Помоги проекту - поделись книгой:
Рис. 2.1. Доля испытуемых с разбивкой по возрастам, которые поняли, что именно приводит к свечению в условиях объединения предметов, когда источник свечения состоит из двух объектов{137}
Чем объясняется эта разница в результатах, а также их изменения с возрастом? Обратите внимание на снижение результативности на этом графике и сравните его с другим трендом, на сей раз из области нейробиологии развития, демонстрирующим относительную плотность серого и белого вещества в лобной доле головного мозга человека (рис. 2.2).
Рис. 2.2. Успешное выполнение задач в неочевидных условиях объединения предметов, с разбивкой по возрастам (вверху), в сравнении с увеличением плотности белого вещества (внизу слева) и уменьшением плотности серого вещества (внизу справа) в лобных долях в процессе развития (пунктирные линии соответствуют испытуемым мужского пола, сплошные – женского){138}
Нам могло казаться, что мозг созревает путем накопления нейронов в конкретной области, но зрелость в действительности происходит на фоне так называемого синаптического прунинга, то есть постепенного уничтожения ненужных нейронных связей. Область мозга становится зрелой, когда превращается в экономную, хорошо организованную с функциональной точки зрения систему. Наглядным показателем синаптического прунинга в головном мозге является относительная плотность серого и белого вещества в данной области. Серое вещество, богатая нейронами часть мозга, выполняющая основную массу вычислений, сокращается по мере созревания. По мере уменьшения плотности серого вещества плотность белого – миелинизированных аксонов, передающих информацию, результат вычислений, выполненных серым веществом, – возрастает, что приводит к большей эффективности и быстродействию, но меньшей гибкости мышления. Для наглядности представьте незрелую с большим количеством серого вещества область мозга как неосвоенное чистое поле, где можно бродить в любых направлениях, не встречая препятствий, но без особых результатов. Для того чтобы добраться вон до того чудесного куста ежевики и собрать ягоды, нужно проложить путь через дикую растительность и ручьи. Постепенное замещение серого вещества белым отражает процесс освоения этого поля. По мере прокладки дорог и возведения мостов становится проще и быстрее перемещаться по нему, но теперь я чаще всего двигаюсь только по этим определившимся путям. Свежевымощенная дорога к ежевичнику сильно упрощает сбор ежевики, но, мчась по новой дороге, я не замечу вкусную лесную землянику, на которую наткнулся бы, блуждая в кустах, если бы дороги не было. Это компромисс между гибкостью и эффективностью, между открытием нового и достижением целей.
По мере развития мозга плотность серого вещества уменьшается, а белого – увеличивается, отражая все большую зрелость и функциональную эффективность. Нас сейчас интересует префронтальная кора – часть лобных долей коры головного мозга, которая управляет и абстрактным мышлением, и тем, что психологи называют «когнитивным контролем», способностью удерживать внимание на задаче, не реагировать на отвлекающие факторы, противиться искушениям и управлять эмоциями. Как видно из рис. 2.2, требуется много времени, чтобы лобные доли, включая префронтальную кору, завершили процесс синаптического прунинга. Префронтальная кора формируется последней из всех зон мозга, достигая своего взрослого состояния лишь после 20 лет. Поэтому подростковые годы очень опасны. Система мотивации у подростков такая же, как у взрослых, их одолевают гормоны, и они имеют доступ к таким опасным технологиям, как автомобили, а вот рациональный самоконтроль у них ограничен.
Взаимозависимость параметров на рис. 2.2 имеет большое значение. По мере взросления в лобных долях коры головного мозга человека уменьшается часть серого вещества и увеличивается процент белого, и это отражает соответствующее ухудшение результатов в выполнении задач на творческое латеральное мышление. По мере созревания лобных долей наше мышление становится менее гибким. Префронтальная кора, хотя и играет ключевую роль в умении не отвлекаться от задачи и откладывать вознаграждение, является злейшим врагом креативности. Она позволяет нам сохранять полную сосредоточенность на задаче, но делает невосприимчивыми к неочевидным вариантам ее решения. И креативность, и овладение новыми ассоциациями требует снижения когнитивного контроля, чтобы разум мог свободно блуждать{139}. Исследование мозга джазовых пианистов с помощью МРТ показало, что переход от игры гамм к игре по нотам и затем к свободной импровизации характеризуется ослаблением контроля префронтальной коры{140}. Другие корреляции свидетельствуют о том же. Например, взрослые с непоправимо поврежденной префронтальной корой лучше выполняют задания на нестандартное мышление, чем сохранившие полный контроль. Благодаря чудесам современных технологий, по крайней мере одно исследование дало непосредственное каузальное подтверждение негативного влияния префронтальной коры, когда необходимо нестандартно мыслить. Экспериментаторы давали участникам исследования творческое задание, измеряли результаты, а затем временно отключали их префронтальную кору с помощью мощных транскраниальных магнитных импульсов{141}. (Не пытайтесь повторить это дома.) После этого результаты участников улучшались. Из всех этих данных следует, что маленькие дети так креативны, поскольку у них плохо развита префронтальная кора. Ничто не сковывает их мысли, этот факт имеет как положительные, так и отрицательные стороны. Необходимость 20 минут завязывать шнурки – плата за нестандартное мышление.
Из этого не следует, что взрослые с их экономной эффективной префронтальной корой совершенно ни на что не годятся, когда дело касается креативности и инноваций. Подобно джазовым пианистам, отдающимся потоку импровизации, взрослые способны иногда ослабить бдительность своей префронтальной коры и отдаться игре. В этом отношении полностью выросшие люди остаются похожими на детей, по крайней мере потенциально. Хёйзинга, историк культуры, которого очень интересовали подобные загадки, произнес ставшие знаменитыми слова, что отличительной особенностью людей является наше желание играть. В этом отношении мы напоминаем одомашненных собак.
Одна из причин того, что собаки кажутся нам очень милыми, заключается в том, что в отличие от их предков-волков им свойственна неотения – сохранение ювенильных признаков у взрослых. Иными словами, даже взрослые собаки выглядят и ведут себя как щенки волка, сохраняя щенячью округлость, доверчивость и огромное желание играть. Как отмечает исследователь игр Стюарт Браун, взрослые люди благодаря внешним проявлениям, а также склонности и любви к играм являются, в сущности, «лабрадорами мира приматов»{142}. Мы выглядим и ведем себя скорее как детеныши шимпанзе, чем как взрослые шимпанзе. Виды, демонстрирующие неотению (подобно собакам), обычно отличаются большей гибкостью, но меньшей эффективностью и самодостаточностью; те же, которые демонстрируют признаки зрелости (как волки), безжалостно эффективны, но ригидны. Подобно тому как продолжительный период детства часто свидетельствует о гибкости мышления, у самых разных биологических видов наблюдается положительная корреляция между размером головного мозга и склонностью к игре{143}. Следовательно, дети людей, как и щенки собак, вдвойне незрелы – представляют собой юную версию особи биологического вида, который сам сохраняет юношеские качества.
Даже став взрослыми, мы продолжаем любить игры – возможно, не так, как хотелось бы нашим детям, но несравненно больше, чем взрослые волки или шимпанзе. Это помогает нам решать творческие задачи. По замечанию Брауна, многие важные изобретения – паровые двигатели, самолеты, часы, огнестрельное оружие – сначала были игрушками{144}. Мы играем и дурачимся, чтобы порадовать своих детей и самих себя, и это помогает нам сохранять детскую креативность. Судя по всему, полезно даже
Культурное животное
Личная креативность человека, сама по себе впечатляющая, невероятно усиливается и качественно расширяется благодаря нашей способности накапливать и использовать как фундамент открытия, совершенные в прошлом, посредством наследуемой традиции или культурных инноваций, сохраняемых и передаваемых следующим поколениям. Это очевидно в современных высокотехнологичных культурах. За айфоном, который я повсюду таскаю в своем кармане, стоят сотни лет опытно-конструкторских разработок, от базовых принципов работы до материалов, из которых он изготовлен. Принципиально то, что ни один человек не способен создать даже простейшие компоненты айфона или любой другой сложной технологии с помощью чистого озарения или творчества. Все инновации неизбежно постепенны и поэтапны и опираются на накопленные идеи людей прошлого. Человек – в полной мере культурное животное, и наша способность делиться плодами личной креативности и передавать их следующим поколениям является главным фактором нашего господства в экосистеме{146}.
Более того, культуры как целостность способны находить решения проблем, принципиально выходящих за рамки возможностей любого отдельного человека. Как утверждает основатель теории культурной эволюции Майкл Мутукришна и его коллеги, мы должны рассматривать свой мозг не только как отдельный орган, находящийся в нашей голове, но и как часть обширной сети, узел гигантского «коллективного мозга»{147}. Творческие прорывы часто происходят в этой сети в результате более масштабного и мощного процесса, чем мог бы осуществить любой человек. «Инновация, крупная и малая, – пишут они, – совершается эпическими гениями не в большей мере, чем ваше мышление воспроизводится конкретным нейроном. Точно так же, как мысли являются результатом действия нейронов, запускаемого в нейронных сетях, инновации возникают как последствия психологии нашего биологического вида, проявляющейся в наших обществах и социальных сетях. Наши общества и социальные сети действуют как коллективный мозг»{148}.
В качестве относительно низкотехнологичного примера, как решается коллективным мозгом задача, недоступная мозгу индивида, рассмотрим употребление в пищу маниока (или кассавы). Как объясняет антрополог Джозеф Хенрих{149}, этот корнеплод – важная, базовая культура, впервые одомашненная на американских континентах, но его нельзя просто приготовить и съесть, как картофель. Большинство видов содержит горькое вещество, защиту против насекомых и травоядных, вызывающее отравление цианидом, если съесть это растение. Поэтому народности, традиционно выживающие благодаря маниоку, разработали сложные многоэтапные процессы обработки этого корня, включающие скобление, натирание, замачивание и кипячение, и научились терпеливо ждать еще немало дней после этого процесса, прежде чем маниок можно будет приготовить и съесть. Современный химический анализ показывает, что этот процесс резко снижает токсичность маниока. Мы лишь недавно узнали, почему необработанный маниок ядовит и как обработка и промывка делают его безопасным, но древние культуры решили проблему овладения питательным потенциалом маниока много тысячелетий назад, долго действуя вслепую, методом проб и ошибок, дополняя этот процесс культурной памятью. Группы, совершившие правильное действие сначала случайно, например оставив маниок мокнуть на несколько дней, потому что забыли о нем, чувствовали себя лучше тех, кто не сделал этой счастливой ошибки. Другие начинали повторять действия более успешных. Постепенно накопление полезных ошибок или случайных действий дало возможность сформировать технологию, позволившую есть маниок без риска.
Важно понимать, что никакой отдельный человек не смог бы этого проделать. Вследствие большого временнóго промежутка между употреблением маниока в пищу и проявлением отрицательных последствий, а также сложности задачи выстраивания необходимых этапов детоксикации маниока в нужном порядке маловероятно, если вообще возможно, что кто-то научился бы освобождать маниок от яда в одиночку. Более того, в подобных случаях люди, выигравшие от найденного вслепую решения, обычно не имеют представления, как или почему оно работает, а то и вообще не знают, что необходимо делать. Как отмечает Хенрих, процесс детоксикации маниока
Хенрих также обращает внимание на своеобразный исторический эксперимент, демонстрирующий, насколько опасно действовать, не имея традиционной культурной памяти. В начале XVII в. португальцы, заметив, что маниок легко выращивать и он очень урожаен даже на плохих почвах, ввезли его из Южной Америки в Африку. Он быстро распространился, став важной сельскохозяйственной культурой, оставаясь ею и по сей день. Однако португальцы не потрудились заодно импортировать исконное
Антропологическое исследование островных народов Тихоокеанского региона показало, что численность населения и уровень контактов с другими островами имеют положительную корреляцию с количеством орудий, которыми располагает данная культура, а также со сложностью их конструкции. В современных городских обществах увеличившаяся плотность населения ведет к росту числа инноваций, если судить по таким показателям, как количество новых патентов или интенсивность НИОКР на душу населения{151}. Культурное накопление не только позволяет постепенно наращивать технологии и знания, но и создает позитивную обратную связь: имеющиеся культурные ресурсы становятся сырьем для новых изобретений, совершаемых индивидами. С появлением сельского хозяйства и масштабных цивилизаций этот полезный замкнутый круг завертелся с особой скоростью. Культурный обмен внутри гигантских империй объединил бесчисленные местные племена и экосистемы, и все они обменивались сырьем, знаниями и технологиями. Этот процесс культурной эволюции дал нам автомобили, самолеты, скоростные лифты и интернет.
Если человек зависит от культуры, то в животном мире это совсем не так. Большинство видов взаимодействуют с внешней средой посредством «асоциального обучения», в ходе которого особь сама оценивает проблему и вырабатывает ее решение. Наши ближайшие биологические родичи, шимпанзе, пользуются почти исключительно асоциальным обучением. Люди же в какой-то момент перешли своего рода эволюционный Рубикон{152}. Растущие преимущества накопленной культуры стали преобразовывать наш мозг, делая его более зависимым от «социального обучения» – процесса, в ходе которого индивиды, столкнувшись с проблемой, используют решения, предлагаемые культурой. Для того чтобы получить пользу от этой информации, индивидам необходимы открытость и доверие, готовность положиться на других, а не делать все в одиночку.
Мутукришна и его коллеги несколько раз повторили компьютерное моделирование реального мира, изменяя исходные условия по множеству биологических и экосистемных параметров, включающих объем головного мозга, численность группы, продолжительность периода детства, характер брачных отношений, разнообразие среды обитания и т. д., и пронаблюдали, какие стратегии обучения становились господствующими. Как показывает рис. 2.3, в большинстве случаев естественный отбор благоприятствует видам, использующим асоциальное обучение, хотя в некоторых моделях наблюдается определенная степень социального. Лишь при некоторых условиях, когда численность группы увеличивается, мозг становится большим, детство удлиняется, а совокупное культурное знание расширяется и дает адаптивные преимущества, мы наблюдаем пик моделей, в которых формируются индивиды, опирающиеся почти исключительно на социальное обучение.
Рис. 2.3. Социальное обучение как господствующая стратегия в разных моделях (в среднем){153}
Обратите внимание на огромную пропасть между асоциальным и социальным обучением, которую людям пришлось преодолеть, а также на тесный угол адаптивного пространства, в который мы были втиснуты. Как только социальное обучение становится достаточно ценным, отбор неумолимо уводит вид, которому оно доступно, от асоциального обучения и этот вид оказывается в полной зависимости от культуры.
Мощь накопленной в ходе эволюции культуры преобразовала нас так же радикально, как изменились ослепшие пещерные тетры. Как только мы поставили всё на культурное обучение, для нас уже не было пути назад, к асоциальному, индивидуальному обучению. Людей-новаторов или первопроходцев принято изображать оторванными от общества убежденными индивидуалистами, которые решают предлагаемые природой головоломки исключительно силой воли и разума. Этот идеальный образ одинокого гения подошел бы изобретательному шимпанзе или ворону, но бессмыслен применительно к людям. Шимпанзе – сильные, независимые и сообразительные существа; люди слабы, зависят от других и сами по себе, в одиночку, не способны создать ракету. Подобно пещерным тетрам, мы всесторонне адаптированы к жизни в темной укромной пещере социального обучения, но оказались бы слепыми и беспомощными, если бы нас забросили в мир, где нет культуры.
Вследствие зависимости от культуры наш разум должен быть открытым для других, чтобы мы могли у них учиться. В этом отношении длинное детство также является очевидной адаптацией к нашей экологической нише. Младенцы и дети – самые мощные обучающиеся машины на планете. По замечанию Элисон Гопник: «Эволюционный императив для малышей – узнать как можно больше за возможно меньшее время»{154}. Из этого следует, что их недоразвитая префронтальная кора является, в ее формулировке, характеристикой их функционального дизайна, а не недостатком. Младенцы и маленькие дети легко отвлекаются, но в то же время они восприимчивы к гораздо большему разнообразию происходящего вокруг, обращая внимание на случайные детали, которые ускользнули бы от сосредоточенных, целеустремленных взрослых{155}. Более того, вечная игра и возня детей с предметами имеет побочный эффект – позволяет им приобретать различные навыки и овладевать причинно-следственной структурой окружающего мира{156}. Причинность, которую они должны постичь, является не только физической, но и социальной. Например, любимой игрой моей дочери в раннем детстве было чаепитие. Она усаживала меня в круг разномастных игрушечных зверей, причем мне приходилось красоваться в короне (не самый удачный мой образ). Она была хозяйкой – наливала всем нам (воображаемый) чай, подавала нам (воображаемое) угощение и вела (бессмысленную) вежливую беседу. Она и ее одноклассницы, предоставленные сами себе, также «разыгрывали» всевозможные социальные сценарии – учителя и ученики, врачи и пациенты, родители и дети.
Все эти игры служат не только забавой, хотя дети устроены так, что получают от них удовольствие. Это серьезный и жизненно необходимый процесс изучения причинной структуры социального мира вокруг них. Стремление играть и открытость, позволяющая впитывать информацию от окружающих людей, нужны для того, чтобы дети могли усвоить накопленную культуру, без которой не выживут. В голове не укладывается, сколько информации человеческие детеныши должны переварить: родной язык (или языки) и знание о том, с кем на каком языке разговаривать; умение одеваться, есть, готовить пищу, охотиться, строить, плавать на лодке, выслеживать дичь; местные социальные структуры и нормы, запреты, ритуалы, мифы.
Любой, кто пытался выучить иностранный язык после 13 лет или около того, подтвердит, что эта способность атрофируется, когда мы становимся взрослыми. После созревания нам становится трудно освоить не только языки. Взрослым тяжело привыкнуть к незнакомым социальным практикам и нормам, более того, обычно они этому противятся. Если предложить уроженцам Айовы блюда китайской кухни, большинство попросит вилку вместо палочек для еды и будет рассчитывать, что степень сладости блюд должна соответствовать их обычному питанию. Я вырос вне британского культурного кода, и мармайт всегда казался мне отвратительным. Так же плохо дается взрослым обретение новых навыков. Я научился играть в теннис уже взрослым, и даже после нескольких лет, что я брал уроки и играл, мне трудно сделать правильный удар справа. Моя дочь уже ребенком владела ракеткой свободно, без усилий, и скоро на корте меня разгромит.
Опять-таки, как и в случае упадка креативности, во всем виновата префронтальная кора. Накоплено множество данных о том, что если сложные профессиональные навыки уже приобретены, а в этом случае они управляются имплицитными автоматическими системами, то при вмешательстве префронтальной коры и исполнительного контроля процессы только портятся. Лучший способ сорвать подачу профессиональному теннисисту – заставить его задуматься, как он это делает. Предложив группе людей, ведущих расслабленный дружеский разговор, поразмышлять о социальной динамике их взаимодействий, вы гарантированно погубите вечеринку. Из-за развитой префронтальной коры мы относительно невосприимчивы к новым знаниям и умениям. По этой же причине у человека так медленно созревает префронтальная кора и так долго длится детство: нам нужно научиться у окружающих огромному множеству вещей и мы должны как можно дольше оставаться гибкими и восприимчивыми.
Эволюция сделала нас необыкновенно открытыми к тому, чтобы учиться у других, и зависимыми от этого обучения. Нам также необходимо научиться играть с другими, как и подобает лабрадорам в мире приматов. По сравнению с другими приматами мы
Коллективное животное
Жизнь возникает из кооперации. В биологическом мире мы наблюдаем головокружительное разнообразие взаимосвязанных кооперирующихся единиц – от генов до клеток, затем организмов и социальных групп. Хромосомы в вашем теле можно рассматривать как «общество генов»{157}, собрание отдельных сегментов ДНК, которые зависят друг от друга и живут общей судьбой. Клетки, созданные этими хромосомами, «соглашаются», образно говоря, специализированно развиваться в разные ткани и органы, и все это ради того, чтобы сообща помочь организму, которому они доверили свою судьбу, передать хотя бы половину своего набора генов следующему поколению{158}.
На уровне отдельного организма мы видим: эти кооперирующиеся единицы могут существовать независимо друг от друга, борясь с миром и другими организмами, или отдавать предпочтение объединению с другими кооперирующимися единицами. В последнем случае степень кооперации может быть настолько высокой, что группы сотрудничающих индивидов напоминают сверхорганизмы, воспроизводящие в масштабе социума те же самые соглашения о кооперации, которые обусловили существование каждого организма{159}. Например, у социальных насекомых, скажем у пчел и муравьев, отдельные особи быстро специализируются в отдельные функциональные касты – рабочих, солдат или цариц, способных к воспроизводству. Рабочий муравей, не задумываясь, самоотверженно трудится, добывая пищу для других особей, а солдат с готовностью и без колебаний жертвует собой, чтобы нейтрализовать захватчиков. Главное, чтобы выжила царица, – это гарантия того, что гены группы перейдут следующему поколению.
Приматы более эгоистичны. Обычно они не идут на самостерилизацию или добровольное, без сожалений, самоубийство. Как мы уже отметили, люди – социальные насекомые мира приматов – составляют исключение. Мы в такой степени зависим друг от друга и кооперируемся друг с другом ради достижения целей, далеко выходящих за рамки возможностей любого индивида, что несколько напоминаем в этом отношении пчел или муравьев с их впечатляющими ульями и муравейниками, со сложным разделением труда. Однако биологически мы приматы, и нас преследует эволюционная проблема: на глубинном уровне мы все же остаемся эгоистичными обезьянами, готовыми нанести соплеменнику удар в спину. Пчелиной матке никогда не приходится беспокоиться о недостаточном послушании ее подданных. В человеческом обществе правителей то и дело отравляют и казнят или же просто смещают путем голосования, когда поднимает свою индивидуалистическую голову свойственный нам комплекс личных устремлений, наша обезьянья ДНК.
Противоречие между потребностью в широкомасштабной кооперации и нашим эгоизмом, унаследованным от приматов, со всей очевидностью проявляется в специфических дилеммах, присущих социальной кооперации. Каждый раз, когда общественное благо начинает конфликтовать с личными интересами, возникает опасность того, что экономисты называют отступничеством[16], – ситуации, когда эгоистичный индивид пользуется общественным благом, не вкладываясь в него. Это противоречие имеет множество названий, в том числе «трагедия общин» и «проблема безбилетника»{160}. Сокращается популяция рыб? Для всех было бы лучше согласиться меньше рыбачить, но как добиться выполнения соглашения в открытом море? Никто не хочет быть простофилей, который сидит дома, пока конкуренты выходят на промысел и выгребают из моря остатки голубого тунца. Поэтому голубому тунцу грозит вымирание. Вам приходилось пользоваться общей кухней на работе, чтобы разогреть или приготовить обед? Если нет четкого расписания уборки и возможности заставить всех его соблюдать, подобные места часто превращаются в отвратительные клоаки, которыми невозможно пользоваться, напротив, с местами, находящимися в личном пользовании, такого не происходит. Дело в том, что никто не заинтересован в наведении и поддержании чистоты, если остальные не вносят свой вклад: если я сдамся и отмою раковину от застарелого жира и грязи или разгружу, наконец, посудомойку, то позволю другим задаром пользоваться плодами своих трудов.
Подобные проблемы кооперации пронизывают человеческое общество на всех уровнях взаимодействия. Они подрывают общемировые попытки справиться с изменением климата, приводят к расколу политических партий и экономических объединений{161} и нередко вынуждают индивидов делать трудный выбор. Подобный выбор лежит в основе знаменитого мысленного эксперимента «дилемма заключенного», яркой иллюстрации одного из вариантов «проблемы безбилетника». Представьте, что вас арестовали и обвинили в преступлении. Прокурор сообщает, что другой подозреваемый в том же преступлении, совершенно вам неизвестный, также задержан. Вам предлагают сделку. Если свалите все на другого, отделаетесь легким испугом, одним месяцем за решеткой, а другой обвиняемый отсидит полный срок, все три года. Откажетесь давать показания – будете обвинены в препятствовании правосудию и сядете на полгода. Вы знаете, что если в итоге вы оба обвините друг друга, то вас сочтут соучастниками преступления и приговорят к двум годам. Никакой возможности переговорить друг с другом в тюрьме у вас нет.
Эту дилемму полезно рассмотреть как матрицу выигрышей (табл. 2.1).
Самым выгодным для обоих было бы не давать показаний и тем самым сократить срок. Однако нет никаких гарантий, что другой заключенный станет кооперироваться. С учетом риска, что вы, если промолчите, будете обвинены другим, единственная рациональная стратегия – отступничество, то есть оговор другого. Для обоих индивидов данный результат не является наилучшим, но это единственная безопасная стратегия. Всецело рациональные эгоистичные личности не могут выиграть в дилемме заключенного.
Таблица 2.1. Матрица выигрышей в дилемме заключенного
К счастью, люди нерациональны или, по крайней мере, не обязательно рациональны{162}. Большинство авторов теорий кооперации сходятся на том, что мы часто способны сотрудничать в условиях дилеммы заключенного, поскольку
Принципиальный момент: это все работает по одной-единственной причине – мы не имеем полного сознательного контроля над своими эмоциями. Например, в моих сугубо эгоистических интересах стоило бы под благовидным предлогом избавиться от необходимости встать в воскресенье спозаранку и помочь подруге перевезти диван, но если я это сделаю, то буду
Опять-таки именно префронтальная кора, отвечающая за абстрактное мышление, практические соображения и контроль разума, – наш враг. Двое заключенных, каждый из которых находится под властью своей префронтальной коры, всегда готовы на два года застрять за решеткой. Единственная возможность отделаться сокращенным сроком – пересилить префронтальную кору иррациональной эмоцией, такой как гордость или стыд. Парочка капитанов Кирков получила бы обоюдный выигрыш в дилемме заключенного, парочка мистеров Споков – сгнила бы в тюрьме[17].
Понять, как эмоции помогают нам справляться с дилеммами кооперации и почему наша относительная неспособность сознательно ими управлять в решающий момент принципиальна для их социальной функции, поможет еще один сюжет из древнегреческой мифологии. (В этой главе мы много учимся на греческих мифах.) Одним из многих испытаний, выпавших Одиссею в его дальних странствиях, было пройти на корабле мимо острова сирен. Все разумные моряки старались держаться как можно дальше от этих опасных созданий, соблазнительной песней заманивавших морские суда на скалы и затем пожиравших беспомощных жертв кораблекрушения. Однако Одиссей не из тех, кто избегает приключений. Истинный гедонист, он жаждет услышать пение сирен – говорят, оно невообразимо прекрасно. Он также отлично знает об опасностях. Со свойственным ему хитроумием он находит решение – трюк, который не позволит его будущему «я» совершить «отступничество», нарваться на неприятности. Он велит своим спутникам заткнуть уши воском, чтобы они даже не услышали сладких голосов коварных певуний, а его самого крепко привязать к мачте. Это позволяет Одиссею слушать пение сирен, не имея физической возможности ринуться навстречу своей погибели, что он отчаянно рвется сделать, пока слышит волшебные звуки.
Веревки, привязывающие Одиссея к мачте, – буквальное воплощение того, что можно назвать предварительным принятием обязательств. По словам экономиста из Корнеллского университета Роберта Фрэнка, социальные эмоции – это «страсти в рамках разума»{163}. Любовь, гордость, стыд и праведный гнев лишь кажутся иррациональными. На самом деле на мгновение оказываться во власти неуправляемых эмоций, когда этого требует ситуация, в наших долгосрочных интересах. Подобно веревкам, связавшим Одиссея, эмоции способны выступать в качестве инструментов приверженности только потому, что мы не можем просто взять и освободиться от них. Влюбляясь или принося искреннюю клятву верности группе, мы фактически привязываем себя к мачте, сковываем себя эмоциональной приверженностью, которая не позволит нам предать других при неизбежном возникновении такого искушения. Это поразительно эффективная стратегия, объясняющая, почему так много влюбленных пар сохраняют взаимную привязанность, студенты помогают друг другу перевозить диваны, а угодившие за решетку члены банд непоколебимо отказываются стучать прокурору на сотоварищей.
Необходимость доверия в отношениях между людьми очевидна не только когда речь идет о дилемме заключенного. Она очевидна и в других отношениях, неделового характера, которыми управляют преданность и взаимозависимость, классическими примерами являются отношения родителя и ребенка, больного и сиделки{164}. Мы реже осознаем, что даже взаимодействия, внешне кажущиеся сугубо деловыми, могут иметь место лишь на более глубоком фундаменте подразумеваемого доверия. Когда я плачу четыре доллара за хот-дог владельцу уличного лотка, обмен денег на сосиску опирается на комплекс допущений, таких многочисленных, что составить их полный список невозможно. Хот-дог приготовлен как следует. Он не был сознательно загрязнен. Купюры, которые я за него даю, не поддельные. Хот-дог содержит (хотя бы по большей части) говядину или свинину, а не собачатину. Ничто из этого не прописывается в явном виде, но тем не менее уверенно принимается за данность. Еще и поэтому всплывающие иногда факты нарушения одной из этих составляющих базового доверия кажутся настолько вопиющими: «Собачье мясо в хот-доге соседского торговца!», «Отец семейства из нашего квартала расплатился в парке игрушечными деньгами!». Сенсационные заголовки таблоидов лишь подчеркивают всю глубину нашей веры в эти базовые допущения и то, насколько редко они нарушаются.
Что касается доверия и коллективных уз, то, как и в случае креативности и обучения традициям, дети значительно опережают взрослых. Дети приходят в мир с острой, почти отчаянной потребностью сблизиться с членами своей культурной группы и доверять им. Это очевидно каждому, к кому в переполненной зоне ожидания аэропорта подходили разговорчивые четырехлетки, чтобы многословной скороговоркой познакомить с биографией своих кукол. На самом деле именно вследствие готовности детей доверять другим, включая совершенно посторонних людей, и взаимодействовать с ними злоупотребление этим доверием настолько трагично и чудовищно. Точно так же отсутствие доверия у ребенка – признак того, что в его окружении происходит что-то ужасное.
В деле доверия, как и креативности с обучением, важна игра. Повсеместно в мире животных игра позволяет отрабатывать важные взрослые навыки, такие как охота или драка, и дает молодым особям возможность выработать структуры социальной иерархии. Принципиально важно, однако, и то, что игра позволяет упражняться в доверии. Согласно наблюдениям специалиста по поведению животных Марка Бекоффа, игра обычно включает сознательную уязвимость – вспомните, как играющая собака подставляет живот или шею, – а также сигналы, что особи можно доверять. Игриво прогибаясь, собаки, приветствующие друг друга на публике перед тем, как затеять шутливую потасовку, подают именно такой сигнал: если ты тоже прогнешь спину, это будет означать, что мы договорились войти в мир игры, где наши укусы будут неглубокими, рычание не всерьез и мы будем по очереди доминировать{165}. Хотя исследователи долгое время считали, что главная функция игры – отработка навыков и тренировка, функция социализации и создания доверия представляется более основополагающей. Стюарт Браун пишет: «Кошки, лишенные возможности устраивать шутливые драки, могут прекрасно охотиться. Чего они не могут – чему никогда не научаются – это успешно социализироваться. Кошки и другие социальные млекопитающие, например крысы, если по-настоящему лишить их возможности играть, становятся неспособными однозначно отличить друга от врага, неверно трактуют социальные сигналы и либо ведут себя чрезмерно агрессивно, либо уклоняются от нормальных социальных моделей взаимодействия»{166}.
Как и в случае других ребяческих признаков, взрослые люди остаются настолько игривыми и доверчивыми, что больше напоминают лабрадоров, чем взрослых волков или шимпанзе. Если взрослый волк или шимпанзе показывает зубы, лучше спасайтесь. Люди, даже взрослые, чаще гоняются за мячиками, чем добиваются доминирования. Мы с поразительной готовностью играем с друзьями, знакомыми и даже с незнакомцами, разве что подшучивание или игра слов постепенно приходят на смену веселой потасовке. Когда я подкалываю продавца хот-догов по поводу его приверженности «Метс»[18], о чем свидетельствует его бейсболка, мы становимся очень похожи на двух резвящихся в парке собак. Мои вербальные укусы лишь прикидываются настоящими, они не призваны действительно ранить, и такое поддразнивание создает преходящую, но важную в многолюдном мегаполисе доверительность. Напротив, если вы, образно говоря, заденете любимую бейсбольную команду какого-нибудь шимпанзе, то, скорее всего, останетесь без руки. Люди сохраняют во взрослом возрасте сложные и изощренные когнитивные механизмы, необходимые для игры, и продолжают получать удовольствие от игр с другими. В этом факте отражается колоссальная важность доверия во всех людских делах.
Как вернуть себе ум ребенка
Итак, продолжительную незрелость и сохранение детских черт во взрослом возрасте можно считать реакцией человека на требования, предъявляемые «тремя К». На протяжении детства и юности мы переживаем долгий период развития, во время которого наш ум хаотически перескакивает с одной мысли на другую. Мы открыты для новой информации, которую активно поглощаем, и одновременно доверяем другим людям и сами заслуживаем доверия, хотя по мере взросления все в меньшей степени. Однако и став взрослыми, мы, чтобы быть успешными в невероятно странной экологической нише, которую сами для себя создали, должны оставаться гениями креативности, способными усваивать и передавать культуру, а также выстраивать доверительные отношения друг с другом и решать дилеммы кооперации, требующие взаимной приверженности. Мы как биологический вид являемся лабрадорами мира приматов, сохраняющими признаки ребенка и во взрослые годы.
Тем не менее, как свидетельствуют бесчисленные мифы и детские истории, ребячливая игривость – наше уникальное отличие от других приматов – постепенно утрачивается. Мы обмениваемся шутками с продавцом хот-догов, но наскоро, потому что опаздываем на работу. У взрослого человека стремление, как в детстве, бесцельно бродить, рассматривать козявки и играть оказывается подчинено производственной рутине. Встать, одеться, добраться до работы, отработать, поесть, поспать, повторить. Это царство префронтальной коры, центра исполнительного контроля, и неслучайно созреванию этой области мозга сопутствует растущая способность удерживать внимание на задаче, откладывать удовольствие и подчинять эмоции и мечты абстрактному мышлению и достижению практических целей.
Иначе и быть не может. Честно говоря, дети, какими бы забавными и милыми они ни были, – совершенно бесполезные существа. Если бы от них что-то зависело, нам бы пришел конец. Моя 13-летняя дочь забывает выключить духовку, не может без напоминания выгулять собаку или хотя бы развесить влажное полотенце для просушки, а не бросать его на пол. Тем не менее она сверхэффективна и в высшей степени сосредоточена по сравнению с самой собой в пятилетнем возрасте. Префронтальная кора – физиологически дорогостоящая система, и мы выработали ее у себя не просто так. Способность удерживать внимание на задаче, подавлять эмоции и откладывать удовольствие – принципиально важные признаки человека. Мы не можем вечно оставаться детьми.
Поэтому не следует придавать слишком большое значение способности четырехлетнего ребенка обскакать взрослого в контринтуитивном варианте теста со световым детектором. Рассуждая об очевидном преимуществе детей в плане креативности, Элисон Гопник проводит аналогию с корпоративным миром:
Между детьми и взрослыми существует своего рода эволюционное разделение труда. Дети – это отдел НИОКР человеческого племени: витающие в облаках участники мозговых штурмов. Взрослые – это производство и маркетинг. Дети совершают открытия, мы воплощаем их в жизнь. Они выдумывают миллион новых идей, по большей части бесполезных, а мы выбираем из них три или четыре удачных и превращаем в реальность{167}.
Недостаток этой аналогии в том, что в действительности четырехлеткам принадлежит слишком мало патентов. Очень трудно привести пример, когда бы взрослые изобретатели заимствовали идеи непосредственно у своих детей{168}. Иногда взрослые могут воспользоваться или вдохновиться идеей, подсказанной детьми, которые вертятся поблизости, но лишь благодаря способности распознать полезную инновацию, воспользоваться техническими новинками и креативными прорывами или превратить озарения в продукты. По большей части залогом культурной инновации является
Таким образом, чтобы взрослые люди, являясь человекообразными обезьянами, могли успешно функционировать как коллективные насекомые, им необходима способность проявлять детские черты, несмотря на наличие полностью развитой префронтальной коры. Цель состоит в том, чтобы временно восстановить у себя
Для того чтобы удовлетворить эту потребность, люди создали различные технологии временного, но мощного пробуждения детской креативности и восприимчивости у полностью функциональных во всех отношениях взрослых. Для достижения этого эффекта существуют всевозможные духовные практики, например медитация и молитва. Однако более быстрым, простым и гораздо более популярным способом является применение химических веществ, которые могут временно обратить вспять развитие и когнитивное созревание.
Пьяный ум
Как доказывает описанный ранее в этой главе эксперимент по изучению креативности, если мы хотим воссоздать детскую гибкость мышления, то можем воспользоваться транскраниальной магнитной стимуляцией и попросту подавить префронтальную кору. Однако подобные устройства появились лишь недавно, являются дорогостоящими и громоздкими, да и в целом не этим хозяева обычно развлекают гостей на вечеринке. Нам нужно решение, совершенно не требующее высоких технологий. Нечто, фактически отключающее префронтальную кору и делающее нас счастливыми и расслабленными, но не более чем на несколько часов. Что-то такое, что мог бы изготовить где угодно и практически из чего угодно любой человек, причем за разумно малые деньги. Дополнительные плюсы – если это вкусно, хорошо сочетается с едой и влечет за собой танцы и другие проявления общительности и единения.
Очевидно, что алкоголь идеально удовлетворяет всем этим требованиям. Поскольку его естественным образом можно получить из гнилых фруктов, психоактивные свойства алкоголя присущи разнообразнейшим биологическим видам. Помимо того что его легко обнаруживать, производить и потреблять, еще один фактор сделал алкоголь неоспоримым лидером, царем психотропных веществ, а именно широта и неоднородность влияний на тело и ум человека. По замечанию Стивена Брауна, алкоголь повторяет действие многих других наркотиков, представляя собой нечто вроде «таблетки в бутылке: стимулирующего/угнетающего и изменяющего настроение препарата, не оставляющего незатронутой практически ни одной нервной цепи или системы головного мозга». В этом отношении он уникален среди веществ, изменяющих сознание. «Кокаин и ЛСД действуют словно фармакологические скальпели, – отмечает Браун, – изменяя деятельность лишь одного или очень немногих контуров мозга. Алкоголь больше похож на фармакологическую ручную гранату. Он поражает практически все вокруг»{170}.
Отчасти это объясняется легкостью распространения алкоголя по нашей системе «тело – мозг». Этанол, активный ингредиент спиртных напитков, растворим и в воде, и в жире. Вследствие растворимости в воде он легко разносится водой по организму и быстро попадает в кровоток, а благодаря жирорастворимости легко проникает через жиросодержащие клеточные мембраны{171}. Хотя спиртное принято считать депрессантом, реальная картина намного сложнее, как того и следовало ожидать при подрыве фармакологической гранаты{172}.
Начать с того, что алкогольное опьянение является двухфазным. Восходящая фаза, с увеличением содержания спирта в крови, характеризуется стимуляцией и легкой эйфорией, поскольку алкоголь усиливает выделение дофамина и серотонина. Именно тогда алкоголь повторяет действие чистых стимуляторов, таких как кокаин или экстази. В этой фазе алкоголь также запускает выработку эндорфинов. В этом отношении его можно рассматривать как смягченный вариант морфина, дающий обезболивающий эффект, повышающий настроение в целом и снижающий тревогу{173}.
В нисходящей фазе, когда содержание спирта в крови достигает максимума и затем начинает уменьшаться, алкоголь действует как депрессант. Спиртное затрудняет работу мозга, нанося угнетающий двойной удар. Оно подхлестывает или даже чрезмерно усиливает активность ГАМК-рецепторов, задача которых – угнетать нервную деятельность, и в то же время подавляет активность глутаматных рецепторов, обычно возбуждающих нервную деятельность. Поэтому, что касается деятельности мозга, алкоголь одновременно бьет по тормозам и снимает ногу с акселератора. Резкое торможение нервной деятельности обусловливает седативный эффект, особенно при высоком содержании спирта в крови{174}.
Наиболее сильное угнетающее действие алкоголь, как выяснилось, оказывает на три области мозга: префронтальную кору, гиппокамп и мозжечок{175}. Гиппокамп участвует в функции памяти, а мозжечок – в базовых двигательных навыках. То, что алкоголь воздействует на обе эти области, объясняет, почему пьяные могут споткнуться и разбить вазу, придя домой после вечернего разгула, а наутро удивляться при виде осколков.
Нас, однако, больше всего интересует дерегулирование работы префронтальной коры и связанных с ней областей. Одним из важнейших союзников префронтальной коры в деле когнитивного контроля является передняя поясная кора (ППК) головного мозга. ППК выступает своего рода наблюдателем на игровой площадке, отслеживая ваши действия в мире и выявляя ошибки и другие негативные сигналы, которые свидетельствуют: чем бы вы сейчас ни занимались, это нужно прекратить{176}. Если вы выходите утром из дома на работу и начинаете поскальзываться на льду, именно ППК замечает это и сигнализирует префронтальной коре, что она должна взять под контроль вашу двигательную систему, обычно работающую на автопилоте. Под управлением префронтальной коры вы шагаете нелепо и скованно, поскольку двигательные системы лучше всего функционируют, будучи предоставлены сами себе. Вы дольше добираетесь до работы, но хотя бы не падаете лицом на лед.
В лаборатории совместные действия ППК и префронтальной коры можно наблюдать в том числе в экспериментальной парадигме, именуемой Висконсинским тестом сортировки карточек. В этом задании испытуемым дается набор карточек с изображением всевозможных фигур и символов в разном количестве и в разном цвете. Они должны выбрать карточку, соответствующую образцу, предложенному экспериментатором. Правильно выполнив задание, участники получают положительный отзыв, однако никаких дальнейших инструкций не следует. Существует более изощренный вариант задания на поиск соответствия цвета или формы, разработанный для врановых и голубей, и поначалу он вызывает сильное раздражение: вы слышите подтверждение, что добились успеха, но не имеете представления о том, по каким правилам этот успех определяется. Тем не менее испытуемые очень быстро осваиваются, поскольку принцип соответствия не случаен. От вас может требоваться найти соответствие по количеству предметов, цвету или типу, но в любом случае люди удивительно быстро обнаруживают это правило. Как только они уясняют правило, которое интуитивно определили (скажем, ищи соответствие по форме и игнорируй количество и цвет), и начинают инстинктивно отвечать правильно, коварный экспериментатор без предупреждения меняет условие: ни с того ни с сего цвет становится важным, а форма несущественной и карточки, которые раньше соответствовали образцу, теперь отвергаются. Это лабораторный эквивалент обледеневшего тротуара, который неожиданно дает совсем противоположные ожидаемым ощущения. У неврологически типичных субъектов ошибки, появившиеся из-за изменения правила, сигнализируют их ППК о каком-то неблагополучии. Тогда ППК велит префронтальной коре отказаться от прошлого поведения (поиск соответствия по форме), замедлить отклики и ждать, когда определится новое правило. Как только новое правило обнаружено, ППК счастлива, префронтальная кора может расслабиться, а игрок – вновь перейти на автопилот, благополучно подбирая цвет к цвету.
Этот сдвиг происходит не мгновенно. Какое-то время после изменения правила люди упорствуют и продолжают следовать уже неверной стратегии, невзирая на негативную обратную связь. Продолжительность времени, необходимого человеку, чтобы переключиться, – надежный показатель уровня когнитивного контроля и здоровья префронтальной коры. Людям с поврежденной или недостаточно функциональной префронтальной корой нужно много времени, чтобы изменить поведение после смены условий{177}. Иными словами, они продолжают идти обычным шагом, несмотря на новые условия – скользкий лед.
Существенно, что пьяные выполняют это задание так, как будто у них повреждена префронтальная кора. Они упрямо продолжают следовать прежним курсом, несмотря на негативную обратную связь. И это неудивительно, так как многие знают, как засидевшийся в баре выпивоха с тупым упорством снова и снова пытается засунуть ключ в замок соседской двери{178}. Алкоголь оказывает на наш организм целый букет воздействий, усиливающих друг друга. Так, снижение способности воспринимать негативную обратную связь усугубляется множеством других «взрывов», вызванных им в мозге. Угнетается обработка сигналов страха и других отрицательных эмоций амигдалой, и пьяный становится относительно невосприимчивым к любым отрицательным стимулам, которым все-таки удается до него достучаться{179}. Внимание снижается, ограничиваясь текущим моментом, наступает так называемые алкогольная близорукость{180}, человека невозможно переубедить, какими бы ни были рассуждения или внешние обстоятельства. Он не может предвидеть последствия своих действий{181}. Рабочая память и скорость когнитивной обработки снижаются. Нарушается способность подавлять импульсы, что является одной из главных задач префронтальной коры{182}. Наконец, человек, испытывающий прилив серотонина и дофамина в восходящей фазе опьянения, так великолепно себя чувствует, что даже если оглушенному тандему – префронтальной коре и ППК – удается довести до него сигнал тревоги, ему теперь просто
Никакое другое психотропное вещество не оказывает такого широкого спектра воздействий, как алкоголь, но самые популярные из этих веществ влияют на сознание человека схожим образом. Активный компонент каннабиса, тетрагидроканнабинол, воздействует на специфические для него рецепторы в мозге («каннабиоидные» рецепторы) таким образом, что, подобно спиртному, сильно повышает уровень дофамина, мешает формированию воспоминаний и ухудшает двигательные функции. Кава также стимулирует выработку дофамина и снижает тревогу, но практически не затрагивает большинство высших когнитивных функций. Классические галлюциногены, такие как ЛСД и псилоцибин, влияют на серотониновые и, возможно, дофаминовые рецепторы, здорово улучшая наше настроение, но в то же время нанося сильный удар по так называемой сети пассивного режима работы мозга (СПРРМ)[21]. Как представляется, СПРРМ обеспечивает фундаментальное чувство своего «я». Подрыв ее работы галлюциногенами приводит к полнейшей текучести когнитивного процесса, к размытию границы между «я» и другими и к прекращению фильтрации сенсорной информации, что характерно как для психики спящего, так и для мышления маленьких детей{184}.
Следует также отметить, что когнитивные эффекты, аналогичные последствиям отравления алкоголем, могут быть достигнуты и различными методами, не предполагающими употребления химических веществ. Например, запредельные физические нагрузки иногда вызывают «кайф бегуна», стимулируя выработку дофамина и снижая контроль префронтальной коры, поскольку подвергнутое чрезмерным нагрузкам тело перенаправляет ресурсы от энергетически прожорливой коры головного мозга к более нуждающимся в данный момент системам двигательного аппарата и кровообращения. Как утверждает нейробиолог Арне Дитрих, этим сочетанием, по всей видимости, объясняется утрата чувства собственного «я» и сильная эйфория в моменты «пиковых переживаний» у спортсменов{185}. Эти хитрости используются в разных религиях для всевозможных ритуалов. Суфийский танец, групповое пение и произнесение молитв, длительная медитация в болезненных позах (со скрещенными ногами, в молитвенном коленопреклонении), умерщвление плоти (самобичевание, прокалывание кожи) или экстремальные дыхательные упражнения – все эти приемы могут дать аналогичный кайф, подхлестнув выработку дофамина и эндорфинов, в то же время отняв энергию у префронтальной коры.
Но вот в чем загвоздка. Эти предельные переживания требуют колоссальных затрат времени и усилий, и неудивительно, что люди прибегают к одурманивающим веществам. Среди них же алкоголь царствует безраздельно. Каннабис нужно курить или глотать, его сложно дозировать, а его воздействие на тело и ум непредсказуемо{186}. От косяка одни становятся общительными и энергичными, другие уходят в себя, погружаются в паранойю или сонливость. Псилоцибиновые грибы могут вызвать серьезное расстройство пищеварительной системы, сильнейшую дезориентацию и галлюцинации и требуют полного выпадения из реальности на продолжительный период. Поэтому ни в одной культуре не поощряется привычка пожевать волшебных грибочков перед обедом или в гостях. Впрочем, по сравнению с невероятно токсичными пустынными семенами или огромными ядовитыми жабами псилоцибин – пожалуй, самый скромный и безопасный из природных галлюциногенов, который мало чем может похвастаться.
Напротив, алкоголь – во многих отношениях идеальный наркотик. Его легко дозировать, он оказывает примерно одинаковое воздействие на мышление разных людей. Самое главное – его последствия проявляются и исчезают предсказуемо и относительно преходящи. Мы еще только берем «по второй» из рук бармена, а наша печень уже лихорадочно трудится, расщепляя этанол из первого стакана на менее токсичные вещества, чтобы его можно было вывести из организма. С учетом недостатков большинства химических психотропных веществ и огромных затрат времени, сил и страданий на нехимические способы расширения сознания неудивительно, что большинство из нас почти всегда предпочитают пару кружек пива, а не протаскивание острых предметов через щеки. Если мы хотим улучшить настроение и на время отключить префронтальную кору, вкусный жидкий нейротоксин представляется самым быстрым и приятным средством.
Пространство для диониса
Префронтальная кора – часть мозга, получившая развитие на самых последних этапах эволюции. Можно также сказать, что именно префронтальная кора делает нас людьми. Трудно представить, какой была бы наша жизнь без способности контролировать импульсы и сосредоточиваться на долгосрочных целях, без абстрактного мышления, без умения следить за своими действиями и исправлять ошибки.
Мы узнали, однако, что префронтальная кора становится нашим врагом, если необходимо соответствовать требованиям «трех К» – специфическим условиям в экологической нише человека. Опьянение – противоядие против когнитивного контроля, способ на время обуздать этого противника креативности, культурной открытости и социальных уз.
Для того чтобы четко сформулировать относительные выгоды и издержки от присутствия этого трезвомыслящего кайфолома в передней части нашего головного мозга, давайте снова обратимся к древнегреческой мифологии. Два бога греческого пантеона, Аполлон и Дионис, олицетворяют собой две крайности – самоконтроль и импульсивность{187}. Аполлон, как повелитель света, символизирует рациональность, порядок и самоконтроль. Образ Аполлона в искусстве отличается сдержанностью и изяществом, тщательно выверенной соразмерностью. Поклонение Аполлону проходило в посвященных ему храмах в виде величественных, формализованных ритуалов и подношений. Дионис – бог виноделия, возлияний, плодородия, буйства и страстей. Дионисийская тема в искусстве поощряет избыточность, экстаз, измененные состояния сознания. Широко известно участие в его культе менад – необузданных женщин, тайно собиравшихся ночами в лесах на
Дионис обращается к более древним областям нашего мозга, отвечающим за секс, эмоции, движение, осязание. Сфера Аполлона – префронтальная кора. Именно благодаря ей взрослые люди в нормальном состоянии ведут себя скорее как суровые волки, чем как игривые лабрадоры. Под ее управлением мы становимся очень эффективными в решении особых задач и обретаем способность без устали трудиться над ними, презрев скуку, усталость и отвлекающие факторы. Это источник всего того, чего так отчаянно не хватает четырехлетке, без конца завязывающему и развязывающему шнурки, по крайней мере с точки зрения взрослого, который стремится вовремя отвести его в детский сад и успеть на работу. Кофеин и никотин – друзья волка, помогающие ему сосредоточиться, забыть об утомлении, заострить внимание. Эти вещества – друзья и естественные союзники префронтальной коры. Это инструменты Аполлона.
Однако, если мы хотим дать волю своей дионисийской натуре, нам нужно что-то, что замедлит или ослабит действие префронтальной коры, сделает нас более игривыми, креативными, эмоциональными, доверчивыми. Мы должны расслабиться; одно из имен Диониса на латыни –
Именно поэтому Дионис – еще и бог виноделия. Алкоголь, идеально сочетающийся с приятной музыкой, танцами и другими формами игры, идеально подходит для того, чтобы на несколько часов парализовать префронтальную кору. После одного-двух стаканов ваше внимание сужается, ограничиваясь лишь непосредственным окружением. Ум блуждает, получив свободу следовать в любом направлении, куда бы ни увлекла его беседа. Вы счастливы и не беспокоитесь о последствиях. Двигательные навыки вам отказывают. В то же время если вы говорите на неродном языке, то можете вдруг обрести больше уверенности и беглости. Иными словами, вы снова ребенок, со всеми плюсами и минусами незрелой префронтальной коры. Это изящное и удобное решение задачи временного обретения восприимчивого, гибкого, как у ребенка, состояния ума человеком с телом, возможностями и ресурсами взрослого.
Позволяя ребячливому Дионису взять над нами власть, по крайней мере на короткое время, мы реагируем на вызовы, присущие человеческому бытию. Опьянение помогает справляться с требованиями нашей экологической ниши, облегчая проявление креативности и сосуществование в тесном соседстве друг с другом, поддерживая наш дух в коллективных начинаниях, позволяя быть более открытыми, чтобы контактировать с другими и учиться у них. Даже Платон, почти одержимый почитатель Аполлона, признавал необходимость своего рода умственного и духовного обновления, даруемого алкоголем: «Души пьющих становятся огненно-красными, как раскаленное железо, следовательно, смягчаются и омолаживаются, вследствие чего каждому, имеющему возможность и умение формировать и образовывать их, столь же легко иметь с ними дело, что и с юными»{188}. Кроме того, когда мы напиваемся, нам проще соответствовать социальным требованиям к обладателю человеческой сущности, поскольку мы одновременно становимся более доверчивыми и в большей степени заслуживаем доверия.
Поэтому употребление алкоголя, несмотря на сопутствующие издержки и последующие проблемы, не просто не было устранено генетической эволюцией или культурным законом. Время от времени нам
Иными словами, быть человеком – значит поддерживать хрупкое равновесие между Аполлоном и Дионисом. Мы должны уметь как завязывать шнурки, так и время от времени отвлекаться на что-то красивое, интересное или новое. Вследствие специфических проблем с адаптацией, с которыми сталкивается наш биологический вид, нам нужна возможность впрыскивать в жизнь контролируемые дозы хаоса{190}. Аполлон, трезвомыслящий взрослый, не может постоянно стоять у штурвала. Дионису, словно незадачливому малышу, трудно сладить с ботинками, зато иногда ему удаются новаторские решения, которые Аполлон ни за что бы не заметил. Способы одурманивания, главнейшим из которых является алкоголь, традиционно служили для нас одной из возможностей оставить место для Диониса. Именно он, прихлебывающий вино, пляшущий, исступленный Дионис, освободил нас от эгоистичной обезьяньей самости достаточно надолго, чтобы, спотыкающихся и хохочущих, втащить в цивилизацию.
Глава 3
Опьянение, экстаз и истоки цивилизации
Примерно в VIII тыс. до н. э. в Плодородном полумесяце – полукруглой области Ближнего Востока, протянувшейся примерно от современного Египта через Сирию до Ирака и Ирана, – некие сообразительные охотники-собиратели начали припасать семена необычайно урожайных или вкусных диких злаковых и бобовых и сажать их на участках расчищенной земли. В следующем сезоне они возвращались и делали это снова; возможно, они периодически приходили прополоть или полить посадки. Постепенно этот процесс отбора семян создал древнейшие разновидности всем известных урожайных культур – растений, способных прокормить и оправдать труды оседлого населения, которое расчищало землю, сажало семена, ухаживало за растениями и затем ожидало поблизости, когда можно будет собрать урожай. Так возникло земледелие. Позже аналогичные процессы, независимо друг от друга, привели к сельскохозяйственным революциям в других уголках мира, в том числе к окультуриванию пшеницы, проса и риса в долинах Хуанхэ и Янцзы в Китае и маиса (кукурузы) на американском континенте.
Когда древние земледельцы стали систематически получать урожай, у них нередко оставались излишки. Их можно было сохранить для употребления в межсезонье или в качестве страховки, если следующий урожай окажется плохим. В какой-то момент люди заметили, что, если растереть зерна в воде (скажем, сделав тесто, из которого не был выпечен хлеб), эта масса превращается в нечто совершенно другое. Новый продукт имел довольно приятный запах. Вкус у него был странный, но к нему можно было привыкнуть и даже полюбить его. И что лучше всего, от него здорово улучшалось настроение. Предание гласит, что в какой-то момент после освоения земледелия люди начали пользоваться благами пивоварения, причем схожие процессы по всему миру привели к появлению виноградных, просяных, рисовых и кукурузных спиртных напитков. Наконец, появилась вкусная жидкость, которой можно было запивать хлеб и сыр. Согласно этому традиционному представлению о появлении производства алкоголя оно стало случайным, незапланированным следствием освоения сельского хозяйства.
Однако примерно в 1950-х гг. эту модель стали подвергать сомнению сторонники различных теорий, которым можно дать общее название – «пиво раньше хлеба»{191}. Они подчеркивали, что многолюдные празднества, возникавшие вокруг употребления алкоголя, на которые часто собирались жители отдаленных территорий, чтобы целыми днями петь и плясать, совершать ритуалы, пить и приносить жертвы, возникли задолго до оседлого земледелия. В Гёбекли-Тепе, археологическом памятнике на территории современной Турции, к которому мы еще вернемся, охотники-собиратели регулярно сходились в X – VIII тыс. до н. э., чтобы угощаться мясом газелей, строить концентрические сооружения и воздвигать колоссальные Т-образные опоры из известняка, скорее всего обильно спрыскивая все это пивом. И это несмотря на то обстоятельство, что с практической точки зрения неразумно напиваться, занимаясь монументальным строительством. Каменные опоры, установленные в Гёбекли-Тепе, весили от 10 до 20 т, и их нужно было доставлять почти за полкилометра от места, где их добывали, что требовало труда, по расчетам, 500 человек. Очевидно, что спьяну или в похмелье высекать, перетаскивать и устанавливать такие глыбы было еще труднее, не говоря уже о размозженных с перепоя стопах и пальцах.
Тем не менее повсюду в Древнем мире существуют аналогичные свидетельства, что первые массовые собрания людей, в центре которых были пир, ритуал и выпивка, имели место задолго до того, как кому-то пришла мысль выращивать и собирать урожай. Археологи, работающие в Плодородном полумесяце, обратили внимание, что в древнейших известных поселениях используемые орудия и выращиваемые сорта зерновых больше подходили для приготовления пива, чем хлеба. Недавним открытием стало обнаружение признаков изготовления хлеба и/или пива на стоянке на северо-востоке Иордании возрастом 14 400 лет, по меньшей мере за 4000 лет до возникновения земледелия{192}. Поскольку хлеб стал основным продуктом питания спустя еще несколько тысяч лет, самой вероятной причиной, заставившей этих охотников-собирателей возиться с землей, было желание приготовить основной жидкий продукт для общих празднеств и экстатических религиозных ритуалов{193}. Следует также отметить, что древнейший в мире сохранившийся рецепт – это рецепт пива (он приводится в древнешумерском мифе), а самые старые изображения групповых празднеств включают очевидные картины употребления алкоголя{194}. Человеческое искусство получения спиртного путем брожения является настолько древним, что некоторые штаммы дрожжей, использующихся для приготовления вина и саке, были, судя по некоторым признакам, одомашнены 12 000 лет назад или даже раньше{195}.
Мы видим ту же схему – когда производство алкоголя предшествует земледелию – в других уголках мира. Дикий предок кукурузы, теосинте, выращивался в Центральной и Южной Америке почти 9000 лет назад, задолго до того, как земледельцам удалось получить привычную нам кукурузу. Из зерен теосинте получается ужасная мука, но превосходное спиртное; они служат основой чичи, похожего на пиво спиртного напитка, который до сих пор пьют повсеместно в Центральной и Южной Америке. Имеются свидетельства, что чича использовалась в ритуальных празднествах уже в IX в. до н. э. и контроль ее производства и распределения был важнейшим элементом государственной обрядовости и власти в империи инков, начиная с III в. до н. э.{196} Скорее всего, то же самое относится и к наркотикам, занявшим место алкоголя там, где его не было. Поддерживая идею о том, что пиво предшествовало хлебу, некоторые ученые приводят данные, что в ряде регионов Австралии желание выращивать компоненты одурманивающего питури являлось движущим фактором возникновения земледелия{197}. Возможно также, что выращивание табака в Северной и Южной Америке, особенно на территориях за пределами его естественного ареала, вдохновило людей заняться и другими растениями, таким образом положив начало земледелию{198}.
Все эти факты наводят на мысль, что желание опьянения или кайфа стало толчком к возникновению сельского хозяйства, а не наоборот. Разумеется, земледелие – основа цивилизации. Это означает, что наша страсть к жидким или курительным нейротоксинам, самому удобному способу отключения префронтальной коры, могла стать катализатором перехода к оседлой жизни. Более того, психотропные вещества не только подтолкнули нас к цивилизации, но и, как мы узнаем из этой главы, помогли нам стать цивилизованными людьми. Заставляя человека хотя бы временно становиться более креативным, культурным и коллективным – жить как социальное насекомое, несмотря на обезьянью натуру, – они послужили импульсом к формированию подлинно многолюдных групп, одомашнивания все большего числа растений и животных, накопления новых технологий и, таким образом, построения неуклонно разрастающихся цивилизаций, что позволило нам стать господствующей мегафауной на планете. Иными словами, именно Дионис с его мехами, полными вина, и обольстительными звуками флейт стал основателем цивилизации; Аполлон явился на все готовое.
Одной из множества способностей, которые греки приписывали Дионису, был дар трансформации. Он мог обернуться животным, именно он даровал злосчастному царю Мидасу власть превращать в золото все, чего он ни коснется. Будучи богом опьянения, он был способен сделать нормальных людей безумными. Еще больше впечатляет его умение превратить целеустремленных, подозрительных, агрессивных и отчаянно независимых приматов в расслабленных, креативных и доверчивых социальных животных. Давайте узнаем, как повсюду в мире на протяжении истории люди обращались к Дионису за помощью, сталкиваясь с препятствиями, связанными с тем, что человек – это творческая, культурная, исполненная духом коллективизма обезьяна.
Визит музы: Опьянение и креативность
В мировых культурах на протяжении всей истории алкоголь часто уподобляли музе. Как отмечает Да-ань Пань, «в традиционной китайской культуре… вино играет парадоксальную роль дурмана и стимула для воображения художника, вводя пьющего человека в оптимальное для творчества состояние… Быть опьяненным – значит быть вдохновленным»{200}. У древнекитайских поэтов нередко встречаются целые циклы стихотворений под рубрикой «Написано в состоянии опьянения», в том числе данное произведение Чжан Юэ (667–730):
Когда я пьян, мое упоение безгранично –
Даже более, чем до того, как стану пьяным.
Мои движения, мои эмоции – все превращается в танец,
И каждое слово, сходящее с моих губ, превращается в стихотворение!{201}
Поделиться книгой: