Помоги проекту - поделись книгой:
Группы людей столь же расточительны в почитании святынь, что и индивиды. В Древнем Китае бóльшую долю валового продукта просто закапывали в землю вместе с усопшими. Посетители гробницы первого императора из династии Цинь поражаются детализации каждого терракотового воина, полностью сохранившимся колесницам, ошеломляющему зрелищу самой настоящей армии, выстроенной для защиты покойного императора. Редко возникает, если вообще возникает, вопрос: зачем кому бы то ни было в принципе понадобилось выбрасывать такую прорву ресурсов на подобное начинание? Осознайте, что все это было создано ценой огромных затрат и затем просто
С точки зрения эволюции это попросту глупо. Если считать, как считаем мы, ученые, что сверхъестественных существ, которым все это предназначено, не существует, то религиозное поведение представляется невероятно расточительным и контрадаптивным. Поскольку никакого сверхъестественного наказания не предвидится, человек, который избегает боли и опасности, связанных с прокалыванием щек металлическими крюками, тратит время на решение прагматических задач, а не на то, чтобы молиться несуществующему божеству, и потребляет белки и калории из любого источника, будет более успешен, здоров и, следовательно, оставит больше потомков, чем набожный. Поскольку несуществующие духи предков не способны наказать живущих, культуры, направляющие труд своих членов на ремонт городских стен, строительство оросительных каналов или подготовку армий, вместо того чтобы возводить бесполезные монументы или закапывать в землю имитации целой армии, – эти культуры должны побеждать религиозные общества в конкурентной борьбе. Однако в исторической летописи мы видим вовсе не это. Культуры, сумевшие выжить и поглотить другие культуры, в основном тратят ресурсы и жертвуют людьми в нелепых масштабах. Мы, ученые, вынуждены прийти к выводу, что здесь действуют какие-то другие адаптивные силы, скажем потребность в групповой идентичности или социальном единстве{60}.
Употребление одурманивающих веществ должно ставить нас в тупик в той же мере, что и существование религии, и оно в той же мере заслуживает адекватного научного изучения. Тем не менее, как и в случае с религиозными верованиями и ритуалами, именно повсеместное опьянение мешает человеку осознать, что само это явление – загадка. Только если взглянуть на употребление одурманивающих веществ через призму эволюционного мышления, становится очевидным поистине странный характер стремления человека пить. В свете социальных издержек, связанных с алкоголем и другими интоксикантами, – а это домашнее насилие, пьяные драки, растраченные впустую ресурсы, похмельные и не способные ни к чему работники или военные – почему производство и потребление спиртного и подобных средств остается в центре общественной жизни человека? Джордж Вашингтон одержал знаменитую победу над существенно превосходящими силами гессенских наемников, поскольку те ни на что не годились после пьяного кутежа. Тем не менее он упорно повторял, что польза употребления крепких спиртных напитков для военных частей общепризнана и бесспорна, и призывал Конгресс организовать государственные винокуренные заводы для бесперебойного снабжения рождающейся армии США ромом{61}. Несмотря на эту необъяснимую приверженность жидкой отраве, и Соединенные Штаты, и их армия вполне себе процветают.
Столь же удивительна и центральная роль, которую играют производство и потребление одурманивающих веществ в культурной жизни человечества с древности и до наших дней. По всему миру везде, где есть люди, наблюдается растрата несуразно огромного количества времени, богатства и усилий с единственной целью – набраться. По оценкам ученых, в Древнем Шумере производство пива, основы всей культовой и повседневной жизни, поглощало почти половину всего урожая зерна{62}. Существенная часть общественного труда в империи инков затрачивалась на производство и распределение чичи – спиртного напитка из кукурузы{63}. Даже мертвых в древних культурах одолевало желание словить кайф. Трудно найти народность, в которой усопших не сопровождали бы в загробный мир огромные количества спиртного, марихуаны или других психотропных веществ. Китайские гробницы эпохи династии Шан были набиты безупречными, всех форм и размеров, сосудами с вином, как керамическими, так и бронзовыми{64}. Это равносильно тому, как если бы мы сегодня погребли бы несколько новехоньких мерседесов-внедорожников, предварительно залив в их баки винтажное бургундское. Элитарии Древнего Египта, первые в мире винные снобы, находили последнее пристанище в гробницах, уставленных сосудами с тщательно записанными сведениями об их содержимом: урожай, качество, имя производителя{65}. Опьяняющие вещества были настолько важны в жизни человека, что экономическая и политическая власть нередко основывалась на способности их изготавливать или поставлять. Монополия инкских императоров на производство чичи и символизировала, и укрепляла их политическое господство. Уже в первые годы существования колониальной Австралии власть неразрывно была связана с контролем производства и распределения рома. Поэтому первым зданием в Новом Южном Уэльсе стало «надежное хранилище для спиртного», защищавшее от посягательств ценную импортируемую жидкость, являвшуюся также основной валютой этой территории{66}.
На протяжении всей истории человечества процесс сбраживания и цивилизации были неразрывно связаны друг с другом. Наши древнейшие мифы часто ставят знак равенства между употреблением спиртного и становлением человека. Как мы уже знаем, шумерский миф называет радость, вызванную пивом, главной причиной превращения звероподобного Энеиду в человека. В древнеегипетской мифологии верховный бог Ра, разозленный каким-то проступком людей, приказал безжалостной львиноголовой богине Хатхор полностью уничтожить человечество. Когда она с радостью начала бойню, Ра сжалился над людьми и решил ее отозвать, но Хатхор не послушалась. Ра удалось ее остановить, лишь хитростью заставив выпить озеро пива, окрашенного красным так, чтобы оно было похоже на человеческую кровь. Она опьянела и заснула. «Таким образом, – замечает Марк Форсайт, – пиво спасло человечество»[6]{67}.
Распространение культур также можно отследить, если идти за запахом спиртного. По поводу становления американского фронтира Марк Твен произнес знаменитую фразу, назвав виски «истинным первопроходцем цивилизации», опережающим железные дороги, газеты и миссионерские службы{68}. Самыми технологически совершенными и ценными изделиями, найденными в раннеевропейских поселениях в Новом Свете, оказались медные перегонные кубы, ввозимые за огромные деньги и стоившие дороже золота того же веса{69}. Как утверждал писатель Майкл Поллан, Джонни Эпплсид[7], согласно современной американской мифологии, стремившийся накормить голодных поселенцев питательными, богатыми витаминами яблоками, являлся в действительности «американским Дионисом», подарившим фронтиру
Одурманивающие вещества и по сей день сохраняют центральное место в культуре. Например, главным достоянием традиционного домохозяйства в южноамериканских Андах по-прежнему остаются всевозможные сосуды для приготовления чичи из кукурузы. Этот процесс длится много дней, в результате чего местные жители получают скоропортящийся напиток{71}. (К вопросу о теории сохранения продуктов…){72} Значительная часть рабочего дня андской женщины посвящена исключительно бесперебойному восполнению запаса чичи. То же самое относится к африканскому просяному пиву, изготовление которого определяет гендерные роли и управляет ритмами сельскохозяйственной и домашней жизни{73}. Что касается традиционного потребления кавы в Океании, выращивание клубня, который используют для изготовления этого опьяняющего напитка, занимает огромные участки плодородной земли и огромную часть сельскохозяйственного труда, а его потребление служит главным элементом социальных и ритуальных мероприятий{74}. Что касается рыночных экономик, современные домохозяйства во всем мире, по сообщениям официальных инстанций, тратят на спиртное и сигареты по меньшей мере треть своих расходов на
Более того, как и все ошибки, эта разорительна не только с точки зрения денег, но также и с точки зрения личных и общественных отношений. В Океании потребление кавы причиняет массовый ущерб здоровью, начиная от запоев и дерматитов и заканчивая серьезными болезнями печени. Алкоголь еще более вреден. По оценкам Канадского исследовательского института, в 2014 г. экономические потери от потребления спиртного, включая ущерб здоровью, расходы на охрану правопорядка и влияние на экономическую производительность, составили $14,6
С учетом опасностей, связанных с потреблением одурманивающих веществ, нам следует разделить душевную боль и вывод шекспировского Кассио, которого уволил за пьянство разгневанный Отелло после того, как его обманом подпоил подлый Яго:
О ты, невидимый дух вина, если у тебя нет собственного имени, – мы назовем тебя дьяволом!
‹…›
О боже, зачем люди пускают в свои уста врага, который похищает их разум? Почему мы среди наслаждений, удовольствий, разгула и рукоплесканий превращаемся в животных?[8]{78}
Почему мы добровольно отравляем свой разум? То, что мы продолжаем так деятельно и увлеченно превращать самих себя в животных, несмотря на ужасные последствия, – загадка, еще более таинственная, если учесть нашу природу. Другие развратители нашего мозга, порнография и фастфуд, имеют полную свободу действий, поскольку у людей пока нет сформированных механизмов защиты от них. Опьянение – другое дело. В отличие от остальных биологических видов, люди обладают как генетическими, так и культурными заслонами против этого врага, похищающего разум. Этот момент имеет смысл рассмотреть подробнее.
Генетическая загадка: Мы обезьяны, запрограммированные стремиться к кайфу
Многие животные могут опьянеть случайно. Для многих из них – от плодовых мушек до птиц и от обезьян до летучих мышей – алкоголь привлекателен, но и очень вреден{79}. Например, по семейному преданию, ручной лемур, которым незаконно владели мои родственники, жившие в итальянской Болонье, пристрастился к медицинскому спирту – в доме акушерки его было много. Однажды несчастное создание залезло в мешок с пропитанными спиртом ватными тампонами, ужасно опьянело и разбилось насмерть, упав с балкона верхнего этажа. Немало подобных историй и о хмельных птицах, которые ломают шею, врезавшись в окно, или просто могут задремать на газонах, где шныряют кошки. Но самые драматичные, пожалуй, это рассказы о пьяных слонах, которые беснуются и бегут, не разбирая дороги, топчут и разрушают все на своем пути.
Бывает, и людей постигает участь лемура из Болоньи. Число пьяных
Отчасти это объясняется тем, что линия человекообразных обезьян, которую мы представляем, оказалась генетически приспособленной к переработке спиртного и быстрому его выведению из организма. Алкогольдегидрогеназы (ADH) – ферменты, вырабатываемые многими животными, особенно питающимися преимущественно фруктами, – это класс энзимов, участвующих в обработке молекулы этанола. Малая группа приматов, включающая людей, обладает сверхмощной разновидностью ADH – ADH4. Для животных, у которых вырабатывается этот энзим, он служит первой линией защиты от алкоголя, быстро расщепляя этанол на химические составляющие, которые легко усваиваются или выводятся из организма. Согласно одной теории, эта разновидность энзима стала решающим эволюционным преимуществом африканского предка современных человекообразных обезьян (горилл, шимпанзе и людей). Эта древняя обезьяна, возможно в ответ на конкуренцию со стороны нечеловекообразных обезьян, перешла от жизни на деревьях к поиску пропитания на земле. Благодаря ADH4 она смогла использовать новый ценный источник пищи – опавшие перезрелые плоды{81}. Это ставит под сомнение любую, слишком все упрощающую версию теории захвата как объяснение употребления одурманивающих средств.
Эволюционный антрополог Эд Хаген и его коллеги{82} доказали, что и в отношении рекреационных наркотиков растительного происхождения, таких как каннабис или галлюциногены, теория захвата по меньшей мере звучит не так убедительно, поскольку люди биологически адаптированы к их употреблению. Рассмотрим, например, каннабис. Тетрагидроканнабинол (ТГК), ингредиент каннабиса, дающий кайф, представляет собой горький нейротоксин, выделяемый растениями для того, чтобы их не съели. Все растительные наркотики, включая кофеин, никотин и кокаин, являются горькими по этой же причине. Жгучий вкус – сигнал травоядным: держись от меня подальше, если ты меня съешь, у тебя начнется жжение в желудке или поедет крыша, а может случиться и то и другое. Большинство травоядных это считывают и обходят подобные растения стороной. Однако некоторые, самые упрямые или те, кого особенно тянет к коке, вырабатывают контрмеры. У них развивается способность продуцировать энзимы, обезвреживающие токсины. Важно, что люди, оказывается, унаследовали от древних млекопитающих эти механизмы защиты от растительных токсинов, из чего следует, что наркотики, получаемые из растительного сырья, в частности алкоголь, – не эволюционно новое наше проклятие, а давний знакомый{83}.
Иначе говоря, мы – животные, созданные искать кайфа. Этот факт снижает достоверность теорий захвата, поскольку из него следует, что алкоголь и другие опьяняющие вещества – давний элемент адаптивной среды, в которой мы эволюционировали, а не внезапная угроза, возникшая в последнее время. Это, однако, не отметает теории эволюционного пережитка. Пусть мы биологически приспособлены перерабатывать относительно низкие концентрации спирта, присутствующие в гнилых фруктах, или нейтрализовать токсины, содержащиеся в листьях коки, мы все равно оказываемся беззащитными, когда вследствие развития сельского хозяйства, появления крупных обществ, технологий и торговли в нашем распоряжении оказываются крепкие пиво, вино и дистиллированный спирт или такие искушения, как очищенный кокаин и сорта марихуаны с повышенным содержанием ТГК. Древние скифы, эти наводящие ужас воины, превратились бы в пускающих слюни идиотов, имей они доступ к «Гавайской дымке» или «Бубба куш», которые я могу купить в магазине каннабиса возле собственного дома. Теории пережитка допускают, что у нас может быть древняя адаптация к токсическим веществам, такая же, как у некоторых других биологических видов, но предполагают, что изменения, которые случились с
Это смелое допущение. Принято считать, что генетическая эволюция работает очень медленно, вырабатывая адаптации лишь в масштабах сотен тысяч или миллионов лет. Поскольку люди живут в крупных обществах всего лишь 8000–10 000 лет, из этого вроде бы следует, что мы остались генетически неизменными с тех пор, как бродили охотниками-собирателями по равнинам Африки эпохи плейстоцена. Согласно другому всеобщему убеждению, с появлением крупномасштабных обществ и изобретением сельского хозяйства люди избавились от необходимости ежедневной борьбы за выживание, следовательно, освободились от давления генетической эволюции.
Оба этих убеждения ошибочны. Например, представители скотоводческих культур в какой-то момент на протяжении последних 8000 лет генетически приспособились к употреблению молока во взрослом возрасте. На Тибетском нагорье, находящемся на высоте в среднем 4500 м над уровнем моря, условия для жизни чрезвычайно суровы. Однако приблизительно в период 12 000–8000 лет назад у его обитателей стали формироваться генетические адаптации, защищающие от вредного воздействия низкого уровня кислорода. Аналогично рыбаки Юго-Восточной Азии, которые добывают пищу, ныряя в океан, за последние пару тысяч лет приобрели способность надолго задерживать дыхание{84}. Таким образом, с появления сельского хозяйства прошло достаточно времени, чтобы у нас выработался адаптивный механизм против злоупотребления алкоголем. Если бы теории, рассматривающие употребление людьми одурманивающих веществ как эволюционный пережиток, были верны, генетическая эволюция уже что-то бы предприняла, лишь бы избавить нас от желания напиваться. Логично было бы также предположить, что любая человеческая популяция, выработавшая защиту против этого «врага в устах», стала бы очень успешной и ее гены быстро распространились бы в любой регион мира, где доступны мощные психотропные вещества.
Разумеется, генетическая эволюция иногда бывает на удивление бестолковой, о чем свидетельствует существование таких способов ее обойти, как мастурбация и фастфуд. Кроме того, от многих проблем генетическая эволюция попросту не в силах нас избавить. Рассмотрим человеческий позвоночник. Его строение для прямоходящего двуногого организма ужасно, поэтому очень многие люди испытывают проблемы с поясницей. Но дело в том, что эволюция не могла себе позволить такую роскошь, как проектировать нас с нуля. Она обречена была выжимать максимум возможного из того, чем располагала, – телесной схемы, сконструированной для того, чтобы лазать по деревьям и жить в кронах. Постепенно природа модифицировала эту схему, пока организм не обрел способность к прямохождению{85}. Естественный отбор не умеет заглядывать за угол и обозревать пространства за пределами адаптивных долин, он часто буксует в колеях эволюционных путей, изначально выбранных по причинам, давно утратившим актуальность. Теоретически, таким образом, возможно, что наша страсть к спиртному – аналог больной поясницы, прискорбный пример ситуации, когда генетическая эволюция настолько ограничена прежними решениями, что фактически беспомощна что-либо изменить. Эволюционные биологи называют это явление «зависимость от пути». Важно и то, что отбор не может работать с несуществующей мутацией. Однако биологическое лечение от нашей страсти к дурману возможно, но на рулетке генетических мутаций пока не выпал соответствующий сектор. Тогда бы речь шла только о проблеме доступности.
Что касается по крайней мере нашей тяги к алкоголю, то «эффект колеи», как и проблему доступности, можно уверенно отбросить. Дело в том, что идеальное решение этой предполагаемой ошибки эволюции – лекарство от этого паразита человеческого разума – уже существует в генофонде человечества, причем очень давно.
Мы упоминали энзим ADH, создающий в организме первую линию защиты от таких ядов, как спирт. ADH отщепляет от молекулы этанола (С2Н6О) два атома водорода, отсюда название – алкогольдегидрогеназа. Остается молекула ацетальдегида (С2Н4О), также весьма токсичного вещества и, безусловно, совершенно нежелательного для организма. Здесь вступает в дело второй энзим печени, альдегиддегидрогеназа (ALDH). В ходе процесса окисления (добавления атома кислорода, отнятого у оказавшейся поблизости молекулы воды) он превращает ацетальдегид в уксусную кислоту, значительно менее опасное химическое соединение, которое затем легко превратить в воду и углекислый газ и вывести из организма (рис. 1.2).
Рис. 1.2. Преобразование этанола в ацетальдегид, а затем в уксусную кислоту энзимами ADH и ALDH
Ситуация становится скверной, когда второй этап запаздывает. Если ADH благополучно преобразует спирт в ацетальдегид, а ALDH не спешит приниматься за дело, ацетальдегид начинает накапливаться в организме. Это плохо. Организм сигнализирует о своем недовольстве и панике покраснением лица, сыпью, тошнотой, учащенным сердцебиением и затрудненным дыханием. Вот что он нам сообщает: чем бы ты ни занимался, немедленно прекрати. Худший сценарий реализуется, если ADH прекрасно отработал, создав огромное количество ацетальдегида, а ALDH совершенно не справился со своей задачей, поскольку допустил накопление токсичного вещества и его начало носить по всему организму, как незадачливого персонажа Чарли Чаплина на конвейере. Как это ни удивительно, гены, кодирующие эти два энзима, не имеют непосредственной связи друг с другом, а причудливое сочетание – сверхэффективный ADH и невероятно ленивый ALDH – все же наблюдается в некоторых человеческих популяциях. Наиболее характерно оно для народов Восточной Азии, поэтому состояние, возникающее у носителей этой генетической комбинации, иногда называют синдромом азиатского румянца. Похоже, оно также присуще жителям некоторых регионов Ближнего Востока и Европы.
Организм не глуп. Симптомы, вызываемые избытком ацетальдегида, настолько неприятны, что люди, испытывающие их, прислушиваются к сигналам и быстро учатся не вливать в себя много спиртного. В действительности реакция покраснения лица делает употребление спиртного таким отталкивающим, что лекарство, вызывающее ее у генотипических индивидов, используется для лечения алкоголизма{86}. Носители гена, кодирующего энзимы этой разновидности, а также и функционально антагонистических мутаций, присутствующих в группах неазиатского населения, фактически избавлены от страсти к спиртному. Они могут выпивать умеренно, получая все преимущества такого разумного потребления алкоголя – уничтожение микробов, получение минералов и витаминов, а также калорий, если их недостаточно. Однако, поскольку при большом объеме выпитого резкое появление неприятных симптомов гарантировано, эти люди знают: они защищены от крайностей пьянства и алкоголизма, пока не перегружают свои неэффективные ALDH-энзимы большим количеством спирта. Они могут, образно говоря, съесть свой торт, получить от этого удовольствие и не упасть в него лицом. Превосходное решение проблемы захвата или эволюционного пережитка! Это равносильно тому, как если бы у нас имелся ген, делающий порнографию непривлекательной при сохранении тяги к сексу с целью продолжения рода или придающий пирожному вкус угля, а брокколи – нежнейшей амброзии. Какой сильный был бы ход со стороны генетики!
Это чудодейственное средство от проблемы с алкоголем присутствует в человеческом генофонде давно, появившись в Восточной Азии 7000–10 000 лет назад. Что любопытно, распределение этого признака словно бы следует за возникновением и распространением сельского хозяйства, основанного на рисоводстве. Возможно, это свидетельство реакции на внезапную доступность рисового вина{87}, но некоторые теории утверждают, что его изначальной адаптивной задачей была защита от грибкового отравления{88}. Охотники-собиратели ели дикорастущие овощи и фрукты, мясо диких животных и почти не заботились о хранении продуктов. Однако если вы начинаете выращивать рис, то имеете много зерна, которое, если запасать его на будущее в условиях влажности, быстро поражается грибком. Высокая концентрация ацетальдегида в организме, хотя и доставляет неприятные ощущения, очень эффективно уничтожает грибковые инфекции. Таким образом, появление реакции покраснения могло искупаться тем, что умеренно пьющие люди, хотя и страдали от таких болезней, могли безопасно употреблять в пищу запасенный впрок рис. Другие ученые отмечают, что неэффективная разновидность ALDH, возможно, защищает от туберкулеза и могла пройти отбор вследствие возросшего риска развития этого заболевания после того, как возникновение сельского хозяйства позволило людям жить большими группами с высокой плотностью населения{89}. Что бы ни было целью – фунгицид или лекарство от туберкулеза, если бы повышенный ацетальдегид мог защищать еще и от алкоголизма, это стало бы приятным побочным эффектом.
И каким прекрасным побочным эффектом! Если бы потребление алкоголя было всего лишь контрпродуктивной случайностью в нашей эволюционной истории, то гены «азиатского румянца» должны были бы со скоростью лесного пожара распространиться повсюду, где избыточное винопитие представляло потенциальную проблему. Иными словами, практически по всему цивилизованному миру. С учетом того, насколько стремительно другие недавние генетические адаптации, например переносимость лактозы или способность полноценно жить на больших высотах, захватывали регионы, где они полезны, каждый человек, способный прочесть эту книгу, краснел бы после одной-двух рюмок{90}.
Но этого явно не произошло. Гены, вызывающие такую реакцию, остаются ограничены относительно небольшой областью Восточной Азии и даже там не универсальны. Разновидность, независимо сформировавшаяся на Ближнем Востоке и в Европе, также имеет незначительное присутствие в популяции. Если генетическая эволюция решает серьезную проблему, то не стесняется поделиться решением. Тот факт, что на чудодейственное «лекарство» от нашей тяги к опьянению нашлось относительно мало желающих, – серьезное возражение против любой теории эволюционной ошибки.
Необъяснимая загадка: Почему повсюду в мире провалились запреты
В 921 г. исламский ученый Ахмад ибн Фадлан отправился по приказу багдадского халифа с дипломатической и религиозной миссией к волжским булгарам. Этот народ, недавно принявший ислам, жил на берегах Волги на территории современной России. Очевидно, халиф чувствовал, что понимание булгарами новой веры не мешало бы несколько скорректировать.
В пути послы встретили группу викингов, поразивших ибн Фадлана ростом и физическими данными, но и ужаснувших отвратительными привычками, оргиастическими погребальными церемониями и пьянством без меры. «Они напиваются медовухой до бесчувствия днем и ночью, – пишет он. – Часто случается, что кто-то из них так и умирает с чашей в руках»{91}.
Для викингов алкоголь был весьма важен. Имя их верховного бога – Один – означает «находящийся в экстазе» или «упившийся», и о нем говорилось, что он питается исключительно вином. Марк Форсайт отмечает это обстоятельство особым образом. У многих культур имелось божество, связанное со спиртным или опьянением. Это позволяло отвести алкоголю определенную роль в обществе. Но у викингов верховный бог и бог алкоголя совпадали. «Дело в том, что спиртному и опьянению не нужно было искать себе место
Подобная культурная стратегия имела и обратную сторону. Рядом со средневековыми викингами участники современных студенческих братств показались бы бабушками, гоняющими чаи. Как отмечает Айан Гейтли, запойное пьянство играло настолько важную роль в культуре викингов, что «ошеломляющее число их героев и королей умерли от несчастных случаев, вызванных спиртным»{93}: они тонули в громадных чанах с элем, их умерщвляли бунтовщики, когда те валялись в пьяной отключке. Вечно пьяные вооруженные до зубов воины представляли угрозу для всех окружающих. Величайшая хвала в адрес легендарного героя викингов/англосаксов Беовульфа звучала так: «Он никогда не убивал своих друзей, когда был пьян». Как отмечает Форсайт: «Это было, очевидно, достижением – чем-то настолько из ряда вон выходящим, что об этом говорилось в поэме»{94}. Вдобавок к роковым и кровавым последствиям обществу викингов приходилось сталкиваться с колоссальными материальными затратами на производство спиртного и дальнейшим ущербом от него для здоровья, таким как рак и разрушение печени.
Громадный ущерб от алкоголя, связанный с затратами на его производство, потерей здоровья, социальными беспорядками, всерьез занимал умы всевозможных лидеров антиалкогольных кампаний, появлявшихся на протяжении человеческой истории. В Китае литература сторонников запрета спиртного восходит по меньшей мере ко II тыс. до н. э. В стихотворении из «Канона стихов»[9], озаглавленном «Когда гости только рассаживаются за столом», звучат сетования, знакомые каждому, кто устраивал вечеринку, которая слишком затянулась:
Званые гости к циновкам подходят сперва,
Справа и слева по чину расселись едва…
Пьяный бывает такой – нехороший на вид;
Трезвый, напротив, – он пьяного часто стыдит[10].
Далее автор обращается к последним правителям династии Шан, заслужившим дурную славу беспробудным пьянством: «Пусть небеса не позволят вам предаваться вину / И следовать путем, противным добродетели»{95}. По мнению специалистов по традиционной китайской историографии, именно злоупотребление спиртным и чрезмерное увлечение женщинами привели к падению династии. Возможно, именно их поведение заставило представителя династии царства Западное Чжоу (1046–771 гг. до н. э.), пришедшей на смену Шан, произнести речь «Против винопития», в которой он сетовал на алкоголизм предшественников, сексуальную невоздержанность и пренебрежение религиозными ритуалами. Вместо аромата благовоний и достойных подношений предкам в последние годы царства Шан небес достигали исключительно «людские жалобы и отвратительный спиртной дух пьяных чиновников»{96}. Небеса были недовольны и призвали народ Чжоу сокрушить династию Шан.
С тех самых пор Китай был озабочен проблемой алкоголя{97}. В своих мифах китайцы приписывали запретительные меры первым царям-мудрецам. Утверждалось, что легендарный Юй, предполагаемый основатель династии Ся (традиционная датировка 2205–1766 гг. до н. э.), попробовал вина, насладился его вкусом, после чего изгнал женщину, приготовившую для него напиток, – и правильно сделал. Вино необходимо запретить, заявил он, поскольку, согласно легенде, оно «однажды уничтожит царство человека»{98}. В Китае были предприняты, вероятно, самые первые попытки установления сухого закона как государственной политики. В речи «Против винопития» сделан следующий шаг после изгнания виноделов: в ней утверждается, что любой, кого застанут за употреблением вина, будет казнен. Происхождение этого документа неясно, но у нас имеются свидетельства подобных заявлений в виде надписей на бронзовых изделиях, однозначно датируемых началом периода Чжоу{99}, а последующие правители Китая непрерывным потоком издавали политические эдикты против спиртного{100}.
В Древней Греции понимание общественной полезности умеренного употребления вина сочеталось с презрением к пьяницам и серьезными предостережениями об опасностях, которые таит в себе злоупотребление алкоголем. Один из драматургов того времени вкладывает совет о достоинствах умеренности и трезвости в уста самого бога вина Диониса:
Всего лишь три чаши я предлагаю разумным людям: одну для здоровья, вторую для любви и удовольствия и третью для сна; когда же они выпиты, мудрые гости расходятся по домам. Четвертая чаша уже не моя, она принадлежит гордыне; пятая – громким крикам; шестая – кутежу; седьмая – помрачению сознания; восьмая – воинственным призывам; девятая – желчности; десятая же – безумию и людям, крушащим все вокруг{101}.
Позднее на Западе христиане разных конфессий вели долгую войну с пьянством, иногда подводя под него общее понятие «чревоугодие», один из семи смертных грехов. Сегодня мы воспринимаем чревоугодие как переедание, что, безусловно, включает неспособность ограничиться одной-двумя свиными отбивными. Однако излишние возлияния не только охватывались традиционно обличительными речами против порока, но и часто были их главной темой. «Список возможных последствий чревоугодия, – отмечает одна исследовательница руководств по покаянию XV в., – включал болтливость, неуместную веселость, утрату здравомыслия, азартные игры, нечестивые мысли и дурные слова». «Непохожи эти грехи на последствия переедания», – с иронией пишет она{102}. Более близкий нам по времени борец со злоупотреблением алкоголя Уильям Бут, основатель Армии спасения, заявлял: «Проблемы с выпивкой – корень всех зол. Девять десятых нашей нищеты, запустения, прегрешений и преступлений проистекают из этого ядовитого корня. Многие из наших общественных зол, омрачающих землю, словно целый лес гибельного анчара, отступили бы и исчезли, если бы не поливались без конца крепкими напитками»{103}. Хотя сегодня мы, к счастью, представления не имеем об опасностях анчара, дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии, которое считается настолько ядовитым, что один лишь его запах может убить, суть ясна – пить вредно.
Издержки опьянения очевидны, и неудивительно, что многие политики считают полную трезвость залогом успеха развития страны. Например, чешский мыслитель начала XX столетия, лидер борьбы за независимость и первый президент Чехословакии Томаш Масарик видел в отказе от спиртного ключевое условие освобождения чешского народа. Обращаясь к своим соотечественникам, печально известным своим сильным пристрастием к спиртному, он заявлял: «Нация, пьющая больше, безусловно проиграет той, которая более воздержанна. Будущее каждой нации, особенно малой, зависит от того… бросит ли она пить»{104}.
Любой, кто бывал в этой части света, подтвердит, что чехи не бросили пить. Более того, они сохранили за собой рекорд: в расчете на душу населения продолжают пить пива больше, чем любой другой народ, и постоянно попадают в списки мировых лидеров по показателю совокупного потребления алкоголя на человека{105}. Тем не менее Чешская Республика, несмотря на краткий период подчинения столь же пьющему СССР, до сих пор не исчезла с карты мира. Запрет спиртного не укоренился и в Китае. Те самые гробницы периода Чжоу, где находятся бронзовые треноги с надписями, грозящими смертью каждому за питье алкоголя, под завязку забиты искусно сделанными дорогими сосудами для вина, и ни одна попытка ограничить потребление спиртного не была успешной. И китайская нация прошла с тех пор довольно длинный путь. Проспиртованные викинги, презрительно описанные трезвенником ибн Фадланом как грязные пьяницы, также являлись невероятно успешной культурной группой. Они господствовали над огромными территориями Европы, наводя страх на местное население, открыли и колонизировали Исландию и Гренландию и в конце концов стали прародителями существенной части жителей современной Северной Европы. Непохоже, чтобы терпимое отношение к употреблению спиртного как-то препятствовало успеху культурных групп.
Это еще более странно, чем тот факт, что ген «азиатского румянца» не смог распространиться по всему миру. Как ясно понимал Томаш Масарик, нация, вечерами напролет вливающая в себя жидкие нейротоксины, изготовленные ценой огромных затрат и в ущерб производству полноценных продуктов питания, должна находиться в крайне невыгодном положении по сравнению с теми культурными группами, которые полностью отказались от одурманивающих веществ.
Такие группы существуют, причем уже довольно давно. Пожалуй, самым ярким примером является исламский мир, породивший ибн Фадлана. Причем на заре ислама спиртное не было запрещено, но, согласно одному из
Еще более серьезный удар по любой теории, считающей употребление психотропных веществ дезадаптивным, наносит тот факт, что в реальности ситуация в исламском мире намного сложнее, чем описывается в теологии. Начать с того, что, согласно распространенному толкованию, запрет
Другая культура трезвости, заслуживающая упоминания, – это Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, представители которой более известны как мормоны. Подобно Мухаммеду, основатель мормонизма Джозеф Смит слегка запоздал со своими запретительными мерами. «Книга мормона» придерживается общехристианского понимания вина как священной субстанции и описывает опьянение, по крайней мере легкое, как истинную радость, одобренную Господом. Мормоны на ранних этапах развития своей церкви свободно употребляли вино во время религиозных собраний и даже сочетали разгоряченные спиртным пиры и танцы непосредственно в храме. Лишь после полученного Джозефом Смитом в 1833 г. откровения – «Слова мудрости» – мормонам было объявлено, что Бог не хочет, чтобы они пили спиртное и напитки с кофеином или курили табак. Потребление алкоголя затем постепенно запретили; полная трезвость стала официальной доктриной только в 1951 г.{109} Справедливости ради стоит сказать, что современная мормонская церковь с впечатляющим пылом соблюдает этот запрет.
Таким образом, представляется, что мормоны – это группа, серьезно относящаяся к исключению обманывающих мозг химических веществ из нашей жизни, что должно было бы дать ей огромное преимущество по сравнению с другими группами. Действительно, мормонская вера весьма успешна. Хотя в последние годы темпы роста числа последователей церкви несколько замедлились, они продолжают опережать общемировой прирост населения, чего нельзя сказать о большинстве религий.
Однако страстный и всеобъемлющий характер борьбы мормонов с психотропными веществами может послужить нам подсказкой об ее истинном назначении. Характерное для «святых последних дней» сочетание запрета кока-колы и кофе с сухим законом не имеет смысла, если главная цель таких ограничений – устранить издержки опьянения. В отличие от спиртного и других наркотических веществ кофеин, казалось бы, приносит только пользу как отдельным верующим, так и всей группе. Согласно легенде, традиция употребления чая появилась у воздержанных в иных отношениях буддийских монахов, потому что чай помогал им выдерживать длительные медитации, и неизвестно, сколько участников движения «Анонимные Алкоголики» смогли бы высидеть их собрания без кофе и никотина. Пожалуй, круговерть современной жизни внезапно остановилась бы без сигарет, кофе и чая.
По утверждению исследователя истории американской религии Роберта Фуллера, запрет психоактивных веществ у мормонов не столько направлен на решение конкретной проблемы со спиртным, сколько является «способом подчеркнуть отличие от других существующих религиозных групп»{110}. Аналогичные аргументы выдвигались относительно исламского отказа от алкоголя, изначально, возможно, помогавшего отделить раннемусульманский мир от пьющих вино культур Средиземноморья и Ближнего Востока, которые его окружали{111}. Запрет вина – очень решительное культурное заявление, служащее мощным маркером принадлежности к группе и дорогостоящей демонстрацией приверженности ей. В случае мормонов возможность отличить себя от остальных через трезвость сочеталась с другими оригинальными обычаями, такими как обязательное двухлетнее миссионерство для всех верующих мужского пола и разрешение крестить давно умерших предков. Вероятно, именно этот комплекс культурно-эволюционных инноваций, а не запрет спиртного как таковой обусловил относительный успех мормонской веры.
В общем, если бы опьянение оказывало в целом негативное воздействие на культурные группы, тогда нормы, препятствующие употреблению опьяняющих веществ, должны были бы стать всеобщими, тем более что культурная эволюция происходит намного быстрее генетической. Однако если запрет алкоголя и подчиняет себе мир, то явно довольно неспешно. Как объяснить провал попыток ввести сухой закон в Древнем Китае и Соединенных Штатах или тот факт, что, скажем, Франция не исчезла с лица земли? Группы, официально запретившие химические одурманивающие вещества, часто допускают их употребление в частной жизни или закрывают глаза, если элита публично предается излишеству. Многие, более серьезно подходящие к запрету опьяняющих средств, например пятидесятники или суфии, заменяют радость опьянения той или иной формой экстаза, обретаемого без помощи химии, скажем говорением на неведомых наречиях или экстатическим танцем. Все это наводит на мысль, что опьянение выполняет жизненно важную функцию в обществе. Вот почему должно возникать сопротивление попыткам уничтожить употребление спиртного в декретном порядке, а в тех редких случаях, когда его по-настоящему исключают, необходимо заполнять создавшийся вакуум.
Разносолы для предков
Древнейшие доступные нам письменные источники – так называемые гадательные кости эпохи Шан – позволяют заглянуть в ритуально-религиозную жизнь Древнего Китая.
Мы готовим вино и сладкий мед
Как подношение духам – предкам земли и злаков
Вместе с другими священными дарами,
Чтобы благословение сошло на всех{113}.
В центре церемонии – «вино и сладкий мед», которые, видимо, особенно по вкусу духам-предкам. Делались и другие подношения, предположительно всевозможные кушанья, но это трудно установить с точностью: сообщается лишь о спиртном напитке, а затем вскользь упоминается прочее. Это типично для Древнего Китая, где ритуальные празднества и подношения духам вращались исключительно вокруг употребления и жертвования спиртных напитков{114}.
Китайская культура в этом отношении не исключение. На протяжении всей истории и во всем мире алкоголь и другие одурманивающие вещества – кава, каннабис, чудодейственные грибы, табак с галлюциногеном – являются главным подношением предкам и богам, а также центральным элементом как повседневных, так и официальных коллективных ритуалов. Самые впечатляющие изделия, обнаруживаемые в захоронениях элиты железного века в Европе, – это громадные сосуды для питья{115}, а в Египте предки требовали от своих потомков жертвоприношений вином. Во время седер Песах[12] один бокал вина оставляют для пророка Элияу; считается, что он будет разочарован, если явится и увидит на столе перед своим местом лишь сухую мацу. По замечанию Гриффита Эдвардса, автора книги «Алкоголь: самый любимый наркотик в мире» (Alcohoname = "note" The World's Favorite Drug), тосты на социальных мероприятиях всегда произносятся под спиртные напитки и, судя по всему, своей действенностью обязаны их одурманивающей сущности. «"За твое здоровье!" – самый расхожий и распространенный пример ритуала винопития с налетом магии»{116}. Далее он замечает, что «обязательность спиртного для этого ритуала – древняя и повсеместная», и цитирует викторианского журналиста и писателя Эдварда Спенсера Мотта: «Разве мы можем выразить свою искреннюю радость и благодарность за то, что нами правит наша великая и добросердечная королева, поднимая за нее тост обычной содовой? Этому не бывать!»
Просто поразительно, что мы принимаем это как должное. Банкеты и религиозные ритуалы, вращающиеся вокруг кимчи или йогурта, принесли бы нам ту же самую пользу, которую мы ждем от алкоголя, только не причинив вреда. Разве духи не были бы счастливы получить вкусные и питательные разносолы вместо ядовито-горького спиртного? Между тем ни одна культура на планете не предлагает их предкам, и мир пока не стал свидетелем подъема сверхцивилизации, основанной на трезвости и кимчи. Это убедительно свидетельствует об одном: в алкоголе есть нечто особенное, а опьянение выполняет более важную функцию, чем мы привыкли считать.
Что это за функция? Мы не сможем ответить на этот вопрос, пока не поймем проблем, решением которых занимаются одурманивающие вещества. Человек – единственное животное, которое методично и целенаправленно напивается. Мы очень необычны и в других отношениях. Как мы узнаем из следующей главы, те из нас, кто живет в цивилизациях, основанных на сельском хозяйстве, еще более странные существа. Чтобы раскрыть эволюционную тайну нашей страсти к опьянению, нужно постичь уникальные сложности, с которыми вынуждены справляться люди – эти эгоистичные приматы, ведущие себя (так, во всяком случае, представляется) как альтруистичные социальные насекомые.
Глава 2
Как впустить в свою жизнь диониса
Если допустить к участию в реалити-шоу «Последний герой» шимпанзе, он наверняка сокрушит всех конкурентов. Не только буквально – у взрослого шимпанзе огромные зубы и достаточно сил, чтобы разорвать человека надвое, – но и в отношении навыков выживания. Шимпанзе – изобретательные, непреклонные и весьма умные мастера решать проблемы. Если бы нужно было поставить свои деньги на вероятного победителя из неоднородной в биологическом смысле группы одиночек, десантированных в незнакомые им дикие места, я поставил бы на шимпанзе. Человек не вошел бы даже в пятерку финалистов. У людей-одиночек, оказавшихся в незнакомой среде, поразительно низкая выживаемость{117}. В то же время, если бы в «Последнем герое» участвовал шимпанзе, его изгнали бы с острова одним из первых, самое позднее после «слияния», когда два конкурирующих племени объединяются в одно.
Дело в том, что у людей есть колоссальное преимущество. Мы почти всегда находимся в крупномасштабном подобии «слияния», при котором выживание – вопрос не столько физической силы или твоей личной сообразительности, сколько социальных навыков. Разумеется, не помешает быть сильным или уметь ловко разводить огонь и охотиться, но среди людей, в конце концов оказывающихся звездами «Последнего героя», преобладают организаторы коалиций, мастера создавать союзы и разумные манипуляторы{118}. Уже очень давно главным адаптивным вызовом для людей являются другие люди, а не окружающая среда. Важно знать, как найти воду в пустыне, но намного важнее уметь делиться этой водой с соплеменниками, договариваться о распределении труда при переноске воды к стойбищу и понимать, кто попытается украсть твою воду, когда ты отвернешься.
Вот главный ключ к тайне нашей склонности к выпивке. Человек – единственный биологический вид, представители которого напиваются сознательно и регулярно. В животном мире такое поведение – редкость, что неудивительно, если вспомнить о его негативных последствиях. Поразительно, что люди все равно продолжают упорно этим заниматься. И непохоже, чтобы наше стремление к опьянению возникло вследствие эволюционной случайности, – слишком уж оно устойчиво вопреки давлению в обратном направлении и наличию как генетических, так и культурных «решений» этой проблемы. Теории захвата и эволюционного пережитка не дают адекватного объяснения этому феномену. Однако по-прежнему остается открытым вопрос: какую пользу нам приносит опьянение?
Для того чтобы на него ответить, нужно сначала понять, какие специфические трудности сопутствуют принадлежности к человеческому роду. Биологические виды возникают и выживают, адаптируясь к конкретной
Давайте взглянем на мексиканскую тетру, маленькую пресноводную рыбку, популярную у аквариумистов. Этот вид разделился на два совершенно непохожих друг на друга подвида, поскольку определенная часть популяции стала жить исключительно в подземных пещерах, покинув реки на поверхности земли. Пещерные тетры постепенно приспособились к отсутствию света в своей среде обитания, став белесыми, а главное, лишившись глаз. Пигмент полезен в пронизанных солнцем водах, где он помогает рыбе сливаться со своим визуальным окружением. Так же и наличие глаз и нервных механизмов, обеспечивающих функцию зрения, целиком и полностью окупается на поверхности земли, где они принципиально необходимы для поиска добычи и обнаружения хищников. В темном мире пещеры пигментация и зрение бесполезны, и адаптивное давление благоприятствовало особям, расставшимся с этими физиологически дорогостоящими, но уже бесполезными признаками. Слепая бледно окрашенная пещерная тетра выглядит диковато, но прекрасно приспособлена к своей новой, лишенной света экологической нише, где эффективно преследует добычу с помощью обоняния и осязания. Теперь, однако, обратной дороги нет. Если пещерная тетра окажется в ярко освещенном и многоцветном мире поверхностной реки, то мгновенно станет чьим-то обедом. Она адаптировалась к условиям пещеры и должна в ней оставаться.
Среди приматов примерно в такой же ситуации, что и пещерные тетры, находятся люди.
Например, одна из самых древних и базовых технологий, к которой мы адаптировались как биологический вид, – огонь. По наблюдению приматолога Ричарда Рэнгама, огонь полезен во многих отношениях, не в последнюю очередь тем, что позволяет термически обрабатывать овощи и мясо{121}. Приготовленную пищу проще есть, она легче усваивается, вследствие чего первые люди, или протолюди, овладевшие огнем, перестали нуждаться в массивных челюстях, огромных зубах и сложной пищеварительной системе, которые необходимы, например, шимпанзе, чтобы справляться с грубыми волокнистыми фруктами и сырым мясом. Это позволило древним людям перенаправить физиологические ресурсы на совершенствование других составляющих своей анатомии, в частности прожорливого в энергетическом отношении мозга. Подобно безглазым пещерным тетрам, мы вследствие этой утраты стали более эффективными в новых условиях – когда у нас есть приготовленная, следовательно, лучше усваиваемая пища, – но и зависимыми от огня. Адаптировавшись к экологической нише, включающей использование огня, наша эволюционная линия гоминид подорвала свою способность выжить, питаясь лишь сырой пищей. (Современные сыроеды об этом, видимо, еще не знают.)
Итак, «пещера», к которой мы, люди, приспособились, обеспечивает нас огнем и другими базовыми технологиями, созданными культурой. Она также включает речь и ценнейшую культурную информацию, что объясняет многочисленные адаптации человека, связанные с овладением речью и способностью учиться у других. По сравнению с условиями, к которым была изначально приспособлена наша линия приматов, наша «пещера» очень плотно населена и полна незнакомцев, особей, не являющихся нашими родичами, с которыми как-то нужно взаимодействовать. Жизнь в таких условиях сильно нагружает мышление, требуя умения не только осваивать существующие культурные технологии и нормы, но и создавать новые.
Таким образом, чтобы жить в этой нише, нужны как индивидуальная, так и коллективная креативность, тесное взаимодействие, терпимость к чужакам и толпе и определенная степень открытости и доверия, совершенно не имеющая аналогов у наших ближайших родичей – приматов. Скажем, по сравнению с ярыми индивидуалистами шимпанзе, ведущими неустанную конкурентную борьбу, мы просто ласковые щенки, вечно виляющие хвостами. Мы до нелепости смиренны, отчаянно нуждаемся в привязанности и социальном контакте, и нас чрезвычайно легко эксплуатировать. Поразительно, отмечает антрополог и приматолог Сара Блаффер Хрди, что сотни людей способны набиться, плечо к плечу, в крохотный самолет, послушно пристегнуть себя ремнями, съесть каждый свою упаковку черствых крекеров, смотреть фильмы, листать журналы и вежливо беседовать с соседями, а затем преспокойно покинуть салон по окончании полета. Если затолкать в самолет такое же число шимпанзе, то в конце маршрута мы получим длинный коридор, залитый кровью и заваленный фрагментами тел{122}. Люди непобедимы, когда объединяются в группы, именно потому, что мы слабы по отдельности, страстно жаждем взаимных уз и выживание каждого из нас всецело зависит от группы.
Я сравнил людей с безглазыми пещерными тетрами и щенками, но в данном случае более уместна другая аналогия – с социальными насекомыми, например муравьями или пчелами{123}. По сравнению с другими приматами мы необычайно социальны и склонны к кооперации. Мы не только смирно сидим в самолетах, но и совместно трудимся, чтобы построить дом, специализируемся, приобретая разные навыки, и жизнью каждого из нас управляет его конкретная роль в группе.
Это невероятно сложная задача для примата, если учесть нашу новейшую историю эволюции. Для муравьев жизнь в колонии совершенно естественна. У них общие гены, и самопожертвование ради общего блага в действительности никакая не жертва. Если я муравей, то общее благо – попросту мое благо. Люди же – это человекообразные обезьяны, эволюционно приспособленные лишь к ограниченной кооперации с близкими родственниками, да еще, пожалуй, товарищами по группе, крайне настороженными к любой угрозе манипуляции, обмана и эксплуатации со стороны других особей. Тем не менее мы маршируем в колоннах, послушно сидим вместе на уроках, подчиняемся социальным нормам и иногда жертвуем своей жизнью ради общего блага с такой готовностью, что могли бы послужить примером для муравьев. Трудно впихнуть кубик – примата – в круглое отверстие поведения социального насекомого. Однако, как мы скоро убедимся, этому помогает опьянение.
Экологическая ниша человека
Куры не так глупы, как вы, возможно, считаете. Потомки банкивской джунглевой курицы, аборигенного вида Юго-Восточной Азии, поразительно мало пострадали в когнитивном отношении вследствие одомашнивания. Типичная курица с сельского подворья в общем так же сообразительна, как и ее дикие родичи, способна оперировать простыми числами и логическими взаимосвязями, видеть причину и следствие, воспринимать чужую точку зрения и сопереживать{124}.
Однако все эти впечатляющие когнитивные способности и проявления являются врожденными. Курицы не глупы, но косны и предсказуемы: тем, на что они способны в возрасте двух недель, фактически исчерпываются их умения в дальнейшей жизни. Это неудивительно, поскольку куры относятся к группе птиц, которых биологи называют выводковыми. Они вылупляются полностью сформированными, оперившимися и способными ходить, а их маленькая голова уже полна всем, что нужно знать об относительно узкой экологической нише, к которой они приспособлены. Это означает, что они с первых же минут могут вести полноценную жизнь, и это имеет очевидные выгоды.
Другие птицы, так называемые гнездовые, появляются на свет практически беспомощными. Они вылупляются голыми и слепыми, неспособными самостоятельно передвигаться и кормиться, а полет для них – далекая перспектива. Они абсолютно не имеют возможности выжить без деятельной заботы родителей, зачастую весьма продолжительной. Например, птенцам новокаледонского ворона, прежде чем они смогут жить самостоятельно, требуется целых два года опеки, и многие из них еще долго – до четырех лет – держатся рядом с родителями, выклянчивая пищу и перенимая навыки. Если вспомнить, что обычно вороны не доживают до 20 лет, детство составляет довольно длинный период их жизни{125}.
На первый взгляд стратегия кур выглядит намного эффективнее. Зачем биологическому виду обременять себя беспомощными птенцами и докучливым молодняком, таскающим молоко из холодильника и разбрасывающим повсюду свои грязные носки? Преимущества для особи, вылупившейся из яйца готовой к жизни в этом мире, очевидны, и трудно понять, как или зачем сложилась гнездовая стратегия и почему все изначально гнездовые виды не эволюционировали в выводковые.
Однако у слишком раннего созревания есть оборотная сторона, в чем часто убеждаются, к своему огромному разочарованию, бывшие школьные короли и королевы на встречах выпускников. Многие зануды-ботаники, недоростки, поглощенные дурацкими настольными играми, становятся прекрасно образованными, объездившими весь мир, очень успешными взрослыми. Аналогично слабые, голые, только что вылупившиеся воронята, которых, образно говоря, грозные одноклассники запирали в шкафчиках и лишали денег на обед, постепенно превращаются в весьма изобретательных животных с невероятно гибким поведением.
Вор
Главное, врановые отличаются гибкостью и креативностью, они изменяют свое сложное поведение в ответ на изменение условий. В лабораторных экспериментах врановые, не имея обычных материалов для изготовления орудий, способны смастерить крючок из незнакомых материалов, скажем металлической проволоки. Поставленные в условия, при которых такой скоропортящийся корм, как сверчки, разлагался быстрее, чем в дикой природе, эти птицы моментально научились припрятывать вместо них более лежкий арахис. Как человекообразные и нечеловекообразные обезьяны, врановые могут выводить общие правила из конкретных обучающих заданий и применять эти правила к аналогичным, но новым ситуациям. Например, если вознаградить птицу кормом после того, как она выбрала синий квадратик в ответ на синий стимул, она быстро усваивает общий принцип «соответствуй стимулу» и далее следует ему, если изменить цвет или даже использовать геометрические фигуры{127}.
Врановые также способны решать совершенно незнакомые задачи, требующие интуиции и воображения. К примеру, в одном лабораторном эксперименте{128} в
Если предложить пищу, свисающую на леске с жерди, цыпленку, бедняга умрет с голоду. Выводковые виды, такие как куры или голуби, не способны, как правило, выйти за рамки относительно узкого спектра поведения. В лаборатории они могут заучить некоторые задания наизусть, но ни за что не выведут стоящий за ними общий принцип. Поэтому незнакомые задачи приводят их в полное замешательство. Голубь, обученный брать синий квадрат при виде синего квадрата, понятия не имеет, что делать, если изменить цвет или заменить цвет формой. Он не способен сформулировать абстрактное понятие «совпадение». Выводковая птица переживает рассвет в юности, когда бесстрашно носится по детской площадке, чувствуя себя слишком крутой и успешной, чтобы «корпеть над учебниками». Казалось бы, не самая лучшая долгосрочная стратегия, но все зависит от контекста. Обе стратегии – раннее взросление или позднее – существуют в мире, поскольку у каждой есть свои преимущества, и нельзя сказать, какая из них лучше, не зная условий, в которых она будет реализована.
Как отмечает специалист по психологии развития Элисон Гопник и ее коллеги, общий интеллект, поведенческая гибкость, способность решать новые задачи и умение учиться у других примерно коррелируют с продолжительным периодом беспомощной незрелости{129}. Эта взаимосвязь наблюдается у самых разных животных, в том числе у птиц и млекопитающих, наводя на мысль, что в ней проявился фундаментальный эволюционный компромисс между узкой компетенцией и творческой гибкостью. Иными словами, виды в целом делают ставку на стратегию позднего созревания «ботана» либо на стратегию скороспелой «королевы школы» и затем направляются в экологические ниши, где избранная ими стратегия будет наиболее выигрышной. Или же, оказавшись в условиях, требующих той или иной стратегии, специализируются на ней.
Нас не должно удивлять, что люди в этом отношении, как и во многих других, являются исключением. Мы «сверхботаны», чудики, любимчики училки-природы. Как прекрасно известно любой матери или бабушке, мы – с огромным отрывом – самые беспомощные из гнездовых млекопитающих. Наше потомство совершенно ни на что не способно, и сверстники шимпанзе или мартышки стерли бы его в порошок в буквальном и переносном смысле. Любому взрослому, вынужденному в нетерпении дожидаться у двери, пока четырехлетка бьется со шнурками, можно простить желание, чтобы человеческие детеныши больше походили на цыплят. Главная беда даже не в совершенно непослушных пальцах или неспособности запомнить порядок действий. Маленькие люди рассеянны – они наполовину справляются с задачей завязать шнурки, как вдруг забывают, чем должны заниматься, переключаясь на вытаскивание козявки из носа или развязывание ботинка, с которым только что справились. Вы на мгновение отворачиваетесь посмотреть, сколько времени, и видите: мало того что ребенок не обут, он еще и вздумал (
Возможно, беспомощность нашего потомства объясняет еще одну необычную особенность людей. Мы один из немногих видов, самки которого живут много лет после менопаузы – фактически полного прекращения участия в размножении. Это очень странно для живого организма, если только сей факт не позволяет максимизировать совокупный репродуктивный успех: отказавшись от собственного воспроизводства, человеческая особь направляет свое время и ресурсы на помощь с внуками и правнуками. Такая особенность, в свою очередь, имеет смысл лишь в том случае, если заботы о малышах настолько тяжелы, что бабушки необходимы для выживания детей и внуков. Именно это мы и наблюдаем у людей{130}. Нужен целый колхоз, чтобы вырастить наше уникально слабое, не способное к концентрации и обременительное потомство.
Люди усвоили этот исключительный вариант позднего взросления, поскольку мы как биологический вид заняли столь же экстремальную экологическую нишу. Главные требования, предъявляемые нам нашей перенаселенной пещерой, к которой мы приспособились, можно описать с помощью «трех К»: мы должны быть
Однако переход человека от крайней уязвимости к безграничной силе – это путь с большими препятствиями. Понять их характер совершенно необходимо, если мы хотим разобраться в потенциальной пользе опьянения для адаптации. Мы напиваемся, поскольку мы очень странный биологический вид, неуклюжие аутсайдеры животного мира, и нуждаемся в любой доступной помощи. Давайте подробнее изучим «три К» и ответим на вопрос о том, почему длительное детство, или определенный химический состав, возвращающий к детству, чрезвычайно полезно для такого вида, как наш.
Креативное животное
Эдип был поразительно невезуч. Главного героя трагедии Софокла «Царь Эдип» ребенком обрекли на смерть, изгнав из родного Коринфа из-за предсказания оракула, что ему предначертано судьбой убить отца и жениться на матери. Он чудом выживает. Однако блуждая в поисках нового пристанища, вступает поневоле в драку с агрессивным стариком на перекрестке дорог и убивает его самого и его спутников, чем, сам того не подозревая, исполняет первую часть пророчества. Дальше больше. При попытке войти в Фивы он встречается с ужасным Сфинксом, терроризирующим город и угрожающим убить фиванцев и самого Эдипа, если тот не отгадает загадку: «Что ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?»
Ответ, разумеется, – человек, который ползает во младенчестве, затем ходит прямо и в старости нуждается в трости. Впоследствии, став царем Фив (а также, следует отметить, женившись на матери), Эдип переживает еще один кризис – губительную чуму. Некоторые, как прорицатель Тиресий, обращаются к богам за советом в поисках верного способа обойти дурные предзнаменования, замеченные в полете птиц или других явлениях. Эдип порицает их, вспоминая о своей встрече со Сфинксом:
Скажи на милость, где явил ты Фивам
Искусства достоверность твоего?
Когда с кадмейцев хищная певица
Живую дань сбирала – почему
Ты не сказал им слова избавленья?
А ведь решить ту мудрую загадку
Способен был не первый встречный ум –
Тут было место ведовской науке!
И что же? Птицы вещие молчали,
Молчал и бога глас в груди твоей;
И я пришел, несведущий Эдип.
Не птица мне разгадку подсказала –
Своим я разумом ее нашел![13]{131}
Сфинкса победила не магия и не вмешательство высших сил, а сила творческого ума человека.
По замечанию историка культуры Йохана Хёйзинги, ребус, который необходимо разгадать под страхом смерти, – типичная тема сакрального мифа в культурах всего мира: «В мифологических или ритуальных текстах она почти всегда выступает как "головоломная", то есть предстает как задание, выполняя которое можно поплатиться жизнью, ибо жизнь – это ставка в игре»[14]{132}. Повсеместность загадок с высокой ставкой в мифологии выражает в символической форме одно из главных препятствий, с которыми мы сталкиваемся в ходе адаптации к своей экологической нише: чтобы выжить, люди должны быть креативными.
Нас как вид отличает уникальная степень зависимости от идей и изобретений, из которых развиваются технологии в нашей культуре, от каяков и гарпунов до рыбных садков и многоквартирных домов{133}. Мы шьем одежду, изготавливаем инструменты из множества частей, строим жилища, обрабатываем и приготавливаем пищу. Большинство других видов просто получают от природы то, что им нужно для существования: львы – мощные челюсти, газели – быстрые ноги. Насекомые строят муравейники и ульи, а бобры – плотины. Они также действуют автоматически. Их сооружения могут поразительно напоминать творения человека, но в действительности являются лишь продолжением их генома, таким же как птичье крыло или зубы акулы. Даже ворон, стягивая из куска проволоки крючок, более или менее следует сценарию – до червяка не достать, нужен крючок, – хотя он способен легко изготовить этот инструмент из любого доступного материала. Люди в полном смысле слова изобретают новые вещи – культурная инновация не просто считывается с нашей ДНК. Столкнувшись с такой проблемой, как невозможность добраться до червяка, подлинно человекоподобный ворон не стал бы возиться с крючками, а изобрел червяковые
Хёйзинга скончался в 1945 г. В своих размышлениях о загадке Сфинкса он не имел возможности воспользоваться достижениями современной когнитивной науки, но хорошо понимал, в чем состоит психологическая проблема. «Ответ на головоломный вопрос нельзя найти путем размышления или логического рассуждения, – утверждал он. – Он приходит буквально как внезапное
Решать задачи на латеральное мышление очень весело, как и отгадывать загадки, и это может стать отличной игрой на вечеринке. Однако, как и в мифе об Эдипе, за нашей способностью их решать скрывается нечто чрезвычайно серьезное. Люди подобны взрослым врановым с бесполезными клювами и без крыльев. Ворона использует орудия в отдельных случаях, когда нужно схватить что-то труднодоступное или вытащить глубоко запрятанный кусочек пищи. Люди же даже в самых технологически отсталых обществах совершенно беспомощны без орудий и творческих озарений, которые их порождают. Нам нужна креативность, чтобы существовать.
Долгий период взросления у человека, наше затяжное детство являются, возможно, реакцией на эту необходимость. Если не можете справиться с тестом на необычное использование предметов, просто привлеките к делу маленького ребенка. Задачки на латеральное мышление – подлинная стихия четырехлеток, которые отвлекаются, заглядевшись на бегущего по полу муравья, вместо того чтобы обуваться, или вдруг ни с того, ни с сего решают снять с себя штаны. Дети очень слабы в логистике и планировании, но их маленький ум, где царит полнейший хаос, исследует все закоулки пространства возможностей со скоростью и непредсказуемостью, повергающими взрослых в прах. Посмотрите на любого маленького ребенка в любой момент дня. Скорее всего, он занимается чем-то вроде UUT: превращает картонную упаковку в космический корабль или скачет верхом на палке, как на лошади.
Одна из самых важных идей Элисон Гопник заключается в том, что эта гибкость мышления и креативность –
Поделиться книгой: