Помоги проекту - поделись книгой:
Эти строки заставляют вспомнить древнегреческую мудрость:
Если ты наполнишь свои кубки водой,
То никогда не напишешь ничего путного.
Но вино – Парнасский конь,
Возносящий певца к небесам{202}.
Имя Квасира, англосаксонского божества стихотворцев и творческого вдохновения, происходит от слова, означающего «крепкий эль». В скандинавской мифологии говорится, что Квасира убили, а из его крови, смешав ее со спиртным, сделали «мед вдохновения». «Всякий, испивший этого волшебного зелья, – замечает Айан Гейтли, – мог слагать стихи и произносить мудрые речи»{203}. В Персии же, несмотря на формальный религиозный запрет спиртного, шедевры поэзии были порождены силой дарующего откровение вина, которую и прославляли.
Как подмечает специалист по английской литературе Марти Рот, хотя современные писатели, от Юджина О'Нила до Хемингуэя, явно отрицали значение спиртного для своего искусства, «это заявление, сделанное запойным пьяницей, служит скорее частью системы алиби алкоголика, чем констатацией факта»{204}. Как бы то ни было, невозможно игнорировать тот факт, что необычайно много писателей, поэтов, художников и музыкантов активно прибегают к жидкому источнику вдохновения, идя на физические, а иногда также финансовые и личные издержки ради освобождения ума. «У меня от этого сохнет печень, говоришь?.. И почки маринуются, – заявляет вымышленный писатель-алкоголик в фильме Билли Уайлдера „Потеряный уик-энд“. – Верно. Но знаешь, что это дает моему уму? Сбрасывает балласт, чтобы воздушный шар мог устремиться ввысь»{205}. Другие химические одурманивающие вещества также могут использоваться в этом качестве. На тихоокеанском острове Вануату, где традиционно пьют каву, а не спиртное, сочинители песен, желая создать новое произведение, удаляются в лес общаться с предками, пить каву и ждать вдохновения{206}. Каннабис также тысячелетиями служит музой, питая воображение суфийских мистиков, поэтов-битников и джазовых музыкантов{207}. Разумеется, знаменитая поэма «Кубла-хан, или Видение во сне» Кольриджа – результат мощного опиумного прихода.
Преимуществом алкоголя, кавы и каннабиса является то, что их относительно легко встроить в нормальную творческую и социальную жизнь. Психоделики, такие как псилоцибин или мескалин, вызывают более резкий разрыв с повседневной реальностью. Поэтому традиционно их использование ограничивается ритуалами, которые проводятся время от времени, или рамками особого общественного класса – шаманов. Словом «шаман» в религиоведении принято обозначать того, кто служит посредником между мирами людей и духов, кто получает от духов различные силы, обычно включающие способность исцелять болезни, предсказывать будущее, общаться с животными и управлять ими{208}. Некоторые древнейшие захоронения, найденные во многих уголках мира, содержат, как принято считать, останки шаманов, судя по наличию ритуальных предметов, изображений животных и – это, пожалуй, самая упоминаемая отличительная характеристика – психотропных веществ, в частности психоделиков.
Шаманские религии являются настолько древними, что, по мнению некоторых ученых, обнаруживаются даже у других, вымерших, родов гоминид. Так называемое цветочное погребение в пещере на севере Ирака, имеющее возраст около 60 000 лет, содержит останки мужчины-неандертальца (
С точки зрения исторической функции шаманы могут рассматриваться как источник радикально новых творческих озарений. Из духовных путешествий, вызванных химическими веществами, они приносят новые объяснения причин болезни соплеменника, истоков конфликта двух группировок, мер противодействия наступившей засухе или исчезновению местной дичи. Сами шаманы обычно говорят, что эти озарения им послали духи, но мы можем считать их посланиями из глубин бессознательного, получившими возможность всплыть на поверхность при отключении префронтальной коры. Современная когнитивная наука дает нам понять, что эта древняя повсеместно существующая связь одурманивания и творческого озарения неслучайна.
Психологи давно знают, что специфической креативности, сопутствующей латеральному мышлению, препятствует выраженная сосредоточенность на достижении цели или заинтересованность в вознаграждении, имеющие мало общего с поставленной задачей. Слишком усердствуя над тестом отдаленных ассоциаций, вы пройдете его хуже, чем если бы просто расслабились и позволили своему уму выдать ключевое слово, объединяющее три слова-стимула{210}. Получив задание сделать оригинальный коллаж с помощью цветной бумаги и клея, вы создадите более скучное и консервативное произведение, полагая, что его будут оценивать посторонние люди{211}. Людям с ограниченной способностью к умственному контролю трудно сосредоточиваться, зато они лучше решают задачи, требующие креативности и гибкости{212}. И профессиональные писатели, и физики говорят, что самые оригинальные идеи – дающие восхитительное чувство озарения – приходят к ним, когда «ум блуждает», то есть свободно перемещается в состоянии оторванности от стоящей задачи или непосредственных целей{213}.
Как мы уже знаем, проблемой в данном случае является префронтальная кора, пристанище Аполлона. Мы заметили, что взрослые с поврежденной префронтальной корой или временно отключенной транскраниальной магнитной стимуляцией успешнее выполняют творческие задания. Столь же полезно в целом пассивное или расслабленное состояние ума, характеризующееся высоким уровнем альфа-активности мозга, что отражает разрегулирование таких областей мозга, как префронтальная кора с ее целенаправленностью и иерархическим контролем. В одном исследовании экспериментаторы с помощью биологической обратной связи увеличили альфа-активность у группы испытуемых{214}. Подключенным к ЭЭГ-мониторам участникам демонстрировали экран, на котором зеленым столбиком был отмечен уровень альфа-активности, и давали задание поднять его как можно выше. В помощь испытуемым давались подсказки, знакомые каждому, кто когда-либо пробовал медитировать: расслабьтесь, дышите глубоко и ровно, пусть все мысли и чувства свободно приходят и уходят, почувствуйте, как вы отпускаете свое тело. Вскоре после этого участники, которым удалось поднять свой уровень альфа-активности, показали лучшие, чем у остальных, результаты в задании на нестандартное мышление.
Люди – это творческие приматы, и думать не как все им жизненно необходимо. Мы нуждаемся в непрерывном потоке новых идей и постоянной реорганизации имеющегося знания. В этом смысле дети с их недоразвитой префронтальной корой не знают себе равных. Однако, как мы выяснили, сама причина их креативности делает ее практически бесполезной, по крайней мере с прагматической точки зрения целеустремленных взрослых. Причудливо искаженные миры «Лего», где лего-человечки с головами кукол Барби ездят на постапокалиптических транспортных средствах, собранных из специальных кубиков и деталей, или необычные сборища фигурок супергероев и плюшевых зверей, изображающих традиционное английское чаепитие, – отражение поразительного нестандартного мышления. Однако обществу срочно нужны новые вакцины и более энергоемкие литий-ионные батареи. Если ваша цель – максимальный уровень практически реализуемой культурной инновации, то идеальной фигурой для вас является индивид с телом взрослого, но (на краткий период) умом ребенка. Индивид со сниженным мыслительным контролем, повышенной открытостью к новому и умом, склонным блуждать в непредсказуемых направлениях. Иными словами, пьяный, кайфующий или галлюцинирующий взрослый. Общества стали ассоциировать одурманенное состояние с креативностью, поскольку интоксикация химическими веществами превратилась теперь в жизненно важный и повсеместно применяемый способ перейти взрослому в ментальное детство относительно контролируемым образом.
Химические щенки: Как превратить волков в лабрадоров
Лев Толстой с бескомпромиссной трезвостью смотрел в лицо реальности. Как и следовало ожидать, он крайне негативно относился к употреблению психотропных веществ. В статье «Для чего люди одурманиваются?», написанной в 1890 г., он заявил: «Не во вкусе, не в удовольствии, не в развлечении, не в весельи лежит причина всемирного распространения гашиша, опиума, вина, табаку, а только в потребности скрыть от себя указания совести». Как отрезал!
Герои романов Толстого, безусловно, пьют, чтобы заглушить дурные мысли, вызванные преступлениями против нравственности или распутным образом жизни. В то же время в мировых религиях нетрудно найти оправдания спиртного как источника искренней радости и душевного спокойствия. В древнешумерском гимне, посвященном богине пива, провозглашается:
Пусть сердце бродильного чана станет нашим сердцем!
Что радует твое сердце, радует и наши сердца.
Наша печень счастлива, сердце ликует.
Ты полила возлиянием кирпич судьбы…
Будем пить пиво в блаженном настроении,
Будем пить мед с душевным подъемом,
С радостью в сердце и со счастливой печенью{215}.
Радость, которую вызывает алкоголь, часто связывают с бегством от реальности, что так тревожила Толстого, но обычно человек бежит не от своей осознанности, а от тягот повседневной жизни. В Книге притчей Соломоновых мы читаем: «Дайте сикеру погибающему и вина огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании»[22]{216}. Безусловно, поэты находили на дне стакана не только вдохновение, но и эмоциональный комфорт. «Не должно нам допускать, чтобы бодрый настрой уступил место скорби, – пишет греческий поэт Алкей. – Нет лучше средства, чем смешать вдоволь вина и выпить»{217}. Китайский поэт Тао Юаньмин провозглашает:
Мириады бедствий идут одно за одним,
Разве жизнь человека не изнурительный путь?
Какой мерой поверить (
Чаркой густого вина дайте себя усладить{218}.
Пожалуй, в контексте этого стихотворения лучше всего переводить глагол
Если даже такие относительно благополучные представители элитарных кругов, как Тао Юаньмин и Алкей, испытывали потребность утопить в вине свои печали или ненадолго забыться в отрицающей реальность радости, насколько же остро нуждалось в этом забвении большинство обитателей мировых цивилизаций, горбатившихся в полях, мастерских, на дорогах и строительных площадках, ежедневно борясь за выживание, не имея вдоволь пищи и отдыха. Для них бегство от реальности на два-три часа было не столько удовольствием, сколько, пожалуй, необходимостью.
Ослабление стресса или тревоги – самая популярная социальная функция алкоголя, с точки зрения антропологов, в принципе задающихся вопросом о причинах употребления опьяняющих веществ{219}. Вероятно, самым видным сторонником этого взгляда являлся Дональд Хортон. В исследовании традиций пития 56 малочисленных народов, опубликованном в 1943 г., Хортон заявил, что «главная функция спиртных напитков во всех обществах – это ослабление тревоги»{220}. Он предложил так называемую гидравлическую модель потребления спиртного, утверждая, что уровень этого потребления растет параллельно с недоеданием или войной, вызывающими беспокойство, пока не возникнут новые тревоги, вызванные злоупотреблением алкоголем. В конце концов, любое общество балансирует между этими двумя крайностями.
Своеобразная теория Хортона не выдержала проверку временем, однако способность алкоголя повышать настроение и облегчать тревогу и стресс остается основой как бытовых, так и научных объяснений его употребления{221}. Изменилось лишь понимание того, что улучшение настроения и избавление от тревоги на индивидуальном уровне, по всей видимости, имеют более общую социальную функцию, упрощая людям взаимодействие в условиях скученности и иерархичности масштабных обществ. Более новые антропологические теории считают алкоголь средством, обеспечивающим общественную солидарность и позволяющим отчаянно независимым охотникам-собирателям освободиться от тех особенностей своей обезьяньей натуры, которые мешают им жить как социальным насекомым{222}.
Для того чтобы представить, насколько важной социальной проблемой является снятие напряжения, можно взглянуть на крыс. В исследовании, посвященном взаимосвязи стресса и добровольного употребления алкоголя у крыс, три группы здоровых животных, никогда прежде не пробовавших спиртное, в разной степени подверглись стрессу{223}. Контрольная группа была помещена в нормальные условия, то есть в достаточно просторную лабораторную клетку, и не испытывала ежедневного воздействия стрессовых факторов. Одна тестовая группа испытывала острый стресс, ежедневно проводя по шесть часов в крохотной клетке, где от тесноты крысы почти не могли двигаться, но остальное время суток находилась в нормальной клетке. Третья группа подвергалась хроническому стрессу, проведя всю неделю, что длилось исследование, в не столь переполненной, но все-таки некомфортно тесной клетке. Всем крысам предоставили доступ к пище и двум источникам жидкости: в одной бутылке была лишь водопроводная вода, в другой – водопроводная вода с щедрым добавлением этанола.
По сравнению с контрольной группой животные из групп острого и хронического стресса в ходе исследования похудели, это свидетельствовало о том, что условия стали для них настоящим испытанием. Обе группы реагировали на стресс, «прикладываясь к бутылке»: всего через день жизни в тесноте они стали потреблять существенно больше спиртного, чем контрольная группа. Это интересно, но едва ли неожиданно. Более красноречивы различия в поведении групп, испытывающих острый и хронический стресс. В группе острого стресса потребление алкоголя оставалось довольно стабильным и к концу недели примерно соответствовало потреблению в контрольной группе, в которой со всей очевидностью сформировался умеренный интерес к новому напитку. Напротив, крысы, подвергавшиеся хроническому стрессу, «пьянствовали» истово, и потребление алкоголя в их группе достигло такого уровня, что Фрэнсис Скотт Фицджеральд почувствовал бы себя посрамленным (рис. 3.1).
Авторы исследования пришли к выводу, что к временному воздействию стрессовых факторов легко адаптироваться без помощи химических веществ, но долговременный стресс толкает к постоянному употреблению жидкого утешителя в количествах, которые приходится со временем увеличивать.
Пожалуй, авторы этого исследования весьма жестоко обошлись с крысами. Однако переход нашего биологического вида от малых групп охотников-собирателей – от образа жизни, который мы вели на протяжении почти всей эволюционной истории и разделяли с нашими ближайшими родичами и предками, – к жизни в оседлых земледельческих обществах сопровождался аналогичным сильнейшим потрясением.
Рис. 3.1. Потребление алкоголя за один день и за семь дней крысами из контрольной группы и групп, испытывавших острый и хронический стресс{224}
Грег Уэдли и Брайан Хэйден, сегодняшние видные сторонники гипотезы «пиво раньше хлеба», утверждают, что неолитическая революция, то есть переход к земледелию, значительно усилила как скученность, так и неравенство. Группы охотников-собирателей, по всей видимости, включали от 20 до 40 человек, бродивших по огромной территории в поисках дичи и съедобных растений. Люди, пережившие революцию образа жизни, впервые случившуюся в Плодородном полумесяце, когда мобильные охотники-собиратели начали селиться на земле в составе намного более многолюдных оседлых сообществ, должны были чувствовать себя как крысы, запертые в слишком маленькой клетке с довольно-таки дрянной едой. Этот процесс, безусловно, сопровождался заметным ухудшением качества и разнообразия пищи – переходом от широкого разнообразия дичи, растений и фруктов к рациону на основе дающего чувство сытости, но безвкусного хлеба и других крахмалистых продуктов. Попутно наблюдался неуклонный стремительный рост плотности населения и неравенства. Уже 12 000 лет назад, отмечают Уэдли и Хэйден, в деревнях Плодородного полумесяца жили от 200 до 300 человек и наблюдались признаки существования частной собственности, неравного распределения богатства и социальной стратификации. С тех пор ситуация очень быстро и сильно стала ухудшаться.
Практические исследования доказали, что в отношении реакции на стресс алкоголь влияет на человека так же, как и на крыс, как и следовало ожидать после нашего знакомства с физиологическим воздействием спиртного в главе 2. В ходе одного классического исследования{225} добровольцев-мужчин из Университета Индианы подвергли воздействию, пожалуй, еще более сильных стрессовых факторов, чем условия переполненной клетки. Их заставили смотреть, как на цифровых часах ведется обратный отсчет от 360 до 0, по окончании которого они должны были получить болезненный удар электрического тока или без подготовки произнести на камеру речь на тему «Что мне нравится и не нравится в моем внешнем виде». Затем группа судей должна была оценивать эту речь с точки зрения открытости выступающего и уровня невротизма. (Очевидно, до 1980-х гг. получить согласие людей на участие в экспериментах было намного проще, чем сейчас.) Уровень стресса участников постоянно оценивался по таким косвенным показателям, как частота сердцебиения и электрическая проводимость кожи (увеличивающаяся со стрессом), а также ими самими с помощью «круговой шкалы тревоги». Это устройство, напоминающее диск телефона, испытуемые должны были поворачивать в соответствии со своим психологическим состоянием, выбирая значения от 1 («совершенно спокоен») до 10 («крайне напряжен»). Кроме того, до и после эксперимента у них измеряли кровяное давление и содержание алкоголя в крови и просили оценить свое настроение.
Для того чтобы учесть «влияние ожиданий» или обусловленных культурой представлений о том, как скажется на них алкоголь, экспериментаторы использовали плацебо-сбалансированное исследование. Каждый испытуемый выпил напиток, который напоминал водку с тоником со вкусом лимонного сока, но каждая группа получила свою информацию о том, что они пьют. Первой группе сказали, что это водка с тоником, как оно и было; второй группе было сказано то же самое, но ее члены пили один тоник, без водки. (Оказалось, что при характерной для коктейля крепости напитка, как в исследовании, спиртосодержащая и безалкогольная версии неотличимы на вкус.) Третьей группе сообщили, что они пьют простой тоник, но в стакане был коктейль с водкой. Наконец, четвертой группе дали безалкогольный коктейль и честно об этом сообщили. У испытуемых, получивших спиртное (группы 1 и 3), уровень алкоголя в крови составил около 0,9 промилле (‰), чуть выше уровня, до которого разрешено управление транспортным средством. В ходе эксперимента электропроводимость кожи и сердцебиение у них усилились меньше, а воспринимаемый уровень стресса и тревоги оказался ниже. После эксперимента они, по собственным словам, чувствовали себя бодрее, чем участники контрольных групп. Примечательно то, что влияние алкоголя целиком и полностью объяснялось фармакологическими свойствами этанола: испытуемые из группы 2 не продемонстрировали ни физиологических, ни психологических эффектов плацебо.
Это исследование, проведенное в 1980-х гг., с тех пор подкреплялось массивом литературы, доказывающей наличие «амортизирующего воздействия алкоголя на стрессовую реакцию»{226}. Легкое опьянение смягчает наш физиологический и психологический отклик на великое множество стрессовых факторов, как физических (громкие звуки, удары электрического тока), так и социальных (публичное выступление, разговор с незнакомцем). Этот успокаивающий эффект обусловлен сложным и многообразным воздействием спиртного на организм человека, включающим как стимулирующую (прилив энергии, легкая эйфория), так и угнетающую (расслабление, снятие мышечного напряжения, когнитивная близорукость) функцию{227}.
Вернемся к крысам. Стресс, вызванный скученностью, – не единственное, что заставило их пить. Они «прикладывались к бутылке» и из-за разрушения системы социальных взаимодействий. Подчиненные особи, постоянно вынужденные жить вместе с более доминантными и территориальными самцами, пили значительно больше спиртного, чем их сородичи из контрольной группы, имевшие возможность спокойно жить отдельно, а также начинали пить больше после того, как их обижали доминантные самцы{228}. Уэдли и Хэйден сухо замечают: «Злоупотребление спиртным у людей, вероятно, вызывается аналогичными ситуациями». Вполне возможно, как говорилось в главе 1, «биологическое облагораживание» бедного витаминами и микроэлементами зерна путем брожения принесло пользу древним земледельцам, пытавшимся выжить на однообразном рационе, но намного важнее были психологические эффекты спиртного, «веселое сердце и счастливая печень», даруемые богиней пива, которая облегчает тяготы жизни, «проливая возлияние на кирпич судьбы».
Прекрасную иллюстрацию этой социальной функции алкоголя можно найти в фильме «Пир Бабетты» (1987). Его действие происходит в маленькой обособленной общине суровых пиетистов в глухом углу датского побережья. Они ведут экономную, аскетическую и совершенно трезвую жизнь, полностью отказавшись от алкоголя и других одурманивающих веществ. Главная радость для них – регулярные религиозные церемонии, вызывающие чувство сродни экстазу (во всяком случае, с точки зрения датчан). Ими руководит харизматичный лидер общины. Когда он умирает, сплачивающая роль этих богослужений слабеет, и община начинает распадаться. Вновь вспыхивают застарелые распри, припоминаются былые прегрешения, и церковные собрания начинают больше напоминать сборище недовольных шимпанзе, чем управляемую гармонию пчел. В конце концов мир в общине восстанавливает разгульное ночное пиршество, организованное чужачкой Бабеттой, французской поварихой, вынужденной когда-то бежать из революционного Парижа. Пир Бабетты предлагает гостям невиданное разнообразие сложных и редкостных блюд, но невозможно не заметить, что движет и смазывает этот механизм непрерывно льющийся поток завозного первоклассного спиртного. В ходе застолья напряжение спадает, звучат шутки и восстанавливаются былые дружеские узы. Трудно себе представить лучшее художественное изображение снятия стресса и устранения межличностного конфликта, которыми сопровождается постепенное повышение содержания спирта в крови участников. Люди могут достичь состояния коллективного разума самыми разными способами, но возлияние, бесспорно, самый быстрый из них.
Поэтому неслучайно погоня за снижением стоимости обслуживания на авиарейсах, превратившая полноценный бесплатный обед времен моего детства в скупую раздачу тощих пакетиков с крекерами в сегодняшнем экономклассе, не коснулась лишь одного – возможности взять спиртное. Люди нашли способы не отрывать друг другу пальцы и уши, когда оказываются в тесноте или вынуждены работать, подчиняясь другим, и один из важнейших среди них – употребить правильное количество слабого психотропного средства. Сегодня мы предпочитаем откладывать снятие стресса химическими средствами на конец рабочей недели, расслабляясь с помощью одной или двух рюмок спиртного дома или в баре. Наши предки, напротив, обычно сбрасывали напряжение пивом, довольно слабым по современным меркам, и распределяли это самолечение по всему рабочему дню. В любом случае, если сторонники теории «пиво раньше хлеба» правы, спиртное не только стимулировало создание цивилизации, став для древних сельских тружеников причиной осесть на земле и выращивать зерно, чтобы его сбраживать, но и явилось бесценным средством контроля психологического стресса, сопутствовавшего этому радикальному изменению образа жизни{229}.
Сотрудничество на химической основе:
В предыдущей главе мы говорили о том, что почти все дела человеческие вращаются вокруг отношений, основанных на доверии, а эмоциональная привязанность позволяет нам справляться с дилеммами кооперации, которые иначе были бы неразрешимы. Коллективно живущему примату крайне необходимо научиться доверять другим. Однако мы пока не упоминали, что отношения взаимной привязанности при очевидных преимуществах страдают от своеобразного отклонения в коммуникациях – притворства. Если я смогу сделать вид, будто предан вам (ярко и убедительно изображу, как привязываю себя к мачте, наподобие Одиссея, но оставлю узлы незатянутыми), то воспользуюсь всеми выгодами привязанности, не неся никаких издержек. В рамках дилеммы заключенного – задачи на кооперацию, которую мы рассматриваем в этой главе, – я отделываюсь одним месяцем за решеткой, а вы гниете в тюрьме три года. Вы помогаете мне перевезти мой диван, но, когда вам нужна встречная услуга, у меня волшебным образом приключается боль в пояснице или спущенная шина.
Поэтому, чтобы пользоваться преимуществами подлинного коллективизма, люди должны научиться доверять, но не безоглядно. Эта необходимость стала движущей силой эволюции различных способностей для того, чтобы оценить искренность и надежность других, в том числе умения понимать микромимику, тон голоса и язык тела{230}. Исследования показывают, что мы анализируем и оцениваем, насколько другие заслуживают доверия, практически в момент встречи с ними. Участники одного исследования выносили суждение о том, внушает ли доверие лицо человека, в пределах 100 миллисекунд, и эти суждения не изменялись даже после получения дополнительной информации или по прошествии времени{231}. Наша склонность мгновенно расценивать людей как возможных союзников или наоборот появляется на довольно ранней стадии развития: дети старше трех лет быстро и охотно классифицируют лица как «злые» или «добрые»{232}. Эти интуитивные оценки характерны для всех культур и играют удивительно важную роль даже в официальных ситуациях, например в ходе судебных слушаний или политических выборов, когда, казалось бы, люди должны оцениваться по более объективным и рациональным критериям.
Интуитивное восприятие важно и при обсуждении проблем кооперации в играх на создание общественного блага, примером которых служит дилемма заключенного. В одном эксперименте{233} незнакомцам, разбитым на пары, было предложено общаться в течение 30 минут, а затем сыграть в дилемму заключенного как игру с одним периодом, где предлагался реальный стимул к обману. Кооперирующиеся пары смогли быстро сблизиться и впоследствии решили дилемму, получив наилучший общий результат. Что интересно, предатели также сумели распознать своих «собратьев» – партнеров, склонных к отступничеству, – и уклонились от кооперации, было очень мало случаев несовпадения, когда предателю удалось получить выигрыш за счет коллективиста. Этот результат был многократно успешно повторен, и похоже, что точные прогнозы поведения делаются на основе неявных признаков, обнаруживаемых в мимике, телодвижениях и тоне речи{234}.
Когда необходимо решить, доверять ли кому-то или не стоит, мы предпочитаем полагаться на такие сигналы, как проявление эмоций и тонкий язык тела, поскольку они относительно независимы от сознательного контроля. Мы знаем, по крайней мере неосознанно, что должны следить за префронтальной корой, центром холодного расчета и эгоистичного интереса, поэтому интуитивно предпочитаем оценивать надежность другого по сигналам, выходящим за рамки ее контроля. Эмоции воздействуют непосредственно на живую, бессознательную часть нашего мышления. Они появляются ни с того ни с сего, и их очень трудно контролировать, как прекрасно известно каждому, кто пытался подавить искреннюю улыбку или скрыть страх.
Понимание внешнего выражения эмоций как честных, слабо поддающихся имитации сигналов в современной научной литературе восходит еще к Чарльзу Дарвину, хотя эта коммуникативная функция эмоций была отлично известна мыслителям Древнего Китая и Древней Греции{235}. Люди способны быстро и точно распознавать и классифицировать эмоции, наблюдаемые у других{236}, а эффективно пресечь эмоциональную «утечку» через мимику или тон речи очень трудно{237}. Мы мастерски отличаем искренние улыбки и естественный смех от натужных. Дело в том, что эти два вида демонстрации эмоций используют разные мышечные и голосовые системы{238}, и те, что работают при искренних эмоциях, намного меньше контролируются сознанием. Участвуя в играх на общественное благо в реальной жизни, люди более склонны доверять – идти на больший риск и, следовательно, больше выигрывать – при взаимодействии с партнерами, которые искренне улыбаются, а не изображают улыбки{239}. Люди охотнее прощают партнера-отступника и возвращают ему свое доверие, если он краснеет, поскольку румянец стыда – это классическая непроизвольная реакция{240}.
В ходе одного неоднозначного, но изящного исследования{241} психолог Линн тен Бринк и ее коллеги закодировали взятые из реальной жизни видеоклипы, в которых индивиды эмоционально просили общественность предоставить информацию для розыска пропавшего родственника. В половине случаев говорящие лгали и, на основании неопровержимых вещественных доказательств, были впоследствии обвинены в убийстве разыскиваемых близких. Хотя участники исследования не знали, кого из людей на видео в дальнейшем поймали на имитации глубокого отчаяния, они сумели их распознать, сосредоточившись на группах лицевых мышц, которые трудно сознательно контролировать. У убийц меньше работали истинные «мышцы скорби» (
Таким образом, надежность связывается у нас в уме с впечатлением искренности и спонтанности эмоциональных проявлений{242}. Это здравый подход. Мы не доверяем людям, которые выглядят бесчувственными или неискренними. Возвращаясь к аналогии с Одиссеем и сиренами, можно сказать, что такие люди не привязали себя к мачте или привязали слабо. Мы предпочитаем капитана Кирка мистеру Споку, что подтверждается недавней экспериментальной работой, свидетельствующей, что люди лучше сотрудничают в играх на общественное благо, если вынуждены быстро принимать решение или получают инструкцию доверять своей интуиции{243}. Если предложить им поразмыслить или заставить помедлить с принятием решения, в дело вторгается рациональный ум и заставляет их хитрить в ущерб общему благу. Неслучайно религиозные и этические системы всего мира на протяжении всей истории связывают спонтанность и искренность с твердостью нравственных устоев и притягательностью для окружающих{244}.
Таким образом, наша способность одолеть неискренность имеет принципиальное значение для общественной жизни людей, и мы очень хорошо выявляем потенциальных партнеров по мимолетному впечатлению. Похоже, люди справились с главной опасностью для своей общественной жизни – опасностью лицемерного злоупотребления привязанностью – с помощью хитроумного эволюционного трюка: мы научились обращать внимание на бессознательные эмоциональные сигналы. Используйте их для оценки потенциальных партнеров и просто избегайте тех, кто кажется вам нечестным.
К сожалению, эволюция никогда не отдыхает. По мере того как львы становятся все быстрее и легче догоняют газелей, выживают только быстрейшие газели и скорость газелей постепенно увеличивается. Теперь только самым быстрым львам удается поймать добычу, что создает новое давление на львов в направлении развития скоростных качеств, и так далее. Подобную эволюционную гонку вооружений можно наблюдать в биологическом мире повсеместно{245} – эта гонка обычно приводит к развитию экстремальных признаков.
Одним из таких признаков является способность человека обнаруживать нечестность. Мы сразу чувствуем как само собой разумеющееся: этот продавец хот-догов не внушает доверия, а наш ребенок врет, будто погулял с собакой. Но шимпанзе ошеломила бы наша способность постижения чужого ума – им это показалось бы настоящей магией. Судя по всему, шимпанзе способны обмениваться простейшими сигналами умонастроения{246}, но наша способность передавать друг другу колоссальные объемы информации о своих мыслях, эмоциях и особенностях личности легким движением бровей, голосом или поджатием губ совершенно не имеет аналогов в животном мире. По всем статьям это экстремальный признак, созданный эволюционной гонкой вооружений.
Видя сверхбыстрых антилоп, несущихся по североамериканской равнине, мы догадываемся о присутствии почти столь же сверхбыстрых хищников, ставших стимулом для обретения этой скорости, в случае американских антилоп это в действительности «призраки» хищников, поскольку львы и гепарды вымерли в этом регионе тысячи лет назад{247}. Аналогично стимулом для развития у нас, казалось бы, сверхъестественной способности замечать ложь послужила соответствующая способность обманывать. Люди – первостатейные лжецы, которые совершенствовались в этом искусстве тысячелетиями. Успех особенно быстрых современных антилоп обусловлен, хотя бы отчасти, способностью произвольного управления мышечными системами, обычно неподвластными контролю сознания. Например, актер и режиссер Вуди Аллен относится к немногочисленной группе людей, способных управлять мышцами лба, благодаря чему его лицо может принять фирменное выражение «я знаю, вы думаете, что я сделал что-то плохое, или считаете меня тупицей, но меня просто неправильно поняли, честное слово». Умение придать это выражение своему лицу по собственному желанию, особенно если остальным оно удается лишь спонтанно, может быть очень полезным{248}. Харизматичные политики, например Билл Клинтон, похоже, способны временно, но искренне уверовать в то, что их собеседник в данную минуту, скажем мелкий бизнесмен, обеспокоенный тарифами, – единственный человек во всем мире, до которого им есть дело, хотя часть их ума в тот же самый момент сосредоточена на крупном спонсоре, сидящем в конце зала. Согласно некоторым данным, психопаты – крайний случай социального отступничества – способны подавлять естественную «утечку» эмоциональных проявлений{249}, что дополняет их опасную способность лгать без зазрения совести.
Если рассматривать ситуацию со стороны львов, то самыми большими мастерами в распознавании обманщиков можно считать гадалок. Когда они берут вас за руку, смотрят вам в глаза и задают поначалу расплывчатые, а потом все более конкретные вопросы, то из мимолетных выражений вашего лица и едва заметных реакций они извлекают факты: в частности, что вы недавно потеряли близкого человека или отчаянно несчастны на работе. Обычным людям это кажется волшебством, но его здесь не больше, чем в умении обычного человека понимать, что на уме у собрата, а такое умение представляется магией для шимпанзе. Писатель-фантаст Артур Кларк однажды сказал, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии в глазах непосвященных. То же самое относится к экстремальным признакам, слишком развитым безудержной эволюционной гонкой вооружений.
В контексте нашего разговора об алкоголе принципиально важно то, что культуры не являются сторонними наблюдателями в этом состязании обманщиков и мастеров распознавания обмана. Культура выигрывает, если человек в ней может решать дилемму заключенного и преодолевать другие препятствия на пути к кооперации, поэтому она кровно заинтересована, чтобы распознаватели лжи получили преимущество, и всячески этому способствует. Культура нацелена на брешь в броне лжеца, а именно на то, что притворство или ложь требуют когнитивного контроля. Можно легко и непринужденно выглядеть честным или искренним, говоря правду или выражая подлинные эмоции; чтобы придумать и высказать ложь, сыграть эмоции, нужны усилия и внимание. Чтобы усложнить лжецу его задачу, следует использовать эту слабость, ослабив его когнитивный контроль. Было бы идеально применять этот прием в каждой значимой ситуации, когда можно ожидать неискренности, причем делать это ненавязчиво. И никаких транскраниальных магнитов! Еще лучше, если удастся найти для этого приятный способ, который вдобавок делает людей счастливыми и более сосредоточенными на тех, кто их окружает.
Вы уже поняли, к чему я веду. Я уделил так много внимания эволюционной динамике привязанности и выявления обмана, поскольку лицемер, мнимый друг, представляет экзистенциальную угрозу в любом сообществе. Поэтому помощь в раскрытии притворщиков и, следовательно, укрепление взаимного доверия – важнейшая функция опьяняющих средств в человеческой цивилизации{250}. Есть очень веские основания думать, что в столь несхожих обществах, как древнегреческое, древнекитайское, средневековое европейское или доисторическое на островах Тихого океана, никакое собрание потенциально враждебных индивидов никогда не происходило без ошеломляющего количества интоксикантов.
Недавно открытый древнекитайский текст на бамбуковых полосках, датируемый IV – III вв. до н. э., содержит красочное высказывание: «Гармония звезд создается питьем вина»{251}. В Древнем Китае любое политическое соглашение достигалось лишь после того, как участники переговоров добровольно ослабляли свой мозг выверенными дозами жидкого нейротоксина – они выпивали их через тщательно установленные промежутки времени. Римский историк Тацит отмечал, что у варварских германских племен любое политическое или военное решение должно было проходить через горнило пьяного общественного мнения:
Именно на празднествах они обычно договариваются о примирении врагов, заключении брачных союзов, выборе вождей, наконец, даже о мире и войне, поскольку считают, что в такие моменты ум, как никогда, открыт для простого решения задачи или предрасположен к благородным устремлениям. Народ, не знающий ни врожденного, ни приобретенного коварства, они раскрывают свои потаенные мысли в праздничной атмосфере свободы. Когда же чувства каждого открыты и очевидны, дискуссия на следующий день возобновляется… Они совещаются, когда не имеют возможности лицемерить, и принимают решение, когда ошибка невозможна{252}.
Хотя Тацит несколько высокомерно изображает использование алкоголя в качестве сыворотки правды как примитивную варварскую традицию, сами древние римляне и греки очень активно обращались именно к этим функциям опьяняющих напитков. Мысль о том, что опьянение открывает «истинную» сущность, хотя и является весьма древней и повсеместной, лучше всего, пожалуй, выражена в латинской поговорке
Поскольку слова пьяного идут непосредственно из сердца, им придавался, как правило, больший вес, чем высказываниям от имени пронырливого, управляемого и расчетливого «я». В Древней Греции клятвы, данные под влиянием вина, считались священными, надежными и нерушимыми. Так же викинги воспринимали обеты, данные после обильных возлияний из священной «клятвенной чаши». В Англии при Елизавете и Стюартах к публичным заявлениям относились с подозрением, если они не сопровождались тостами со спиртным{254}.
Моя любимая иллюстрация роли алкоголя как стимулятора правдивости и веры носит вымышленный характер и происходит из телесериала «Игра престолов». В знаменитой серии «Красная свадьба» два враждующих клана, казалось бы, преодолевают свои противоречия и соглашаются объединиться против общего врага. Как это свойственно людям, их соглашение о сотрудничестве празднуется и подкрепляется пиршеством, где спиртное льется рекой, и участники отчаянно напиваются. В разгар веселья слуга хочет подлить еще вина лорду Болтону, откровенно коварному персонажу, но тот прикрывает свой стакан ладонью. Когда пьяный сосед по столу недоуменно спрашивает, почему он не пьет, Болтон лаконично отвечает: «Это притупляет чувства». «В этом весь смысл!» – радостно восклицает собеседник. Действительно, в этом смысл. Как известно любому поклоннику «Игры престолов», лорд Болтон – классический предатель, сохраняющий ясный ум, чтобы иметь возможность руководить хладнокровным убийством всех своих пьяных «друзей». Урок этой истории очевиден: не доверяй тому, кто не присоединяется к тосту.
Алкоголь – самый популярный способ развязать язык, но показательно, что в регионах, где спиртного нет, той же задаче служат другие психотропные вещества. Первые европейцы – исследователи Тихоокеанского региона рассказывали, что их приветствовали – а заодно оценивали, насколько они опасны, – празднествами, главную роль на которых играла кава{255}. До сих пор ни один деревенский совет на Фиджи не станет ничего обсуждать, пока все присутствующие хорошенько не упьются кавой. Так же вожди соперничающих племен индейцев Северной Америки улаживали споры и разрешали конфликты за калуметом – «трубкой мира», которую впоследствии прославили голливудские вестерны. Но кинематографические реконструкции лукаво умалчивали о сильнейшем психотропном эффекте этих галлюциногенных курительных смесей. «Согласно традиции, если калумет предлагался и принимался, процесс курения делал любое соглашение священным и непреложным, – отмечает специалист по истории американской религии Роберт Фуллер. – Считалось, что нарушителю этого соглашения ни за что не уйти от справедливого наказания»{256}.
Тот факт, что при вычеркивании из уравнения алкоголя его место занимают другие одурманивающие вещества, служащие той же цели, убедительно свидетельствует против любых теорий захвата или эволюционного пережитка. Не обладая возможностями современной нейробиологии или социальной психологии, культуры всех времен и народов все равно понимали, что трезвый, рациональный, расчетливый ум индивида – препятствие для социального доверия. Вот почему опьянение, зачастую весьма глубокое, служит обязательным условием важных социальных событий, деловых переговоров и религиозных ритуалов. Древнекитайское стихотворение из «Книги песен» гласит:
Густая, густая повсюду роса –
Без солнца не высохнут росы кругом…
Мы длим свою радость, мы пьем в эту ночь –
Никто не уйдет, не упившись вином[25]{257}.
Празднующие иудейский праздник Пурим в честь победы Мордехая над Аманом, желавшим истребить весь еврейский народ, должны так напиться, чтобы перестать различать фразы «проклят Аман» и «благословен Мордехай».
Подобно тому как мы рукопожатием демонстрируем, что не держим в руках оружия, коллективное опьянение позволяет нам разоружиться в когнитивном отношении в присутствии других. К десятому тосту водки из сорго на китайском пире, последнему кругу чаши с вином на греческом симпосии или к концу Пурима присутствующие фактически выкладывают на стол свою префронтальную кору, демонстрируя свою когнитивную безоружность. Эту социальную функцию подразумевал Генри Киссинджер, когда, как гласит традиция, сказал китайскому лидеру Дэн Сяопину: «Думаю, если мы выпьем достаточно
Социальные узы и рвота
Социализация опирается на доверие. Поэтому неудивительно, что жидкие сыворотки правды всегда служили ярким символом социального сотрудничества и гармонии. В Древней Месопотамии пивной чан характерной формы олицетворял социальные взаимодействия в целом{259}. Ритуальные собрания в Древнем Китае, независимо от своего назначения – обретение гармонии между людьми или между живыми и их предками, – вращались вокруг спиртного, а главными ритуальными атрибутами служили бронзовые сосуды для питья, имевшие причудливую форму. Радостное восклицание «Духи пьяны!» в древней оде означает благосклонность предков и установление гармонии между живыми и мертвыми. Во всем мире на протяжении всей истории пиры и попойки сводили незнакомцев, объединяли феодальные кланы, улаживали разногласия и способствовали созданию новых социальных уз. Например, слово
Антрополог Дуайт Хит, один из первых исследователей социальной функции алкоголя, отмечает, что спиртное всегда играло жизненно важную связующую роль в ситуациях, в которых индивиды иначе оставались бы изолированными и вынужденно пребывали бы в одиночестве: моряки в порту, лесорубы, только что вышедшие из леса, ковбои, собравшиеся в салуне{261}. Международная рабочая организация начала XX в. «Индустриальные рабочие мира» (Industrial Workers of the World, IWW) должна была решить серьезную проблему общественного значения: помочь этнически неоднородным, испытывающим взаимные подозрения рабочим из разных отраслей и с разным жизненным опытом преодолеть узкие эгоистические интересы и предстать единым фронтом в коллективной борьбе с владельцами капитала, отстаивая лучшие условия труда. Огромную роль в решении этой задачи играли обильные возлияния в сочетании с музыкой и пением, что отражено в прозвище, под которым члены организации наиболее известны сегодня, – Wobblies, «шатающиеся». Скорее всего, оно отражало их привычку, спотыкаясь, бродить из салуна в салун{262}. Пьяные, горланящие песни «шатающиеся» с их девизом «Если травмирован один, значит, травмированы все» сумели объединить до 150 000 рабочих из самых разных отраслей и добиться важных уступок от работодателей.
Во многих культурах грандиозные попойки также служат задачам войны. В средневековых кельтских, англосаксонских и германских племенах принято было периодически напиваться до рвоты – это помогало привязать воинов к господину и друг к другу, обмен спиртным являлся выразительным символом верности и преданности{263}. Как мы отмечали, Джордж Вашингтон, хотя и разгромил гессенскую армию, воспользовавшись опьянением ее солдат, считал спиртное настолько важным компонентом военного боевого братства, что призвал Конгресс создать государственные винокуренные заводы, чтобы Армия США никогда не знала недостатка в пойле. Король Пруссии Фридрих Великий в 1777 г. выступил с обличительной речью против новой и, на его взгляд, опасной привычки пить кофе вместо пива:
Отвратительно наблюдать, как растет потребление кофе моими подданными и суммы, утекающие вследствие этого из страны. Все пьют кофе; этому следует воспрепятствовать. Мой народ должен пить пиво. Его Величество был взращен на пиве, как и его предки, и офицеры. Многие битвы были проведены и выиграны солдатами, воспитанными на пиве, и Король не верит, что пьющие кофе солдаты способны выдержать тяготы в случае очередной войны{264}.
Другие химические одурманивающие средства также использовались для создания особенно крепких социальных уз, необходимых для воинов. Один из первых испанских миссионеров в Новом Свете заметил, что некоторые туземные племена употребляют
Согласно всеобщему представлению, употребление спиртного больше связано с мужчинами, чем с женщинами. В культурах, где пьют оба пола, мужчины обычно это делают гораздо активнее. Почти наверняка в этом играют определенную роль физиологические факторы{267}. Мужчины в среднем имеют более крупное тело, следовательно, им нужно больше алкоголя, чем женщинам, чтобы получить тот же психологический эффект. Еще важнее, однако, что в традиционных патриархальных обществах именно мужчины являлись главными фигурами публичной и политической жизни, им главным образом и приходилось решать дилеммы кооперации с потенциально враждебными чужаками{268}. Вот что пишет антрополог Джастин Дженнингс о современных аборигенных племенах, живущих в Андах: «Мужчины в большей степени связаны здесь с употреблением алкоголя, чем женщины… Хотя пьют оба пола, отношения мужчины с другими мужчинами упрочиваются процессом пития. Умение пить свидетельствует о человеке как мужчине, и посредством алкоголя „скрепляются дружба и согласие, признается родство“»{269}. В классическом антропологическом труде Дуайта Хита{270} о племени камба, изолированно живущем в боливийской Амазонии, описывается, что мужчины камба используют запои, часто напиваясь до бессознательного состояния, для укрепления своего социального единства и преодоления межличностных конфликтов. Блюющие вместе – навеки вместе.
Поэтому чужаков обычно встречают огромным количеством выпивки. Выдержать целую ночь обильных возлияний – пожалуй, самый быстрый способ влиться в новую социальную среду. Антрополог Уильям Мэдсен, занимаясь исследованиями в сельской Мексике, фотографировал местную религиозную церемонию, и, когда это заметили, вокруг него собралась разъяренная толпа. Его приперли к стенке остриями своих мачете мужчины, упившиеся
Следовательно, отказ вместе выпить или принять предложенную чашу – серьезное проявление неприятия и враждебности. Он даже может повлечь за собой божественную кару. Дженнингс приводит миф начала XVII в. о перуанском божестве, решившем испытать прочность общества людей, появившись на одном из их пиров в образе нищего голодного странника. Лишь один человек заметил его и приветствовал, предложив ему спиртное. Когда бог, наконец, явил себя и выместил свой гнев на эгоистичных пирующих, то пощадил лишь этого человека{273}. Также отказ принять предлагаемое питье часто рассматривается как смертельное оскорбление. Например, в Германии в начале современной эпохи «отказ выпить стакан, предложенный в знак дружбы, был оскорблением, который мог заставить мужчин из любого слоя немецкого общества выхватить мечи, что иногда заканчивалось смертью»{274}. Столь же ужасные последствия мог повлечь за собой отказ выпить стакан, предложенный в салуне на американском фронтире.
С алкоголем ассоциировались доверие и узы такой прочности и искренности, что нарушение клятвы, скрепленной вином или пивом, расценивалось как необычайно серьезное преступление. Археолог Петр Михаловски приводит чрезвычайно неприятный пример из Древнего Шумера, описанный в письме, автор которого жалуется на царя, продолжающего поддерживать отношения с человеком по имени Акин-Амар:
«Разве Акин-Амар не мой враг и разве он не враг Его Величества? Почему же он до сих пор пользуется расположением Его Величества? Однажды этот человек остался при Его Величестве, когда отпил из чаши и поднял ее (в приветствии). Его Величество счел его верным себе, одарил одеждами и пожаловал [церемониальный] головной убор. Однако тот отрекся от своего слова и испражнился в чашу, из которой пил; он враг Его Величества!» Действительно, впечатляющая картинка. Невозможно представить худшего оскорбления, чем символическое аннулирование поглощения напитка путем испражнения. Это метафорическое уничтожение всей символической системы, созданной сложными церемониями приветствия и ритуальным обменом дарами{275}.
Безусловно, есть лишь один способ обратить вспять тост. Акин-Амар мог бы испачкать свой причудливый головной убор, чтобы передать аналогичное послание, но в полной мере доводит его до адресата удар по узам, созданным совместным питием.
Во многих обществах, если не в большинстве, алкогольное опьянение не только создает узы между потенциально враждебными людьми, но и рассматривается как коллективный обряд посвящения, проверка характера индивида. Умение пить – признак того, что на человека в целом можно положиться, или даже его добродетельности. Одно из моих любимых высказываний о Конфуции, которое следует после длинного описания его разборчивости в еде и питье, – «лишь в отношении вина не знал он меры»{276}. Тот факт, что Конфуций мог пить сколько душа пожелает, но никогда не становился буйным, свидетельствует о его святости. Сократа также восхваляли за способность владеть собой, участвуя, как следовало каждому порядочному афинянину, в бесконечно долгих пирушках. «Он выпивал любое количество, которое ему предлагали, – писал Платон, – и все равно никогда не становился пьяным»{277}. Для греков симпосий, вечер возлияний под руководством симпосиарха, задававшего темп винопития, являлся способом «испытать людей – пробирным камнем для души, недорогим и безопасным в сравнении с проверкой людей в ситуациях, где нравственное фиаско могло бы повлечь за собой серьезный ущерб»{278}.
Китаистка Сара Мэттис отмечает, что и в Древнем Китае, и в Древней Греции требование к взрослым (по крайней мере, взрослым мужчинам) вместе выпивать сочеталось с убеждением, что это позволит им продемонстрировать самообладание и достоинство в сложных условиях. В Древнем Китае, «если человек не напивался, это часто рассматривалось как оскорбление, но в то же время человеку не следовало распоясываться, поскольку это помешало бы сохранять почтительность в отношениях». Что касается греческого симпосия:
При главенстве трезвого симпосиарха – следящего за репутацией участников – граждане получают возможность испытать себя желанием погрузиться в наслаждение именно тогда, когда их самоконтроль достигает самой низшей точки. Питье вина и нахождение в ситуации, когда обычно царит бесстыдство, позволяет гражданам выработать сопротивляемость к неумеренности и тем усовершенствовать свой характер. Кроме того, поскольку… симпосии – это общественные мероприятия, на них можно наблюдать и испытывать добродетель гражданина{279}.
Если участие в общественных пьянках подрывает способность лгать, усиливает ощущение единения с другими и служит испытанием истинного характера человека, то понятно, почему на тех, кто не пьет, смотрят с подозрением. «Водопийца» служило в Древней Греции оскорблением. С давних пор отказ участвовать в ритуальных тостах, проходивших красной нитью через традиционный китайский пир, являлся проявлением почти немыслимой грубости, в результате чего вас немедленно бы изгнали из цивилизованного общества. Эта связь между выпивкой и товариществом остается мощной и сегодня в культурах всего мира. Антрополог Джеральд Марс в своем исследовании социальной динамики в группе портовых грузчиков Ньюфаундленда пишет: «В начале изучения я спросил группу грузчиков, почему один из них, женатый молодой человек, сильный и трудолюбивый, а они ценят все эти качества в товарищах по работе, тем не менее не был для них своим, и мне ответили: все дело в том, что он „одиночка“. Я стал допытываться, в чем это проявляется, и мне сказали: „Он не пьет – вот что значит одиночка“»{280}.
Мы видим аналогичную схему в культурах, в которых в роли алкоголя выступает другое психотропное вещество. На островах Фиджи Джон Шейвер и Ричард Сосис заметили, что мужчины, которые пьют больше всего кавы, имеют больший престиж в обществе, а любители часто выпить лучше взаимодействуют с остальными во время коллективных садоводческих работ. Мужчины, имеющие
Социальные функции опьянения хорошо описаны в рассуждениях классициста Робина Осборна о древнегреческом симпосии:
Опьянение не просто терпелось в других ради удовольствий, которые оно дарило. Опьянение одновременно раскрывало истинного индивида и связывало группу. Опьяневшие осознавали, как они распоряжаются миром и какое место в нем занимают; те, кому предстояло вместе сражаться и умирать, проникались доверием друг к другу, позволяя вину раскрыть, что они за люди и каковы их ценности{282}.
В этом контексте следует понимать и замечание Ральфа Уолдо Эмерсона о роли непритязательного яблока в раннеамериканском обществе: «Человек был бы более одиноким, имел бы меньше друзей и меньше поддержки, если бы земля давала только полезные маис и картофель [и] отказывала в этом декоративном и социальном фрукте»{283}. Цветение яблонь дарило красоту, а также фруктовый сидр и яблочную водку эпплджек. Таким образом, кроме очевидной полезности благопристойных маиса и картофеля, Эмерсон различает менее заметную функцию красоты и опьянения, такую же важную для социальных обезьян, как хлеб и картофель.
Жидкий экстаз и коллективный ум
Трезвость уменьшает, дискриминирует и говорит «нет»; опьянение расширяет, объединяет и говорит «да». Это в действительности величайший возбудитель ДА-функции человека. Оно переносит своего приверженца с холодной окраины сущего в его сияющую сердцевину. На мгновение оно делает его и истину единым.
Слово «экстаз» происходит от греческого
В Андах публичное опьянение занимало центральное место в религиозной и социальной жизни… Опьянение считалось способом достижения более глубокой связи с духовным миром, ни один ритуал не проходил без поощрения участников к пьянству… Целью было напиться как можно сильнее и публично продемонстрировать свое опьянение как признак погружения в церемонию… Ритуальное публичное опьянение считалось не просто желательным, во многих случаях оно было обязательным{285}.
Рассмотрев выборку из 488 малочисленных сообществ, для которых существуют соответствующие антропологические описания, Эрика Бургиньон обнаружила, что 89 % имеют ритуальные практики, призванные вызвать состояние диссоциации или экстатического транса обычно с помощью танца, пения и одурманивания химическими веществами{286}.
Повсеместное значение первых двух факторов, танца и пения, как источников экстатического единства давно признано в антропологической литературе{287}. «Когда танцор забывается в танце, – пишет Альфред Рэдклифф-Браун в классическом труде о культуре Андаманских островов, – он достигает состояния воспарения… в то же время чувствуя свою полную и экстатическую гармонию со всеми своими соплеменниками»{288}. Обычно в центре внимания находятся психологические и физиологические эффекты, создаваемые ритмом, синхронностью и повторяемостью. Крестный отец современной антропологии религии Эмиль Дюркгейм считал музыку, ритуал и танец ключевыми культурными технологиями, позволяющими создать «коллективный подъем», связывающий воедино традиционные культуры. Влиятельный теоретик Рой Раппапорт также утверждал, что «обрядовое порождение
Более новые работы в области когнитивной науки о ритуалах следуют этой традиции: ученые сосредоточиваются на компонентах обрядовости, в частности на физической синхронности. Например, одно исследование показало, что если незнакомцы танцуют синхронно друг с другом, в отличие от ситуаций, когда их танец частично или полностью не синхронен, у них повышается болевой порог (это надежный показатель активации выработки эндорфина) и появляется, по их сообщениям, чувство социальной близости. Другие эксперименты подтвердили, что, когда испытуемый постукивает пальцами по поверхности вместе со своим визави и делает это синхронно, у испытуемого растет чувство симпатии, взаимное доверие, готовность помочь и чувство сходства с партнером{290}, причем это ощущение просоциальности может распространяться весьма широко, охватывая не только партнера по синхронным действиям, но и других людей, не участвующих в этой деятельности{291}.
Все это важные открытия. Однако теоретики религии и исследователи ритуала с точки зрения когнитивных наук поразительно редко признают, что участники многих (если не большинства) традиционных обрядов, танцующие, поющие и двигающиеся синхронно, еще и
В Древнем Египте Праздник опьянения был главным торжеством, посвященным спасению человечества, когда жестокую богиню Хатхор удалось обманом заставить выпить окрашенное в красный цвет пиво вместо человеческой крови. После ряда подготовительных церемоний праздник заключался главным образом в том, что все упивались до положения риз в Зале опьянения, затем участвовали в освященных ритуалом сексуальных оргиях и, наконец, засыпали. Марк Форсайт так описал результат свои исследований: «Это было питие, преследовавшее единственную цель – священное опьянение, и, чтобы достичь совершенного опьянения, нужно было стать абсолютно пьяным»{293}. Утром в зал потихоньку затаскивали гигантское изображение богини, и все присутствующие, еще не протрезвевшие, внезапно разбуженные оглушительным грохотом барабанов и тамбуринов, видели грозно нависающую над ними великую богиню. Вряд ли это было приятно, но должно было вызывать священный трепет. Цель, замечает Форсайт, заключалась в том, чтобы, полностью уничтожив обыденное, трезвое «я», создать момент «идеального единения» с богиней и, следовательно, со всей общиной.
Алкоголь настолько эффективно децентрирует «я», что вызванный одурманивающими веществами экстаз уходит в такую же древность, что и сам человеческий ритуал. Сосуды с древнейшим известным нам спиртным напитком – «неолитическим грогом», приготовленным из медовухи, рисового пива и фруктового вина, – найденные в гробнице Цзяху (7000–6000 гг. до н. э.) в долине Хуанхэ, были «аккуратно установлены у ртов покойных, возможно, чтобы им легко было пить в загробной жизни». Без сомнения, содержимое сосудов употребляли также участники и свидетели погребальных ритуалов{294}. Самыми впечатляющими археологическими находками, относящимися к бронзовому веку в Китае, являются огромные, сложной формы ритуальные сосуды, предназначенные для подачи и употребления спиртного. В гробницах конца неолита и начала бронзового века обнаруживается множество приспособлений для питья, музыкальных инструментов и остатков пищи, из чего следует, что с самого начала документированной истории Китая мертвых провожали в последний путь дикой вакханалией, достигавшей кульминации, когда присутствующие, пьяные в стельку, швыряли свои кубки в могилу{295}.
Судя по одному из древнейших свидетельств существования винопроизводства на Западе – из пещерного комплекса в Армении, датированного примерно 4000 г. до н. э., – первые урожаи одомашненного винограда перерабатывались в обширных хозяйствах, объединявших винодельню и могильник. Давильни, бродильные чаны и чаши для питья были найдены рядом с большим кладбищем, и кубки можно было обнаружить и в могилах, и среди них{296}. Косвенным свидетельством древней связи между одурманиванием посредством химических веществ, ритуалом и экстазом служит удивительный черепок, относящийся к раннему неолиту (IX тыс. до н. э.), найденный на территории современной Турции, недалеко от Гёбекли-Тепе. На нем изображены два счастливых человека, танцующих в компании черепахи. Присутствие пляшущего животного ученые считают символом «измененных состояний сознания» (рис. 3.2).
Рис. 3.2. Глиняный черепок из Невалы-Чори, IX тыс. до н. э. (фото: Dick Osseman, публикуется с разрешения, https://pbase.com/dosseman)
Если учесть факты, полученные из других археологических находок этого региона, такой экстатический танец, вероятно, можно объяснить огромным количеством выпитого пива.
И, говоря о вызванных пивом галлюцинациях, нельзя не упомянуть, что всевозможные психоделики растительного происхождения также часто использовались в качестве катализаторов экстатического группового переживания. Когда группы из числа малых народов Амазонии, разные и потенциально враждебные, сходятся вместе для торговли и поиска брачных партнеров, то традиционно прибегают к
Недавнее исследование всемирной этнографической летописи, посвященное музыке, обнаружило прочную связь между музыкальными исполнениями и алкоголем{298}, это свидетельствует о том, что создаваемая музыкой синхронность движения и гармония в группе обычно подкреплялись обильными возлияниями. Это исследование использовало централизованную базу данных этнографических отчетов со всего мира, созданную и поддерживаемую в рамках проекта «Ареальная картотека человеческих отношений» (Human Relations Area File, HRAF). В этой базе данных этнографические сведения помечаются определенными ключевыми словами, например «брак» или «каннибализм». Изучая эту базу данных, одна из моих ассистенток-исследовательниц Эмили Питек обнаружила, что к 100 из 140 культур (71 %), применительно к которым упоминаются «экстатические религиозные практики», относятся еще и ключевые слова «спиртные напитки», «распитие спиртного (социальное)», «опьянение (преобладающее)», «рекреационные и нетерапевтические наркотики» и/или «наркотики-галлюциногены»{299}.
В некоторых культурах экстатический групповой опыт вызывается чистыми стимуляторами. Например, людям племени фанг из Габона местный стимулятор
Поделиться книгой: