забывать, что слово «симпозиум», в наше время обозначающее высокоученое собрание для обмена научными идеями и интеллектуальными инновациями, изначально относилось к средоточию общественной жизни Древней Греции, пиру-попойке.
Трудно найти систематические данные о связи алкоголя и культурной инновации, но недавно вышедшая работа экономиста Майкла Эндрюса «Разговор у барной стойки: неформальные социальные взаимодействия, запрет алкоголя и изобретательство» представляет собой примечательную попытку восполнить этот пробел. Сначала Эндрюс анализирует литературу по экономике «коллективного изобретательства»{334}, описывающую, как неформальные, случайные социальные взаимодействия способствуют новаторству и развитию. Имеется вполне очевидная причина того, что источниками новых идей чаще всего становятся города с их высокой плотностью населения, особенно имеющие множество предприятий различных отраслей и научных учреждений{335}. Эндрюс цитирует наблюдение, сделанное в 1890 г. прославленным экономистом Альфредом Маршаллом, отметившим, что, если люди и компании соединяются в плотных городских центрах:
…тайны торговли перестают быть тайнами; они словно бы носятся в воздухе, и люди усваивают многие из них неосознанно. Хорошая работа получает заслуженное признание, достоинства изобретений и улучшений в оборудовании, процессах и организации бизнеса в целом сразу же становятся предметом обсуждения: если у одного появляется новая идея, другие подхватывают ее и соединяют с собственными – так она становится источником дальнейших новых идей{336}.
«Как, однако, случается, что идеи начинают носиться в воздухе? – спрашивает Эндрюс в своей статье. – Производитель станков и изобретатель XIX столетия Ричард Робертс предполагает, что идеи передаются не по воздуху, а через кран пивной бочки: „Никакую сделку невозможно надолго сохранить в тайне; кварта эля в этом смысле творит чудеса“»{337}. Эндрюс отмечает, что появляется все больше материалов о том, насколько важны бары как места сборов креативных личностей, а также примеров, связанных с изобретениями или новыми технологиями, которые появились в салунах, кафе (где подают спиртное) или барах{338}.
Не удовлетворившись фактами из жизни, Эндрюс решил тщательно проверить идею совместного распития спиртных напитков как движущей силы инновации с помощью показательного эксперимента – американского сухого закона. Хотя теперь запрет употребления спиртного воспринимается в целом как единичное событие – мера, принятая федеральными властями США в 1920 г., – движение прогибиционистов имело в США более продолжительную историю: в отдельных округах запреты на производство и потребление алкоголя вводились уже в 1800-х гг. Следует отметить, что до введения сухого закона употребление спиртного в действительности никогда не прекращалось благодаря запасам выпивки, домашнему самогоноварению и активному черному рынку. Принятый закон, однако, очень эффективно покончил с
Округа США вводили запрет не одновременно, что позволило Эндрюсу оценить его воздействие на примечательный косвенный показатель инновации, частоту регистрации новых патентов, – эти данные он мог получить с разбивкой по округам. Используя введение запрета на спиртное на уровне штата как отправную точку, он сравнил округа, долгое время стабильно остававшиеся «сухими», с употреблявшими, но вдруг вынужденными закрыть свои салуны и другие общественные питейные заведения. Он обнаружил, что запрет спиртного сократил количество новых патентов на 15 % в год в ранее пьющих округах по сравнению с ранее воздерживающимися. Однако после трех лет сухого закона разрыв постепенно исчез. Эндрюс предполагает, что этот итоговый рост инноваций мог быть вызван постепенным появлением подпольных баров и других нелегальных, распространившихся в качестве замены салунам заведений для совместного распития спиртных напитков.
Я профессор, а не изобретатель, художник или бизнесмен, но могу с уверенностью заявить, что подогретое алкоголем общение играет важнейшую роль и в научной инновации. Когда я доучивался в вузе в конце 1990-х гг., семинары часто заканчивались тем, что все мы, студенты и преподаватели, перебирались в университетский бар, где начавшиеся в учебной аудитории дебаты продолжались за пивом и закусками и часто после пары пинт принимали неожиданное, весьма творческое направление. Как-то раз я стал свидетелем убедительной демонстрации роли современного салона (или салуна) как движителя инновации. Через несколько лет после моего поступления в Университет Британской Колумбии, который, как ни странно, не имел неформальных питейных заведений, там, наконец, открылся большой комфортный бар. Он был очень удобно расположен возле автобусного круга – идеальное место, чтобы собраться в конце дня, прежде чем разъехаться по домам, и наша маленькая компания решила организовать в нем еженедельные пятничные посиделки. Группа у нас была интеллектуально неоднородная, определенной повестки дня наши собрания также не имели, кроме как выпить несколько бокалов или рюмок спиртного и поболтать. Однако в следующие два года идеи и партнерские узы, возникшие в этой болтовне, привели к таким результатам, как организация нового университетского центра, получение федерального гранта в размере $3 млн, публикация журнальной статьи, удостоившейся премии, множество важных исследований и проект по созданию огромной базы данных. Новый Starbucks или заведение с безалкогольными коктейлями попросту не могли бы стать катализаторами подобных обсуждений, для этого нужен паб. Вот почему в колледжах Оксфорда вечера дискуссий и дебатов принято начинать с латинского изречения
В главе 5 мы обсудим оборотную сторону обусловленной алкоголем коммуникабельности. В последние годы давно назревший разговор о негативных, подчас криминальных и трагических результатах смешения работы и выпивки вышел на передний план в общественном сознании. Это, безусловно, хорошо. После широкого и вдумчивого рассмотрения всех за и против мы, возможно, придем к выводу, что старшекурсникам не следует сидеть в пабах в одной компании со своими профессорами, а профессиональные мероприятия должны проходить без капли спиртного. Однако любая такая дискуссия должна учитывать не только очевидные издержки сочетания работы и алкоголя, но и менее очевидные плюсы, которых мы лишимся. Благодаря некоторому ослаблению префронтальной коры студенты более свободно высказываются, завязывают контакты друг с другом и наблюдают, как их наставники с ходу решают сложные задачи, на время частично освободившись от оков академической иерархии. Коллеги перебрасываются идеями, которые в ином случае так и не всплыли бы в сфере осознанного, и бесстрашно выходят из своих интеллектуальных зон безопасности, нарушая границы научных дисциплин, сокрушить которые подчас необходимо.
Эта книга была написана в разгар пандемии Covid-19. На осмысление всех негативных последствий этого кризиса для инноваций потребуются годы. Очевидные и значимые факторы, скажем стресс, вызванный необходимостью ухаживать за больными близкими или домашним обучением детей, безусловно, снизили производительность труда и уменьшили широту восприятия. Пожалуй, менее очевидно, что массовый резкий переход от личных встреч к конференциям в Zoom и Google Hangouts изменил общение и мышление людей. Разговоры обо всем и сразу за парой кружек пива, неспешно растягивающиеся на час или два, были заменены более короткими видеоконференциями, посвященными определенному списку вопросов. В этой искусственной среде людям трудно прервать друг друга так, чтобы это воспринималось естественно, или обеспечить плавность смены темы или говорящего. В этом отношении кризис, вызванный Covid-19, вероятно, представляет собой такой же, как американский сухой закон, натурный эксперимент, демонстрирующий, что личное общение, часто в сопровождении спиртного, стимулирует как индивидуальную, так и коллективную креативность.
Истина – это синий цвет: Современные шаманы и микродозирование
Алкоголь неслучайно фигурирует в нашем повествовании как главный герой: это, безусловно, самое распространенное, популярное, удобное в использовании, мягкое и универсальное психотропное средство, известное человечеству. Однако в преддверии будущего имеет смысл хотя бы часть нашего анализа посвятить исключительно галлюциногенам или психоделикам. В своем традиционном применении они с большим трудом встраиваются в повседневную жизнь. Крайний отрыв от реальности, который они вызывают, не только ограничивает их социальную полезность, но и заставляет сомневаться в ценности сопутствующих озарений. Однако современные изменения способов употребления могут сделать их как более удобными, так и более полезными.
Признаюсь, я баловался психоделиками в молодости, обычно это происходило в определенных местах, отличающихся нереальной природной красотой: возле моего дома в районе залива Сан-Франциско, в частности на западном склоне горы Тамалпаис и на пляже Лимантур в национальном приморском заповеднике Пойнт-Рейес. Часто я брал с собой ноутбук, чтобы записывать мысли и инсайты. В ходе одного, особенно впечатляющего, опыта меня охватило убеждение: ответ на все вопросы в жизни, ключ к пониманию всей реальности есть осознание того, что истина – это синий цвет. На двадцати с лишним страницах компьютерного текста я тщательно и целеустремленно это доказывал, добавляя диаграммы и математические вычисления. Помню, как я рассуждал: после публикации этого трактата руководители моей аспирантской программы вынуждены будут не только немедленно присвоить мне докторскую степень, но и сделать штатным профессором.
Как и следовало ожидать, исходя из главной идеи этого труда, на следующее утро он показался мне менее эпохальным. Много лет спустя мне встретился текст, в котором великий психолог-первопроходец Уильям Джеймс описал свой трип, вызванный закисью азота. Пока вещество действовало, он также был уверен, что открыл тайну Вселенной, но, прочтя свои записи на следующее утро, обнаружил лишь это:
Хигамус, хогамус,
Женщина моногамна,
Хагамус, хигамус,
Мужчина полигамен{340}.
И не поспоришь! Лимерик Джеймса не дотягивает до откровения, срывающего завесу повседневности и обнажающего контуры подлинной реальности. Мое неожиданное откровение «истина – это синий цвет» тоже в конечном счете не снискало мне мгновенной славы и профессионального успеха и до сих пор остается неопубликованным.
Кое-что, однако, я все же вынес из этих трипов – новые важные открытия о своей личной жизни, о прошлом и о том, к какому будущему я иду. Обычно эти согласующиеся друг с другом озарения выкристаллизовывались медленно, в самом конце прихода или даже на следующий день, словно осколки стекла, укладывающиеся в некую мозаику. Джеймс тоже переоценил долгосрочную ценность психоделических трипов и отметил: «Возможно, они определяют отношение к происходящему, хотя и не могут предоставить формулы, и открывают зону поиска, пусть и не дают к ней карты. Как бы то ни было, они не позволяют нам преждевременно завершить размышления о реальности»{341}. Олдос Хаксли, рассуждая о необычном цветочном орнаменте, наблюдаемом во время мескалинового трипа, проникся убеждением, что уловил отсвет «увиденного Адамом в то утро, когда был сотворен, – чуда ничем не скрытого существования, миг за мигом».
Быть выбитым из колеи обыденного восприятия, несколько часов видеть внешний и внутренний миры не такими, какими они представляются одержимому выживанием животному или находящемуся во власти слов и понятий человеку, но воспринимаемыми непосредственно и безусловно Умом в целом, – это бесконечно ценный опыт для каждого, особенно для интеллектуала{342}.
Именно ощущение, что тебя полностью «выбивает из колеи обыденного восприятия», что ты открыт новым вселенным мысли, – особое свойство мощных психоделиков. Мы отмечали, что шаманы тысячелетиями пользовались ими, чтобы приносить ответы и озарения из царства духов. В современном контексте это царство можно рассматривать как невероятно разнообразный, фрагментированный, красочный, нелинейный ландшафт человеческого ума, радикально освобожденного от когнитивного контроля. Психоделики – это мощные средства уничтожения схем или порождения энтропии, серьезно подрывающие упорядоченный в обычных условиях поток нервных импульсов от префронтальной коры. Устранение «наблюдателя за игровой площадкой» делает возможным сумбурный и разношерстый взаимообмен между областями мозга, которые обычно взаимодействуют через тщательно контролируемые каналы{343}. Результатом чаще всего становится пространственная дезориентация, сильно спутанное восприятие и ощущение всеобщей абсурдности. Однако вследствие сильнейшей встряски мозг иногда полностью перестраивается.
Пытаясь объяснить феномен Кремниевой долины, где родились идеи и изобретения, радикально изменившие современный мир, ученые мужи обычно ссылаются на наличие Стэнфордского университета или приятного климата, привлекающего ярких людей со всего мира. Гораздо реже упоминаемым, но, пожалуй, не менее значимым фактором служит близость эпицентра американской психоделической культуры Сан-Франциско. Писатели Джон Маркофф и Майкл Поллан собрали данные о том, что психоделики, в первую очередь ЛСД фармацевтического назначения от таинственной и колоритной личности по имени Эл Хаббард, играли ключевую роль в подъеме Кремниевой долины в самом начале{344}. Ampex, новаторский, но сейчас почти забытый производитель запоминающих устройств из Кремниевой долины, был прозван «первой в мире психоделической корпорацией» из-за еженедельных семинаров и ретритов с ЛСД в главной роли, которые компания устраивала в 1960-х гг. ЛСД способствовал творческому инженерному процессу, благодаря которому появились микросхемы, и основатель Apple Стив Джобс отнес свои эксперименты с ЛСД к числу важнейших переживаний в своей жизни{345}. Синергия между основанной на наркотиках сан-францисской культурой хиппи и инновациями Кремниевой долины была повторена в других уголках мира от Берлина до Пекина, где густо замешанные на психотропных веществах андеграундные или богемные культуры тесно переплелись с новыми отраслями промышленности, нуждающимися больше в творческих идеях, а не в мускулах работяг{346}.
Современная тенденция в употреблении галлюциногенов, возникшая, как и следовало ожидать, в Кремниевой долине, упрощает интеграцию психоделиков в повседневную жизнь за счет практики «микродозирования»{347}. Микродозирование предполагает принятие частых, но малых доз – порядка одной десятой обычной дозы – очищенного ЛСД или псилоцибина для поддержания легкого, но стабильного прихода. Журналистка Эмма Хоган зафиксировала широкое распространение микродозирования среди представителей интеллигентных профессий в районе залива Сан-Франциско{348}. Один из интервьюеров, Натан, благодарен микродозам ЛСД за повышение продуктивности, появление творческой жилки и усиление влияния на деловых встречах с инвесторами. «Я считаю это в некоторой степени лекарством. Своим секретным витамином, – пояснил он. – Это как шпинат для Моряка Попая». Хоган приводит замечание Тима Ферриса, инвестора-мецената и писателя: «Практически все без исключения миллиардеры, которых я знаю, регулярно употребляют галлюциногены»{349}.
Эти неофициальные данные о том, что микродозирование подхлестывает креативность, подкрепляются предварительными результатами исследований. В одном недавнем онлайновом опросе{350} проводилось сравнение ответов респондентов, сообщивших, что они принимают микродозы психотропных веществ, и людей, никогда этим не занимавшихся, в тесте на необычное использование предметов. Объяснения любителей микродоз оказались существенно более оригинальными, неожиданными, изобретательными. Натурное исследование в Голландии{351} обнаружило, что принятие микродозы психоделических грибов улучшает два показателя креативности. Авторы обоих исследований признали и сопутствующие ограничения: первое опиралось на корреляцию и собственные сообщения добровольцев, отвечавших онлайн, во втором отсутствовала контрольная группа, которая бы не получила микродозы психотропного вещества или получила плацебо. Однако оба эти исследования представляют собой шаг к накоплению научных данных. Благодаря рандомизированным плацебо-контролируемым лабораторным исследованиям мы многое узнаем, а в настоящее время они проводятся или планируются все в большем объеме.
Современная наука дала нам возможность очищать активные вещества традиционных психоделиков и точно их дозировать. Если со временем эти наркотики за счет научного подхода станут более пригодными для повседневного использования, они получат существенные преимущества по сравнению с алкоголем. Несмотря на устрашающие сообщения 1960-х гг. о вызванном ЛСД умопомешательстве и кайфующих подростках, прыгающих с крыш, психоделики во многих отношениях намного безопаснее алкоголя или каннабиса. Они не вызывают зависимости, избирательно воздействуют на определенные области мозга, а не приводят к хаосу во всей системе «тело – мозг» и не имеют ни одного известного побочного эффекта. На брифинге{352} в 2009 г. британский советник по вопросам контроля наркотических средств доктор Дэвид Натт охарактеризовал ЛСД (наряду с каннабисом и экстази) как менее опасное вещество, чем алкоголь и табак, хотя впоследствии был вынужден подать в отставку, поскольку его заявление вызвало ожесточенные споры.
Люди – креативный и культурный вид, и им нужны все мыслимые инновации. Перетряхивание нейронной сети в мозге человека под влиянием психоделиков важно для творческой группы. Майкл Поллан так высказался на этот счет: «Энтропия в мозге чем-то похожа на вариацию в эволюции: она обеспечивает разнообразие исходников, с которыми затем может работать отбор, решая задачи и привнося в мир нечто новое»{353}. Популярный рассказ Поллана о психоделиках был написан отчасти под влиянием Джорджио Саморини, который также утверждал, что одурманивающие вещества сыграли важнейшую роль, особенно во времена стремительных перемен. Они стали «фактором разрушения схем», повышающим креативность и ведущим к поведенческому разнообразию в популяциях многих животных, включая людей{354}.
Тимоти Лири, ЛСД-гуру 1960-х гг., в свойственной ему колоритной манере провозгласил:
«Включиться» – значит вступить в контакт с древними энергиями и мудростью, встроенными в вашу нервную систему. Они доставляют невыразимое удовольствие и открывают нечто новое. «Настроиться» – означает коммуницировать и постигать эти новые перспективы в гармоничном танце с внешним миром. «Выпасть» – отделить себя от племенной игры… В каждом поколении на протяжении истории человечества мыслящие мужчины [
«Племенная игра» – превосходное обозначение императивов нашей узкосфокусированной на цели и эгоистичной обезьяньей натуры. Таким образом, пресловутый девиз Тимоти Лири «Включайся, настраивайся, выпадай!» можно считать призывом меньше походить на шимпанзе и сильнее опираться на нашу способность быть креативными, культурными общественными приматами. Если отбросить сексистско-эзотерические «древние энергии и мудрости» нью-эйджизма, невозможно лучше описать роль, которую мощные разрушители умственных схем традиционно играли в ускорении культурной эволюции. Они должны играть аналогичную роль и в сегодняшнем мире, особенно с учетом повышения эффективности и упрощения применения технологий благодаря современной науке.
Почему Skype не покончил с командировками
В 1889 г. Жюль Верн предсказал, что с появлением «фонотелефота» – по сути, специализированного устройства для видеоконференций, которое, по его мнению, должно было стать обыденностью к 2889 г. (!), – деловые поездки станут не нужны{356}. Нам не пришлось ждать тысячу лет. Технология видеоконференций стала реальностью в 1968 г., когда компания AT&T создала Picturephone. Появление Skype и других похожих технологий в середине 2000-х гг. принесло «фонотелефоты» в каждый дом, имеющий доступ к приемлемой интернет-связи. Каждое очередное достижение в области телекоммуникаций сопровождается очередным валом прогнозов об исчезновении деловых поездок. Однако факт остается фактом: по крайней мере до всемирной пандемии Covid-19, разразившейся в 2020 г., сектор бизнес-путешествий неуклонно рос. Если учесть затраты, хлопоты и негативные последствия для здоровья этих разъездов, особенно при большой разнице между часовыми поясами, это поистине странно. Зачем лететь из Нью-Йорка в Шанхай ради встречи с потенциальным бизнес-партнером, если можно ограничиться телефонным звонком или Zoom?
На мой взгляд, загадка деловых поездок имеет сущностную связь с нашим тайным желанием напиться. Ни одно, ни другое не имеет практического смысла, если не учитывать проблемы сотрудничества, решением которых они являются. В случае простой транзакции через большое расстояние и с низкими ставками, например покупки книги или свитера онлайн, я охотно положусь на механизмы принуждения к выполнению сделки, которые имеются у eBay или Amazon, если другая сторона нашего договора окажется ненадежной. Напротив, если я затеваю с некоей шанхайской компанией долгосрочное и сложное предприятие, в котором последствия ошибок, поиска легких путей, предательства или банального мошенничества тысячекратно серьезнее, то мне надо знать, что люди, с которыми я имею дело, всецело заслуживают доверия. Разумеется, мы подпишем контракт. Однако даже самое четкое, исчерпывающее соглашение – это крупноячеистая сеть, допускающая много степеней свободы. В любом более сложном случае, чем разовая покупка пуговиц или молний, я должен полностью понимать, с кем имею дело.
Один из самых эффективных механизмов, придуманных людьми для оценки надежности нового потенциального партнера, – долгий банкет, где спиртное льется рекой. Как мы убедились, нигде, от Древнего Китая до Древней Греции и Океании, никакие переговоры не проводились и никакой договор не подписывался, пока не были поглощены огромные количества опьяняющих веществ. Поразительно, однако, что и в современном мире, располагая множеством технологий удаленной коммуникации, мы зачастую решаемся поставить свою подпись над пунктирной линией лишь после старой доброй совместной пьянки.
Это не глупое желание. Как мы уже знаем, человек с ослабленной префронтальной корой заслуживает большего доверия. Мы говорили о том, что при угнетенной функции префронтальной коры труднее лгать. Возможно, вас это удивит, но в отношении
Польза совместного распития спиртных напитков не ограничивается деловой сферой. Неформальный союз европейских разведывательных ведомств с целью обмена информацией, возникший в конце 1970-х гг. и до сих пор прочный, получил неофициальное название Maximator. Это местная марка крепкого пива, которое подавали в баре в пригороде Мюнхена, где после нескольких кружек и родилось это начинание{359}. Трудно себе представить, чтобы шпионы из Дании, Германии и Нидерландов преодолели взаимные подозрения и доверили друг другу секретную информацию за кофе и выпечкой. По всей видимости, агенты выпивали на деньги своих правительств, поскольку власти и институции европейских стран считают алкоголь неотъемлемой частью нормальной человеческой коммуникации.
Для того чтобы положить начало международному научному сотрудничеству в Университете Британской Колумбии, о котором я рассказывал выше, пришлось преодолеть больше препятствий. В отношении алкоголя канадцы почти не уступают американцам в пуританстве, и федеральные законы Канады запрещают тратить средства грантов на спиртное. На мой взгляд, это является серьезной помехой для научного прогресса{360}. Когда нам с коллегами было поручено наладить партнерство в разных странах и научных областях, мы увидели лишь один выход – вложить собственные деньги в особый фонд для закупки алкоголя. Как человек, потративший последние лет десять на руководство подобными крупными международными проектами, могу с достаточной определенностью сказать, что почти невозможно заставить сотрудничать исследовательские группы, являющиеся потенциальными конкурентами, без личного общения, хорошей еды и разумного количества жидкого нейротоксина.
Признание полезности личного общения на базе спиртного должно послужить основой и для нынешних жарких споров о деловых поездках и их влиянии на выбросы парниковых газов. Некоторые борцы за климат недавно стали активно выступать за прекращение конференций с личным присутствием, (справедливо) утверждая, что это колоссальный источник парниковых газов и (менее убедительно) что личное взаимодействие можно попросту заменить виртуальным. Действительно, в эпоху, когда мгновенная и относительно повсеместная интернет-связь делает телеконференции приемлемым вариантом взаимодействия ученых и других специалистов, полеты за тысячи миль с целью посидеть в зале на лекции или пообщаться за столом могут казаться неоправданной тратой ресурсов. Если бы конференции исчерпывались обменом абстрактной информацией, это и правда можно было бы сделать более эффективными способами. Однако в обсуждениях этой проблемы не хватает признания всех причин, заставляющих людей посещать конференции.
В самом деле, важно рассказать о передовых исследованиях в официальных докладах, хотя сегодня основная информация из подобных презентаций распространяется присутствующими напрямую через «Твиттер». Однако не менее важно человеческое общение. И обеспечить его не означает бездумную трату денег налогоплательщиков или невосполнимую потерю для планеты. Уникальный интеллектуальный выигрыш от личных встреч ученых или специалистов на конференциях – это формирование сети профессиональных контактов, брейнсторминг и оттачивание идей за едой, в перерывах на кофе, а главное, на неформальных сборищах, когда день подходит к концу и в дело вступают опьяняющие вещества. Инновации – кровь современной экономики и сердце научного прогресса. Телеконференция рациональна, дешева и экологична, не говоря уже о том, что она спасает жизни во время пандемии, в разгар которой я это пишу, но даже расширенный сеанс в Zoom не позволяет участникам захмелеть и набросать на салфетке схему нового исследования.
Виртуальные «счастливые часы» стали популярны как попытка воспроизвести энергию и динамику отношений в реальности. Однако физически изолированные индивиды, смешивающие каждый сам себе мартини на разных континентах, в разных временных поясах, вынуждены терпеть сбои трансляции, плохой звук и даже при наилучшем интернет-соединении крохотное, но губительное запаздывание, из-за которого трудно найти подходящий момент, чтобы прервать собеседника или сменить тему. Даже самая хорошая видеоконференция обеспечивает лишь слабое подобие внутреннего оживления и особой «химии» отношений при личном общении в пабе или кафе, с опьяняющими веществами в качестве катализатора. Общие впечатления от музыки, веселой болтовни, не требующей усилий для ее синхронизации, от повышенной выработки эндорфинов и ослабления запретов невозможно заменить никакой из существующих технологий. Культура, создавшая Гёбекли-Тепе, ни за что не получила бы развития, если бы пробуждающие священный трепет церемонии, проводившиеся там, предназначались исключительно для интернет-трансляции. Это необходимо учитывать, размышляя о том, что было утрачено и что приобретено в мире, где взаимодействия между людьми все в большей мере происходят только через компьютерные экраны.
Редакционная статья{361}, опубликованная в первые месяцы 2020 г., когда пандемия заставила власти сворачивать многочисленные сегменты общественной жизни, отметила, что экономика после коронавируса будет серьезно сжиматься и станет менее продуктивной. «В мире, где офис открыт, но закрыт бар, – говорилось в ней, – качественные различия в мироощущении будут по меньшей мере столь же существенны, что и падение производства». Безусловно, все так и есть, но важно отметить, что отсутствие пабов непосредственно сказалось на ощущении качества жизни и на реальной производительности. Например, рискну предположить, что при прочих равных количество инноваций или новых патентов в любой области знания за один-два года после отмены ежегодных очных конференций упадет по сравнению с исходным уровнем, но затем снова вырастет, если возможность лично пообщаться и выпить восстановится. Если пабы и кафе – это плавильные тигли инноваций, то мы станем свидетелями того, как их замена стерильными телеконференциями вызовет такой же застой в коллективном творчестве, как и тот, что последовал за введением сухого закона в США в начале XX в.{362}
Люди, которые работали из дома и взаимодействовали с коллегами исключительно через видеочат, электронную почту и текст, не только чувствовали себя более отчужденными и оторванными, но и, скорее всего, реже переживали творческие озарения, поскольку не имели стимулов к хаотическим, непредсказуемым и, следовательно, потенциально новаторским обсуждениям. Возможно, видеовстречи более эффективны, но эффективность – главная ценность Аполлона – это враг прорывной инновации. Паб не только содействует хорошему самочувствию; если им правильно пользоваться, он помогает нам в долгосрочной перспективе лучше работать.
Те стороны нашей обезьяньей или волчьей натуры, которые удерживают наше внимание на задаче и отчуждают нас друг от друга, – целенаправленность, самоконтроль, эгоистичность – можно успешно отбросить, если собрать людей физически вместе, окружить их отвлекающими факторами, действующими на все органы чувств, и дать возможность постепенно дерегулировать свою префронтальную кору с помощью психотропных средств. Было бы чудесно, если бы в Zoom удалось создать функцию, позволяющую синхронизировать освещение и музыку в вашем доме и в кабинете партнера по бизнесу или исследованию, одновременно притягивая вас друг к другу транскраниальным магнитом. Однако пока мы ждем, когда группа разработчиков Zoom осуществит такое обновление, старый добрый алкоголь, употребляемый при личном общении в непринужденной обстановке, остается наиболее простой и действенной технологией в нашей культуре.
Корпоративы: Все за и против
Учет древней социальной функции опьянения облегчит нам и понимание других составляющих профессиональной жизни. Вспомните, например, споры вокруг корпоративов. Из-за таких последствий, как аморальное или даже преступное поведение пьяных сотрудников на корпоративных сборищах, многие компании сделали или собираются сделать подобные мероприятия абсолютно безалкогольными. Пивные бочки, бесплатное вино и коктейль-бар заменяются газированной водой и смузи со спирулиной. Танцы и болтовня с целью сближения сотрудников на персональном уровне также приносятся в жертву строго организованным (и трезвым) упражнениям из разряда тимбилдинга наподобие квестов или лазертага.
Баланс выигрышей и затрат, на основе которого делается подобный выбор, учитывает отнюдь не пренебрежимо малые финансовые, личные, а потенциальные правовые издержки ситуации, когда сотрудникам не просто разрешают напиваться, но активно в этом содействуют. А что же на другой чаше весов? Просто немного веселья? При подобной логике – удовольствие против конкретных, измеримых потерь – удовольствие обречено проиграть.
Если же вооружиться нашим эволюционным анализом опьянения, то более взвешенная оценка потребует сравнить бесспорные и понятные издержки от употребления алкоголя с менее очевидными выигрышами. Поэтому сверхуспешные компании, скажем Google, по-прежнему отдают спиртному организационную роль в своей корпоративной жизни. Как мы уже знаем, алкоголь способствует креативности как индивидуума, так и группы. Он помогает преодолеть недоверие и делает более свободным обмен идеями. Верно и то, что праздники на фирме укрепляют всеобщий дух и групповые узы, по крайней мере обладают этим потенциалом. Сюжет довольно смешного фильма «Новогодний корпоратив» (Office Christmas Party, 2016) строится на нежелании крупного инвестора вкладываться в технологическую компанию, поскольку в ней царит разобщенность, и вечеринка задумывается как решение этой проблемы. (Спойлер: сработало.) Живой северный олень, крепкое спиртное в кулере и кокаин в снеговой пушке – пожалуй, перебор, но все это демонстрирует нам: если поверить, что от опьянения может быть польза, баланс можно сместить в сторону веселья и реальные издержки решения об отмене вечеринки в офисе станут очевидными.
В одном из первых авторитетных обзоров полезности умеренного потребления алкоголя клинический психолог Синтия Баум-Бейкер сделала вывод, совпадающий с тем, что мы узнали из предыдущих глав: главными выигрышами являются снижение уровня стресса, объективного и ощущаемого, а также улучшение настроения{363}. Этот вывод поддерживается сообщениями напившихся в лаборатории испытуемых о том, насколько прибавилось у них ощущение счастья, эйфории и приподнятости и насколько ослабло напряжение, угнетенность и самокопание{364}. В ходе исследований взрослые респонденты и студенты колледжей говорят, что часто используют спиртное, чтобы справиться с социальной тревожностью или как «простейший способ почувствовать единство и сопричастность»{365}. Эти данные согласуются с классической работой в области антропологии, описывающей употребление алкоголя во всем мире с целью снижения стресса в социальных ситуациях{366}.
Улучшение настроения и ослабление напряженности играют на руку человеку, допивающему второй бокал бесплатного вина. Однако укрепляет ли это группу? При 0,8‰ алкоголя в крови люди становятся более оживленными и разговорчивыми, но действительно ли они взаимодействуют друг с другом или просто упиваются звуками собственного голоса? В лабораториях непосредственное влияние алкогольного опьянения на социальные узы исследовалось очень мало{367}, но предварительные данные поддерживают мысль о том, что влияние спиртного на настроение и тревогу выгодно не только индивидам, но и группе в целом. Например, в ходе исследования, проведенного в 2012 г. психологом Майклом Сэйеттом с коллегами, сотни испытуемых – незнакомых друг с другом, иногда выпивавших в компании – были разбиты на тройки, в которых сначала полчаса общались на свободные темы за выпивкой, а затем выполняли различные задания{368}. Условной целью исследования были эти задания, но фактически ученых интересовали предшествующие беседы, записанные на видео и проанализированные. Участникам основной группы давали несколько коктейлей из водки с клюквенным соком, а плацебо-группе – безалкогольные коктейли в стаканах, смоченных каплей водки, чтобы люди были уверены, что пьют спиртное. Третья группа получила просто клюквенный сок.
Кодировщики, ничего не знавшие ни о гипотезе, ни об условиях эксперимента, получили задание оценить выражения лиц участников и схемы группового общения во время неформальных бесед. Считалось, что групповая связь возникла, если на лицах всех трех членов группы одновременно была «улыбка Дюшена» – искренняя улыбка (как на рис. 4.2), которую можно отличить от той, что создается усилием воли. Последовательные и равномерно распределенные в течение беседы смены говорящего также считались признаком позитивной групповой динамики.
Рис. 4.2. Участники эксперимента одновременно улыбаются искренней улыбкой Дюшена{369}
Поделиться книгой: