Биосоциальная проблема и становление глобальной психологии

В основу своей концепции В. А. Ядов положил установочные, или диспозиционные, механизмы регуляции социального поведения личности. Это означает, что поведение личности регулируется ее диспозиционной системой, однако в каждой конкретной ситуации в зависимости от ее цели ведущая роль принадлежит определенному уровню диспозиций. Поскольку сама диспозиция (установка) формируется при наличии потребности и соответствующей ей ситуации, в которой она может быть реализована, то иерархии диспозиций соответствуют иерархия потребностей, с одной стороны, и иерархия ситуаций, с другой.

Что касается иерархии потребностей, то их классификация осуществляется В. А. Ядовым по принципу предметной направленности человеческих потребностей как потребностей физического и социального существования. Основанием классификации, по словам автора, с одной стороны, выступает разделение потребностей на биогенные и социогенные, а с другой – выделение различных видов социогенных потребностей на основе включения личности во все более расширяющиеся сферы деятельности, общения. На этом основании выделяются следующие виды потребностей:

– психофизиологические, витальные;

– в ближайшем семейном окружении;

– включения в многочисленные малые группы и коллективы;

– включения в целостную социальную систему.

Условия деятельности или ситуации, в которых могут быть реализованы данные потребности, также образуют иерархическую структуру. За основание классификации автор принимает «длительность времени, в течение которого сохраняется основное качество данных условий», иными словами, устойчивость ситуации.

Низший уровень этой структуры составляют наименее устойчивые «предметные ситуации». В течение краткого промежутка времени человек переходит из одной ситуации в другую.

Следующий уровень – это «условия группового общения». Эти ситуации более устойчивы, поскольку основные требования группы, закрепленные в «групповой морали», сохраняются неизменными в течение значительного времени.

Еще более устойчивы во времени условия деятельности в той или иной социальной сфере — труда, досуга, семейной жизни.

Максимально устойчивыми оказываются общие социальные условия жизнедеятельности человека — экономические, политические, культурные. Эти условия претерпевают значительные изменения в рамках «исторического» времени.

Поскольку, как отмечалось выше, диспозиции личности представляют собой продукт «столкновения» потребностей и ситуаций, в которых потребности удовлетворяются, формируется соответствующая иерархия (система) диспозиций.

Первый, низший уровень образуют элементарные фиксированные установки. Они формируются на основе потребностей физического существования и простейших предметных ситуаций. Эти установки лишены модальности и не осознаваемы. Они лежат в основе сознательных процессов.

Второй уровень диспозиционной системы – социально фиксированные, или социальные, установки. Ведущими факторами их формирования являются социальные потребности, связанные с включением личности в первичные группы и соответствующие им социальные ситуации. Социальные установки образуются на базе оценки отдельных социальных объектов (или их свойств) и отдельных социальных ситуаций. По сути, это «отношения личности» по В. Н. Мясищеву.

Третий уровень системы составляет общая (доминирующая) направленность интересов личности. Она формируется на основе более высоких социальных потребностей и представляет собой предрасположенность к идентификации с той или иной областью социальной деятельности. У одних людей мы обнаруживаем доминирующую направленность интересов в сферу профессиональной деятельности, у других – семьи, у третьих – досуга (хобби) и т. д.

Высший уровень диспозиционной системы образует система ценностных ориентаций на цели жизнедеятельности и средства их достижений. Она формируется на основе высших социальных потребностей личности (потребность включения в социальную среду) и в соответствии с образом жизни, в котором могут быть реализованы социальные и индивидуальные ценности личности. Именно этому уровню принадлежит решающая роль в саморегуляции поведения.

Элементы и уровни диспозиционной системы не изолированы друг от друга. Напротив, они тесно взаимодействуют между собой, а сам механизм взаимосвязи, по мнению В. А. Ядова, следует рассматривать как механизм мотивации, обеспечивающий целесообразное управление поведением личности, его саморегуляцию.

Важнейшая функция диспозиционной системы состоит в регуляции социального поведения личности. Само поведение представляет собой сложную структуру, внутри которой можно выделить несколько иерархически расположенных уровней.

Первый уровень – это поведенческие акты, реакции субъекта на актуальную предметную ситуацию. Их целесообразность детерминирована необходимостью установления адаптивных отношений между средой и индивидом.

Следующий уровень поведения – привычное действие или поступок — формируется из целого ряда поведенческих актов. Поступок – это элементарная социально значимая единица поведения, цель которого состоит в установлении соответствия между социальной ситуацией и социальной потребностью.

Целенаправленная последовательность поступков образует поведение в той или иной сфере деятельности, которая представляется для человека максимально значимой. К примеру, ярко выраженное профессиональное поведение, реализующее себя в стиле профессиональной деятельности.

Наконец, целостность поведения в различных сферах жизнедеятельности человека и есть собственно проявление деятельности во всем ее объеме. Целеполагание на этом уровне представляет собой некий «жизненный план».

Завершая характеристику свой концепции личности, В. А. Ядов подчеркивает, что диспозиционная регуляция социального поведения в то же время является и его диспозиционной мотивацией, т. е. механизмом, обеспечивающим целесообразность формирования различных состояний готовности к поведению. При этом регуляция социального поведения должна быть истолкована в контексте всей диспозиционной системы личности.

Концепция полиментальности России В. Е. Семенова

В центре внимания В. Е. Семенова – цивилизационно-культурная специфика личности в том или ином обществе, игнорирование которой в теоретическом отношении не позволяет правильно понять личность в ее конкретно-историческом существе, а в практическом – «чревато социальными, конфессиональными и национальными конфликтами» (Семенов, 2001, с. 22). Ключевым понятием в концепции В. Е. Семенова является понятие менталитета.

Под менталитетом В. Е. Семенов понимает «исторически сложившееся долговременное умонастроение, единство (сплав) сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном (познавательном), эмоциональном и поведенческом воплощении, присущее представителям той или иной социальной группы (общности)» (там же, с. 20). В соответствии с концепцией В. Е. Семенова неверно говорить о национальном, этническом менталитете как о едином образовании, так как каждому народу, а тем более такому народу, как русский, присущ не один менталитет, а некоторое множество менталитетов, характеризующих отдельные группы населения, при том что нормы, ценности и установки данных групп могут существенно различаться.

Семенов говорит не о едином менталитете современного русского народа, а о некотором множестве «основных российских менталитетов нашего времени». Для определения этих менталитетов он пользуется системой философских универсальных категорий-оппозиций:

– дух (Бог) – материя (идол),

– общество (коллектив) – личность (индивидуальность).

Исходя из данных философских, культурно-исторических и социопсихологических предпосылок и подкрепляя их результатами эмпирических исследований, В. Е. Семенов выделяет следующие базовые российские менталитеты:

– Православно-российский. Этот менталитет имеет тысячелетнюю историю на Руси и в России, активно возрождается с конца 1980-х годов. Опирается на ценности Бога, Духа, заповедей Христовых, святости, совести, соборности.

– Коллективистско-социалистический. Этот менталитет зародился в крестьянской общине, рабочей артели, партийной ячейке, сформировался за три четвери века в СССР. Он выражает ценности коллективизма, вождизма, конформности, социальной справедливости, труда на благо общества.

– Индивидуалистско-капиталистический. Возник на Западе, постепенно проник в Россию, где сформировался в XIX в. и возрождается в наше время (как отмечает В. Е. Семенов, скорее в одиозном виде). Этот менталитет выражает ценности индивидуализма, упрощенного рационализма, личного успеха, прагматизма, денег.

– Криминально-мафиозный. Исповедует вульгарный материализм и гедонизм, культ грубой силы и обмана, клановую иерархию, мифологию, ритуалистику.

Названные менталитеты В. Е. Семенов рассматривает как основные для нашего общества, помимо которых существует еще ряд менталитетов: других конфессий (прежде всего исламский), переходные, промежуточные настроения на основе базовых и др.

Обращаясь к традиционно значимым для российской идеологии спорам между славянофилами и западниками и между идеалистами и материалистами, В. Е. Семенов анализирует духовные и идеологические приоритеты современных россиян, в частности петербуржцев, которые считаются в наибольшей степени «европейцами» в нашей стране (Семенов, 2001). В серии репрезентативных социопсихологических исследований 1999–2000 гг. в Петербурге сотрудники НИИКСИ под его руководством получили ряд данных.

Петербуржцам, в частности, предлагалось выразить свое мнение о том, какой бы они хотели видеть свою страну в будущем – самобытной или похожей на какую-либо высокоразвитую страну. Ответы распределились следующим образом: самобытной Россию хотят видеть 75 % петербуржцев, похожей на Германию – 5 %, похожей на Францию или США – по 2 %, на Японию – 1,7 %. Образ будущей России в целом явно не представляется прозападным. Характерен и тот факт, что в качестве стран, являющихся настоящими друзьями России, петербуржцы прежде всего называют Белоруссию (51 % опрошенных), Украину (17 %), Китай (13 %), Индию (11 %), Югославию (9 %). Среди западных стран более или менее часто петербуржцы называли только Финляндию – страну-соседа (8 %).

Кризис российской постсоветской психологии

В контексте обсуждения проблем профессионального самосознания постсоветской отечественной психологической науки и дискуссий о путях ее развития существенное место занимает так называемый кризис психологии. Правомерна ли оценка состояния психологической науки как кризисного, – задается вопросом В. А. Кольцова, – и, если да, то каковы причины, характер и проявления кризиса (Кольцова, 2007, с. 8)? В цитируемой работе В.А. Кольцова справедливо отмечает, что ответы на эти вопросы в современной науковедческой литературе опираются на анализ состояния кризиса мировой психологии конца Х!Х – начала ХХ в. в работах К. Бюлера, Н. Н. Ланге, С. Л. Рубинштейна, Л. С. Выготского, М. Г. Ярошевского, А. Н. Ждан и других отечественных и зарубежных ученых. В качестве основных «симптомов» кризиса в часто цитируемой работе А. В. Юревича (2005а, с. 251–252) указаны:

– отсутствие единой, общеразделяемой теории;

– разобщенность на психологические «империи», такие, как когнитивизм, психоанализ, бихевиоризм и т. п., каждая из которых живет по своим собственным законам;

– отсутствие универсальных критериев добывания, верификации и адекватности знания;

– некумулятивность знания, объявление каждым новым психологическим направлением всей предшествующей ему психологии набором заблуждений и артефактов;

– раскол между исследовательской и практической психологией;

– расчлененность целостной личности и «недизъюнктивной» психики на самостоятельно существующие память, мышление, восприятие, внимание и другие психические функции;

– различные «параллелизмы» – психофизический, психофизиологический, психобиологический, психосоциальный, которые психология осознает как неразрешимые для нее «головоломки».

Доминирует в литературе представление о кризисе психологии как о перманентном и системном. Так, в качестве наиболее остро переживаемого проявления кризиса А. В. Юревич указывает отсутствие прогресса в устранении вышеназванных симптомов: «Оценки методологического состояния психологии, которые давались У. Джемсом или Л. С. Выготским, ничем не отличаются от современных оценок» (Юревич, 2005а, с. 252). А. В. Юревич говорит о перманентном кризисе, присутствующем в самосознании психологов на всем протяжении самостоятельного существования их науки.

С нашей точки зрения, для понимания того, в какой мере и в каком смысле приложимо к современному состоянию психологической науки понятие кризиса, необходимым является разделение, выделение и обособление в кризисной симптоматике того, что может быть выделено и обособлено. Среди названных симптомов кажется необходимым выделить два существенно различных по своей сути кластера:

– симптомы, связанные с раздробленностью психологической науки на независимые «империи» – школы;

– симптомы онтологического рода, проявляющиеся в недостаточности понимания психологией своего предмета и пр.

Очевидно, что данные два кластера симптомов не слишком тесно между собой связаны и не обусловливают друг друга непосредственно, хотя в литературе традиционно рассматриваются в единстве.

Нам представляется необходимым прежде всего сосредоточить внимание на очевидной и общепризнанной симптоматике – на так называемом расколе психологии на слабо связанные между собой школы. Под углом зрения именно этих «симптомов» рассмотрим более чем вековую историю кризиса психологии.

Принято выделять следующие периоды кризиса:

1) период возникновения кризисной ситуации: третья четверть 1870-х годов – первое десятилетие ХХ в.;

2) период открытого кризиса: начало 1910-х – середина 1930-х годов;

3) период «затухания» борьбы школ: с конца 1930-х годов, окончание не определено (История психологии, 1992, с. 6).

Возникновение кризиса в психологии явилось непосредственным следствием введения экспериментального метода В. Вундтом, ассоцианистическая система которого была наиболее распространенным направлением в европейской психологии второй половины XIX в. Введя в психологию эксперимент, Вундт ограничил возможности его применения областью простейших психических процессов, преимущественно ощущения и восприятия, не считая возможным экспериментальное изучение «высших психических функций». Однако вскоре после своего возникновения экспериментальный метод проникает практически во все области психологии. Новые факты требуют новых теоретических обобщений. В полемике с психологией Вундта зарождается психология актов Ф. Брентано, появляются австрийская, вюрцбургская школы психологии мышления, система У Джемса и возникший на ее основе функционализм, а также многие другие оригинальные направления.

Яркую картину этого периода дал Н. Н. Ланге: «В этом огромном и новом движении, при явном разрушении прежних схем и еще недостаточной определенности новых категорий, при, так сказать, бродячем и хаотическом накоплении новых терминов и понятий, в которых даже специалисту не всегда легко разобраться, мы получаем такое впечатление, будто самый объект науки – психическая жизнь – изменился и открывает перед нами такие новые стороны, которых раньше мы совсем не замечали, так что для описания их прежняя психологическая терминология оказывается совершенно недостаточной.

При этом, однако, обнаруживается вторая характерная черта новых психологических направлений <…>: крайнее разнообразие течений, отсутствие общепризнанной системы науки, огромные принципиальные различия между отдельными психологическими школами <…>. Ныне общей, т. е. общепризнанной системы в нашей науке не существует. Она исчезла вместе с ассоцианизмом. Психолог наших дней подобен Приаму, сидящему на развалинах Трои» (Ланге, 1922, с. 42).

Второй период кризиса, называемый периодом «открытого кризиса», начинается с выступления бихевиоризма в 1913 г. Этот период характеризуется возникновением новых ярких теоретических направлений, заявивших о себе как об общепсихологических теориях. В качестве основных влиятельных в психологии того времени школ Л. С. Выготский в своей работе «Исторический смысл психологического кризиса» называет психоанализ, рефлексологию, гештальтпсихологию и персонализм.

Во время открытого кризиса, или, как его еще называют, борьбы школ, между этими направлениями существовала активная полемика, велись постоянные дискуссии. Книга «Исторический смысл психологического кризиса» написана Л. С. Выготским в 1927 г. – и написана непосредственным наблюдателем и участником событий. В этой книге поражает абсолютно точное видение автором тех тенденций, которые в полной мере развились позже и определили развитие мировой науки во время так называемого третьего этапа кризиса психологии. Во время Выготского дискуссия между школами еще существовала, но ведущей уже стала тенденция к прекращению контактов, полному распаду психологии на отдельные не согласующиеся между собой «науки», обозначенная ученым так: «В психологии происходит не борьба воззрений, которые можно привести к соглашению и которые уже объединены общностью врага и цели; даже не борьба течений или направлений внутри одной науки, а борьба разных наук. Есть много психологий – это значит: борются различные, взаимно исключающие друг друга реальные типы науки. Психоанализ, интенциальная психология, рефлексология – это все типы разных наук, отдельные дисциплины, тендирующие к превращению в общую психологию, т. е. к подчинению и исключению других дисциплин» (Выготский, 1982а, с. 374).

Выготский последовательно анализирует причины и признаки происходящего раскола. Корнем раскола является разное понимание самого предмета психологии. Подобно тому как астроном, наблюдая солнечное затмение, фиксирует не все случайные признаки, но лишь то, что делает явление астрономическим фактом, психолог, исследуя разнообразные явления душевной жизни, непременно должен выделять, описывать в них лишь то общее, что делает их предметом его науки. При этом традиционный психолог определяет в качестве психических явления непространственные и доступные восприятию лишь самого переживающего субъекта. Рефлексолог выделяет в качестве предмета своего анализа факты поведения, соотносительной деятельности, рефлексы. Психоаналитики считают психическими явления, в основе которых лежит бессознательное. Соответственно определены три разных предмета изучения – три разных науки. Любой факт, выраженный в понятиях каждой из этих трех систем, примет три различные формы. Вернее, пишет он, это будут три различных факта. По мере накопления фактов мы получим три различных обобщения, три различных закона, три отдельные системы, которые будут тем дальше от первого факта и друг от друга, чем успешнее они развиваются. Выготский отмечает, что психоанализ, бихевиоризм и субъективная психология уже оперируют не только разными понятиями, но и разными фактами: «Для В. Штерна <…> психоаналитические толкования, столь же обыденные в школе З. Фрейда и столь же несомненные, как измерение температуры в госпитале <…>, напоминают хиромантию и астрологию XVI в. Для Павлова утверждение, что собака вспомнила пищу при звонке, есть тоже не больше чем фантазия» (Выготский, 1982а, с. 300).

Выготский отмечает, что сама мысль о том, что психологические направления расходятся и тяготеют к превращению в самостоятельные, не связанные между собой науки, носилась в воздухе. Об этом говорил К. Коффка, в этом смысле высказываются И. П. Павлов и В. М. Бехтерев.

И все же книга Выготского проникнута удивительной верой в необходимость и возможность синтеза, формирования единой науки, в структуре которой были бы соотнесены все научные знания о закономерностях душевной жизни в единстве ее субъективных и объективных проявлений.

Выготский говорит как о проблеме первостепенной важности для только что сложившегося профессионального сообщества психологов о разработке общей психологии. Существенно, что под общей психологией он понимает не теоретическую психологию в ее противопоставлении прикладной, не психологию некоторого усредненного взрослого человека в ее противопоставлении дифференциальной, возрастной, сравнительной, патопсихологии, но общую науку, в структуре которой были бы обобщены, соотнесены и систематизированы знания, накопленные отдельными психологическими дисциплинами.

«В последнее время, – пишет Л. С. Выготский в 1927 г., – все чаще раздаются голоса, выдвигающие проблему общей психологии как проблему первостепенной важности. Мнение это, что самое замечательное, исходит не от философов, для которых обобщение сделалось профессиональной привычкой; даже не от теоретиков-психологов, но от психологов-практиков, разрабатывающих специальные области прикладной психологии <…>, представителей наиболее точной и конкретной части нашей науки. Очевидно, отдельные психологические дисциплины в развитии исследования, накопления фактического материала, систематизации знания и в формулировке основных положений и законов дошли до некоторого поворотного пункта. Дальнейшее продвижение по прямой линии, простое продолжение все той же работы, постепенное накопление материала оказываются уже бесплодными или даже невозможными. <…> Из необходимости – на известной ступени знания – критически согласовать разнородные данные, привести в систему разрозненные законы, осмыслить и проверить результаты, прочистить методы и основные понятия, заложить фундаментальные принципы <…> из всего этого и рождается общая наука» (Выготский, 1982а, с. 292).

Выготский полагал, что материалистическая психология, развиваясь в непосредственном взаимодействии с практикой, сможет достичь единства и что основой для нее послужит марксизм. Этот прогноз не оправдался. Исторически сложилось, что раскол единой психологической науки на малосвязанные между собой независимо развивающиеся направления продолжился на длительном третьем этапе кризиса, который начался в 1930-е годы и получил название периода затухания борьбы школ. Отечественная теория, основанная на марксистской философии, не стала базой для объединения зарубежных школ, но, напротив, вступила в длительный период относительной изоляции за «железным занавесом». Связь отечественной науки с практикой, в которой Выготский видел важнейший нерв ее развития, была практически полностью разорвана после разгрома педологии и психотехники во второй половине 1930-х годов, практические исследования для советских психологов на многие десятилетия стали областью смертельного риска.

Мировая психологическая наука вслед за периодом открытого кризиса вступила в так называемый период затухания кризиса, когда связь между школами практически прекратилась и развитие психологии на протяжении большей части ХХ в. осуществлялось в рамках отдельных школ, которые, в соответствии с гениальным предвидением Выготского, становились тем дальше друг от друга, чем успешнее они развивались.

Можно ли говорить как о типичном явлении о муках недостаточного понимания психологией своего предмета, о симптомах «онтологического» кризиса применительно к данному периоду, к периоду максимальной разобщенности школ? Я думаю – нет. Если выводы о принципиальной недостаточности психологических теорий и делались, то лишь по отношению к чужим теориям и чуждым школам, примером чего является представление о кризисе буржуазной психологии, бывшее неотъемлемой частью советской истории психологии. В советской психологии послевоенного времени никакого кризиса собственной науки никогда не диагностировалось. Да и в классической работе Л. С. Выготского наряду с констатацией отсутствия взаимопонимания среди психологов, принадлежащих к разным школам, ясно звучит оптимистическая уверенность в грядущей победе той школы, к которой он сам принадлежал, и в ее высоком научном потенциале в отношении преодоления актуальных проблем.

Таким образом, в качестве отдельного явления истории мировой психологической науки целесообразно выделить ее кризис, суть которого сводится к единому комплексу проявлений – распаду психологии на отдельные, слабо связанные между собой школы. Этот кризис начался в последней трети XIX в. и в 1980-х годах завершился.

Современное состояние мировой психологической науки, как и состояние других сторон жизни человечества, характеризуется выраженной тенденцией к интеграции. Мир становится единым. Информационный обмен и нужды практики, необходимость разработки единых стандартов профессий уже изменили то состояние мировой психологической науки, в котором она пребывала c конца XIX в. на протяжении более ста лет, – состояние «феодальной раздробленности» школ, фактического отсутствия единого общенаучного контекста. Так, процесс объединения Европы вызвал к жизни ряд проектов соответствующей направленности. Важнейшие цели, которые были поставлены в рамках данных проектов, – создание единого диплома о психологическом образовании (Europsychologist diploma), действительного во всех европейских странах, что должно обеспечить общеевропейский рынок труда для психологов и формирование общеевропейской единой правовой базы, регулирующей профессиональную деятельность в сфере психологии с целью обеспечения гарантий высокого уровня соответствующих профессиональных услуг для населения европейских стран.

Обязательным условием достижения этих целей является формирование единого стандарта знаний, которыми должен обладать специалист, получающий диплом о высшем образовании. Выработка такого стандарта предполагает соотнесение в едином контексте подходов, развиваемых весьма многочисленными и разнообразными научными школами, существующими в современной психологической науке.

Необходимость соотнести различные подходы в контексте единой психологической науки стала актуальной задачей. В мировой психологической науке закономерно возникли попытки обобщения и соотнесения психологических теорий, создания «теории теорий» психологии, используя выражение А. В. Петровского.

В современной мировой науке сложились и упрочиваются устойчивые приемы сотрудничества представителей разных школ в рамках международных объединений, как практических, так и образовательно- теоретических. Коммуникация между школами активно и с неизбежностью налаживается, и ведущую роль играет в этом фактор институционализации психологической практики, становление психологии как профессии. Отечественная психология участвует в общем движении, она интегрируется в мировую науку после периода относительной изоляции.

Теперь обратимся к «онтологической» кризисной симптоматике постсоветской российской психологии. Хочу подчеркнуть, что наблюдаемые в нашей науке явления: переживание психологией собственной несостоятельности, переживание психологами несостоятельности собственных теорий – представляют собой, во-первых, явление новое, появившееся в постсоветский период. Для советской российской психологии ничего подробного характерно не было. Как уже говорилось выше, критиковали «соседей», но отнюдь не сетовали на несовершенство собственной методологии.

Возьму на себя смелость утверждать, что «онтологическая» кризисная симптоматика – суть проявление нового, локального кризиса, лишь опосредованно связанного с первым, который длился более века и суть которого заключалась в феодальной раздробленности школ. Данный кризис имеет ярко выраженный локальный характер, отнюдь не перманентный. Это кризис российской постсоветской психологии, причины которого имеют конкретно-историческую природу, коренятся в ситуации, сложившейся в российской науке этого периода.

В. А. Мазилов (2006) в контексте проблемы кризиса задается «вечными» вопросами: «Кто виноват? Что делать? С чего начать?». Ограничусь здесь ответом на последний. Начать следует с непримиримого и четкого размежевания с психологией ненаучной, с психологией, которая открыто не желает «стеснять» себя рамками критериев научности, отрицает специфику научного психологического познания, размывает границы между психологическим познанием научным и ненаучным. Следует четко и институционально размежеваться с такой психологией и лишить ее представителей права на использование «бренда» науки на рынке психологических услуг.

Такой шаг позволит преодолеть раскол между психологической наукой и психологической практикой.

Этот шаг позволит преодолеть и раскол между восточной и западной психологией, так как под видом «восточной» в российской психологии функционируют сейчас в первую очередь именно ненаучные психологические воззрения. И кризис рационалистической методологии, и возрастание веса дезинтеграционных моделей – все эти симптомы суть следствие одной причины.

Я полностью согласна с А. В. Юревичем, когда он говорит о необходимости «рациональной психотерапии», т. е. изменении самосознания отечественной науки.

С моей точки зрения, такая «рациональная психотерапия» должна заключаться в переходе к восприятию российской психологической науки, а именно того направления, которое сложилось и развивалось в России советского периода как одна из школ мировой науки, не тождественная психологической науке в целом. Так как в основном все эти симптомы представляют собой переживания по поводу соринок в чужих глазах, которые – увы! – мешают этим глазам смотреть по-нашему. За названными симптомами стоит осознаваемая или неосознаваемая тоска по «единой теории», конечно, такой, которая в основе своей будет иметь наши сегодняшние воззрения. Тоска и надежда навязать соседу свое видение недостатков его теоретических позиций и обратить его в свою веру. Этим надеждам не суждено сбыться. Следует понять, что психология, какой она исторически сложилась в мире, – наука мультипарадигмальная, и путь ее интеграции – развитие коммуникации (В. А. Мазилов) между школами, взаимного понимания, знания и признания. У каждой школы есть своя зона компетентности и свои ограничения. Когда мы осознаем себя в качестве великой школы, обладающей существенным потенциалом развития и сегодня (Ждан, 2006; Кольцова, 2007; и др.), но не единственной, не тождественной всей психологической науке, в поле нашего внимания окажутся решаемые проблемы, что резко повысит уровень оптимизма и самооценки.

Глава 4

Методологические дискуссии в постсоветской психологической науке

На рубеже тысячелетий в российской психологии развернулся ряд методологических дискуссий.

Дискуссия о предмете психологии

Вопрос о предмете психологии закономерно находится в центре внимания ученых в последних десятилетиях ХХ в.: его постановки требует логика развития психологической науки. Этот вопрос важнейший и главный. Не случайно в литературе на протяжении всего постсоветского периода наблюдается лавинообразный рост числа публикаций по этой теме. Стало очевидным, что «проблема предмета психологии – центральная методологическая проблема всей (в особенности новейшей) психологии» (Мазилов, 2004, с. 207).

Более века назад именно с разногласий в отношении предмета начался так называемый кризис психологии, когда мировая психологическая наука фактически распалась на независимые «империи», в контексте которых относительно изолированно продолжалось ее развитие на протяжении всего ХХ в. Бурные дискуссии о предмете периода открытого кризиса не привели к общему, приемлемому для всех решению.

В современной мировой психологической науке доминирует тенденция к интеграции, важнейшим фактором которой стало развитие психологической практики во второй половине ХХ в., становление психологии как профессии, что настоятельно требует единых стандартов в этой области. Смена ведущей тенденции, поворот от изоляции к диалогу позволяют утверждать, что кризис психологии в вышеназванном его понимании завершился (Мироненко, 2008б). Таким образом, круг замкнулся, и психология вновь, на новом этапе развития, в посткризисный период, стоит перед задачей определения своего предмета, определения, на основе которого станет возможной интеграция школ и направлений в контексте единой мировой психологической науки.

Для отечественной школы постсоветский период имел особый, в определенном смысле парадоксальный характер. Во-первых, изоляция отечественной школы, характерная для периода кризиса, усугубилась политическими и идеологическими особенностями развития страны, возникшим языковым барьером. Это была изоляция, в которой, наряду с общей для всех школ тенденцией замыкания внутри себя, преимущественного обмена информацией внутри школы, присутствовал и специально созданный государством барьер, препятствующий выходу информации за пределы научной школы. В советской общей средней школе разговорному иностранному языку не учили. Изучалась грамматика и отчасти словарь, так что общая формулировка о степени знания языка в анкетах не случайно была «читаю со словарем». Понятийный аппарат советской психологии сложился на основе русского языка, так что проблема перевода здесь становится проблемой интерпретации. Это делает проблему интеграции в единый контекст мировой науки специфически сложной для российской науки.

Во-вторых, в советской России развитие психологии с помощью идеологического пресса отчасти насильственно удерживалось в рамках единого направления. В настоящее время отечественная психология уже не является монометодологической областью знания с единой парадигмой. Развитие бурно растущих прикладных отраслей психологической науки в современной России происходит преимущественно на основе иных подходов: гуманитарных, заимствованных из смежных наук, ассимилированных из зарубежной психологии. Фундаментальные теоретические работы также не ограничиваются руслом направления, сложившегося в советский период. Таким образом, современный период стал и временем распада прежде единой отечественной школы.

Все это делает вопрос о предмете психологии вдвойне актуальным и драматичным для российского профессионального психологического сообщества: это вопрос не только интеграции теорий мировой науки, но и вопрос возможности или невозможности воссоединения еще недавно единого отечественного профессионального сообщества.

Для того чтобы в процессе интеграции сложилась единая мировая психологическая наука, ученые, принадлежащие к различным школам, должны определить в качестве своего предмета нечто приемлемое для всех, что позволит обмениваться информацией и конструктивно обсуждать общие вопросы. Предлагаемое сегодня определение предмета должно быть достаточно широким – в этом нельзя не согласиться с В. А. Мазиловым (2004) – и, главное, не должно основываться на постулатах, принятых в одной из школ и для других неприемлемых. Мне представляется бесперспективным предлагать сложившиеся в отдельных школах «частные» варианты решения, не позволяющие вписать в рамки декларируемого предмета исследования психологов, не принадлежащих к данному направлению, как бы продуктивны эти определения ни были «во внутреннем пользовании» школ. Поведение, деятельность, мозговые механизмы, сознание, бессознательное и др. – прекрасные конструкты. Исследования в русле, определяемом ими, существенно обогатили психологию, фактически из этих исследований сложилась современная психология. Но ни одно из этих понятий не годится в качестве определения общего предмета психологии, так как ни одно из них не позволяет интерпретировать и полноценно интегрировать достижения психологии, полученные за пределами «родной» школы.

О том, что такой предмет существует, может свидетельствовать практика: становление профессии психолога во второй половине ХХ в. как профессиональной деятельности в единой предметной области; работа международных научных и научно-практических союзов и объединений психологов, принадлежащих к разным школам, в частности таких крупных и успешных, как International Union of Psychological Science (lUPsyS), International Association of Applied Psychology (IAAP), American Psychological Association (APA) и др., сфера деятельности которых включает в себя издание научных журналов и проведение представительных научных форумов; логика развития профессионального психологического образования, которое идет в направлении выработки единых стандартов в разных университетах и странах. Практика убедительно свидетельствует о наличии единого общего предмета исследования для специалистов-психологов, принадлежащих к самым разным школам и направлениям. Проблема в том, что не удается найти приемлемое для всех его определение. Трудности в решении этой задачи убедительно свидетельствуют о необходимости специального теоретического исследования, разработки, по выражению В. А. Мазилова, «концепции предмета» (Мазилов, 2004).

В поисках широкого, обобщающего определения предмета психологии многие российские психологи обращаются к понятию души. Знакомство, например, с работами, вошедшими во второй том Трудов Ярославского методологического семинара (Труды., 2004), целиком посвященный проблеме предмета психологической науки, показывает, что именно в этом направлении движется наиболее целеустремленный, активный и сплоченный отряд наших методологов. И. П. Волков предлагает использовать понятие души «в качестве базового концепта, методологического принципа психологии, необходимого для адекватного теоретического отображения источника психической реальности» (Волков, 2004, с. 37). По его мнению, именно «понятие о душе как общетеоретическая категория психологии могло бы снять проблему междисциплинарной несовместимости в психологии» (там же, с. 34). В. И. Зацепин, который видит будущее нашей науки в русле развития так называемой интегральной психологии, допускает, что «генеральным предметом интегральной психологии может стать именно душа» (Зацепин, 2004, с. 95). В. И. Зацепин называет в числе тех, кто призывает к возврату психологии к душе в качестве своего предмета, И. П. Волкова, В. В. Козлова, А. И. Субетто, Н. П. Фетискина, В. Н. Шадрикова и др. Возможность использования категории души в психологии обсуждают в названном выше сборнике такие известные методологи, как В. П. Зинченко (2004) и В. А. Мазилов (2004).

Примечательно, что развернутая аргументация в пользу категории души практически не встречает возражений. Наиболее скептически настроенные авторы лишь высказывают сомнения в том, что введение категории души позволит решить все методологические проблемы современного развития науки и немедленно приведет нас к процветанию. На страницах сборника также дважды приводится предостерегающее высказывание М. Я. Ярошевского: «Когда ныне рушится вся привычная система ценностей, захлестываемая грозной волной бездуховности, возвращение к душе представляется якорем спасения. Но наука, в отличие от мифологии, религии, искусства, имеет свои выстраданные веками критерии знания, которое в основе своей является детерминистским, т. е. знанием причин, знанием закономерной зависимости явлений от порождающих их факторов, доступных рациональному анализу и объективному контролю» (Ярошевский, 1994, с. 96). Прошло много лет с тех пор, как были написаны эти строки. Состояние психологии в России существенно изменилось. Но вопрос о том, может и должна ли психология быть наукой о душе, не утратил своей актуальности, требует обсуждения и новых аргументов.

Я считаю обращение к категории души глубоко неверным шагом, не только бесполезным, но и весьма опасным для развития отечественной психологической науки.

Во-первых, содержание понятия «душа» не более определенно, чем содержание понятия «психика». Часто повторяемая в литературе мысль о том, что «психика» – плохое определение предмета науки, так как в свою очередь требует экспликации, полностью может быть отнесена и к понятию души. В работах сторонников использования этого понятия уже можно видеть как существенные разночтения, так и высочайшую степень неопределенности в отношении того, что же собственно предлагается называть душой.

Во-вторых, душа, как известно, полагалась предметом психологической науки на ранних этапах становления научного рационального познания, когда психология еще не выделилась, не «отпочковалась» от целостного способа понимания мира, присущего древним, не отделилась от житейского психологического познания, религиозного мировоззрения. На протяжении уже нескольких столетий понятие души не используется научной психологией в качестве специального термина, на что есть свои причины.

Понятие души в современной культуре неразрывно связано прежде всего с религией. В этой области веками разрабатываются представления о душе. Эти представления весьма определенны и существенно различны в разных религиях и конфессиях. Попытка использовать понятие души в качестве термина в интернациональной и построенной на единых законах человеческой логики науке, придать этому понятию единое и определенное значение, с одной стороны, привела бы к засорению науки вненаучными элементами, а с другой – оскорбила бы чувства верующих. Вот как, например, смотрит на проблему познания души Русская православная церковь: «Человеческая душа (психэ по-гречески) есть вечно живая умная сущность – дух, сотворенный Богом по своему образу и подобию. Дух не поддается научному исследованию как физический объект или биологический феномен, но, обладая самосознанием, душа сама ощущает себя и выражает собственное бытие посредством мышления, речи, проявления воли и чувств» (Михайлов, 2005, с. 3).

Допустимо ли по отношению к такому явлению исследование, основанное на принципах детерминизма? Вера не знает сомнений и не нуждается в доказательствах: ей принципиально чужды эти неотъемлемые черты науки.

Какие последствия влечет за собой обращение к понятию души в качестве предмета психологического исследования, наглядно показывает опыт духовной психологии – направления, развивавшегося в России в конце XIX – начале ХХ в., предметом которого как раз и полагалась душа. Вера и знание признавались здесь тождественными как по их психологической природе, так и по логическому строению (Психологическая наука., 1997). В рамках духовной психологии уделялось большое внимание обоснованию тезиса о том, что «самооткровение духа» может служить источником его познания, «о чем свидетельствует обилие статей на эту тему, опубликованных в различных философско-религиозных, богословских и других изданиях» (Психологическая наука, 1997, с. 40). Таким образом, интроспекция считалась методом исследования более приемлемым, чем методы объективные. Кроме того, в контексте названного направления утверждалась непрерывность процесса сознания: «Перерыв его равнялся бы прекращению жизни души» (цит. по: Психологическая наука, 1997, с. 40). Существование бессознательных явлений отрицалось. С точки зрения и современных религиозных мыслителей, «ученые США и Западной Европы <…> погрязли <…> в мистике гештальтизма, экзистенциализма, пансексуальной мифологии Фрейда» (Михайлов, 2005, с. 7).