Биосоциальная проблема и становление глобальной психологии

Очевидно, что весьма существенная часть современных психологических теорий в чем-то идет вразрез с религиозными представлениями. Можно ли рассчитывать, что такого рода представления позволят интегрировать накопленную информацию? Более того, попытки вступить в прямой диалог с приверженцами религиозного мировоззрения и предлагать им какие-либо гипотезы и теории имели бы для психологии самые тяжелые и разрушительные последствия. Любые попытки утверждать что-либо о душе с позиций современной мировой психологической науки были бы с гневом отвергнуты религиозными мыслителями. Потому что душа не относится к явлениям объективно существующего реального мира, объяснить который призвана наука в единстве ее естественно-научных, точных и гуманитарных разветвлений. То, что люди называют душой, не доступно научному исследованию, а придумывать что-то новое и называть это душой в каком-то новом, «научном» понимании – не принесет ничего, кроме вреда и раздора.

Призыв избрать душу в качестве предмета психологической науки, на мой взгляд, стоит в одном ряду с известной концепцией «интегративной психологии» (К. Уибер, В. В. Козлов), в рамках которой утверждается «идея признания общего истока и глубинного единства всех представлений о психическом, включая не только психологические школы, но и мировые религии, различные духовные традиции, философские и психотерапевтические, эзотерические и профанические» (Козлов, 2004, с. 206). В обоих случаях мы видим устремление людей науки к стиранию границ между психологической наукой и другими способами психологического познания, такими как искусство, религия, здравый смысл и иные. Это нередкое сегодня явление основывается на сомнениях относительно того, должна и может ли психология быть наукой в полном смысле слова. В качестве аргументов отрицательного ответа часто ссылаются на то, что психология не может соответствовать строгим критериям проверяемости, детерминизма, кумулятивности и др., которые предъявляются к подлинно научному знанию. Однако ни одна из наук не может считаться совершенной, в любой науке существуют противоречия, недоказанные гипотезы и т. п. В такой безусловно научной области знания, как физика, мирно сосуществуют классическая механика Ньютона и фактически ее отменяющая теория относительности. Каждая находит применение там, где она наиболее эффективна.

Критерии «научности» определяют направления развития теорий, правила, по которым они создаются и принимаются научным сообществом и гарантируют само существование науки как специфической формы познания, а не совершенство, непротиворечивость и абсолютную истинность продукта науки – научного знания, которые никогда не могут быть достигнуты. Что касается постмодернистских тенденций в развитии психологии, либерализации в современной науке критериев научности знания, в моем представлении, под этим следует понимать не отмену правил, а их усложнение, переход к представлению законов психологии в терминах многомерных, многосвязных и нелинейных теоретических моделей. Постмодернистская психологическая наука остается наукой, и она ничуть не ближе к мифологии, чем классическая, подобно тому как теория относительности не более мифологична, чем классическая механика.

Современная психология сложилась как наука мультипара-дигмальная. С самым глубоким уважением относясь к концепции коммуникативной парадигмы развития психологии, предлагаемой В.А. Мазиловым, в контексте которой, как предполагается, будут развиваться научившиеся понимать друг друга различные психологические школы, я не могу согласиться с предложением включить в процесс коммуникации на равных правах и вненаучные формы познания. «Проблема состоит в том, чтобы обеспечить возможности „рационального анализа” и „объективного контроля”, если, конечно, мы хотим, чтобы психология оставалась наукой» (Мазилов, 2004, с. 209). Возможен ли рациональный анализ и объективный контроль в отношении «мировых религий, различных духовных традиций, философских и психотерапевтических, эзотерических и профанических»? Можно ли применить в научном исследовании «идею непротиворечивости» как принцип жизни и мышления научного сообщества, сформулированную, например, так: «Мы должны стремиться к объединению и жить в духе непротиворечивости» (Козлов, 2004, с. 206)?

Путь к пониманию и определению предмета психологии на новом этапе ее развития лежит, на мой взгляд, через осознание очевидного.

«Специфический круг явлений, которые изучает психология, выделяется отчетливо и ясно – это наши восприятия, мысли, чувства, наши стремления, намерения, желания и т. п. – все то, что составляет внутреннее содержание нашей жизни и что в качестве переживания как будто непосредственно нам дано» (Рубинштейн, 2009, с. 10), – писал С. Л. Рубинштейн.

Вряд ли кто-либо из коллег будет возражать против такого определения, всем хорошо известного, однако то, что споры о предмете не утихают, свидетельствует о том, что данное определение не представляется достаточным. Почему?

Л. М. Веккер уже в 1970-е годы придавал проблеме предмета огромное, основополагающее значение для развития психологии, однако рассматривал он эту проблему существенно по-иному, чем она ставится в большинстве современных работ. Л. М. Веккер обсуждал не формулировку, а содержание, сущность предмета психологии. Его интересовал сам процесс обретения и осознания психологией своего предмета: «Существует глубокая и все более отчетливо раскрывающаяся аналогия между фазами становления отдельных актов индивидуального человеческого познания (восприятия или мысли) и ступенями исторического развития научных понятий. Из экспериментальной психологии восприятия хорошо известно, что процесс формирования образа начинается с различения и далее идет через опознание к полному и адекватному восприятию данного объекта <…> Аналогичным образом <…> историческое становление научных понятий начинается именно с их различения. Так, формирование и развитие понятия психического явления или процесса естественно начинается с различения психического и непсихического, т. е. с противопоставления сферы психических явлений всему многообразию остальной реальности, которая в эту сферу не включается. Такое первичное различение по самому своему смыслу покоится на выделении исходной совокупности отличительных признаков, общих для всех процессов, относящихся к категории психических.» (Веккер, 1974, с. 9—10). Л. М. Веккер справедливо полагал, что научное познание начинается с выделения эмпирических, феноменологических характеристик предмета (будем называть это определением вида А. За этим следует собственно научный анализ, итогом которого становится возвращение к предмету на новом витке: создание теоретической модели предмета, которая должна позволить объяснить его известные свойства и прогнозировать ранее не выявленные (определение вида Б).

Если обратиться к определению предмета психологии как мира душевных (психических) явлений, непосредственно переживаемой нами психической реальности, становится очевидным, что это определение феноменологическое (вида А). Споры же идут по поводу применимости в современной науке тех или иных определений теоретических моделей (вида Б). Таким определением было классическое для советской науки определение психики: психика – системное свойство высокоорганизованной материи, являющееся особой формой активного отражения субъектом объективной реальности. Такого рода определение предлагает Н.И. Чуприкова: «.психология занимается воссозданием (воспроизведением, реконструкцией, построением моделей) содержания, структуры, динамики и закономерностей отражательной и регулирующей поведение деятельности мозга на основе детального изучения ее внешних поведенческих проявлений в известных и контролируемых обстоятельствах» (Чуприкова, 2004, с. 104).

Предложенная Н. И. Чуприковой теоретическая модель целостной функциональной системы психического отражения и регуляции поведения и деятельности (Чуприкова, 2004, 2006, 2009) вызывает интерес профессионального сообщества и служит предметом дискуссий. Признавая разрабатываемый Н. И. Чуприковой подход чрезвычайно полезным и обогащающим психологическую науку, я в то же время считаю его принципиально ограниченным в своих возможностях и опасным в случае выхода за их пределы, так как означает утрату самого предмета психологии, не тождественного предмету физиологии

Примером может быть история ожиданий, порожденных детекторной теорией зрения в последней трети ХХ в. Исследования Д. Хьюбела и Т. Визела в 1960-е годы выявили возможности работы рецептивных полей различной сложности как детекторов определенных пространственных свойств объекта (размера предъявляемого стимула, ориентации и длины линии, и пр.). Эти исследования, отмеченные Нобелевской премией, вызвали волну новых работ в поисках все более сложных детекторов и целый ряд теорий, описывающих зрительное опознание с этой точки зрения.

Гипотеза Хьюбела и Визела состояла в том, что в основу обработки информации зрительной системой положен принцип последовательной интеграции и усложнения рецептивных полей. Так, простые корковые поля выделяют определенным образом ориентированную линию в определенном участке поля зрения. Объединение таких полей на выходной нейрон следующего уровня образует сложное рецептивное поле, выделяющее линии определенной ориентации безотносительно к их местоположению в поле зрения. Гиперсложные поля первого порядка выделяют отрезки прямых определенной ориентации, заканчивающиеся в определенной точке, а гиперсложные поля второго порядка – отрезки определенной ориентации и длины инвариантно к местам их концов.

Последователи Хьюбела и Визела предположили существование нейронов, избирательно реагирующих на изображение определенного объекта инвариантно к его размеру, положению, ориентации («гностические единицы» Конорского и др.). Сами Хьюбел и Визел были осторожны в своих заключениях. Им не удалось обнаружить более генерализированных рецептивных полей, и они стали сомневаться в возможности дальнейшей интеграции и в правильности первоначальных представлений.

В процессе исследований сторонников детекторной теории были обнаружены многие виды детекторов. Выявлены детекторы, позволяющие обнаружить линию определенной длины и ориентации, независимо от ее положения на сетчатке глаза, нейроны, чувствительные к изменению бинокулярной диспаратности, разнице в ориентации линии, отклоненной относительно фронтальной плоскости, к величине и знаку бинокулярной диспаратности и мн. др. Все они, несомненно, составляют определенную физиологическую основу зрения, но не позволяют объяснить целостного восприятия, так как все обнаруженные детекторы реагируют только на отдельные свойства стимула и исследователям не удалось обнаружить детектора ни одной, даже самой простой целостной формы.

Можно утверждать, что детекторная теория существенно дополнила представления о природе зрения, но не может служить объяснением целостного предметного восприятия.

Психология на протяжении всей своей истории как между Сциллой и Харибдой движется между двумя соблазнами:

– избавиться от субъективности своего предмета, стать наконец «настоящей» наукой, исследовать объективно существующие явления,

– раскрыть загадку человеческой души: научно доказать, обосновать, что является смыслом человеческой жизни, что нужно человеку для счастья и к чему он должен стремиться, что есть добро и зло.

Полагаю, что как первое, так и второе в конечном счете невозможно, а попытка сделать движение к любой из этих целей единственным вектором развития психологии ведет к разрушению психологической науки, к утрате ею либо своего подлинного предмета, либо статуса научного знания.

Ограниченность подхода Чуприковой – в его исходных постулатах, в эксплицитном и имплицитном содержании представления о предмете психологии, что влечет за собой и соответствующую трактовку вопроса о субстрате психики.

Психика – не просто обеспечение взаимодействия организма со средой путем отражения нужных свойств среды, что имплицитно следует из теории Н. И. Чуприковой. Это совершенно определенная часть бытия, которая, в частности, может трактоваться таким образом. Но одно не тождественно другому. Мы можем определить корову как млекопитающее, но понятие «млекопитающее» не исчерпывает содержания понятия «корова», как понятие «источник энергии» не позволяет исчерпывающе объяснить строение и функции атомной электростанции.

В психологии исторически сложилось представление о том, что, собственно, она изучает, это тот специфический круг явлений душевной жизни, который «составляет внутреннее содержание нашей жизни и что в качестве переживания как будто непосредственно нам дано» (Рубинштейн, 2009, с. 10).

Все это в контексте теории Чуприковой становится эпифеноменом, может быть легко вынесено за скобки, что ею и делается.

Из вышеизложенного однозначно следует ответ на вопрос: можно ли в терминах физиологических процессов описать собственно психическое? И что можно описать этими терминами? Можем ли мы то, что физиологическими терминами описывается, считать исчерпывающим предметную область нашей науки? Концепция Чуприковой существенно обогащает психологию в части психофизиологической проблемы, однако, попытки претендовать на все поле психологии кажутся, мягко говоря, несостоятельными. Здесь ставится вопрос о прямом отождествлении психического с физиологическим как о пути преодоления психофизиологического дуализма: «Деятельность мозга, регулирующая поведение, должна быть квалифицирована как деятельность психическая, как психика. При этом речь идет не о том, чтобы свести психику к деятельности мозга или вывести ее из этой деятельности. Речь идет о том, что там, где долгое время видели две разные сущности, две разные реальности, на самом деле существует одна сущность, одна реальность» (Чуприкова, 2009, с. 125), т. е. физиологические процессы. Чуприкова отрицает, что ее концепция предполагает прямое отождествление души и тела, однако единственное указываемое ею ограничение этого тождества в том, что не все мозговые процессы есть психика. Есть целый ряд телесных процессов, которые не есть психика. Психикой, таким образом, является определенная и наделенная заданными свойствами часть мозговых процессов.

Думается, все-таки стоит помнить, что «психология – это психология, а физиология – это физиология» (см.: Петровский, Ярошевский, 1996, т. 1, с. 180–181)[9].

Следует отметить, что великие российские физиологи, работы которых заложили основы естественно-научной российской школы в психологии, очень осторожно подходили к исследованиям «одухотворенного тела» и «овнешненного, объективированного духа» (цит. по: Зинченко, 2004, с. 102). Н.А. Бернштейн, А. Н. Северцов, И. М. Сеченов, А. А. Ухтомский и другие «верующие реалисты» (цит. по: Зинченко, 2004, с. 102) избегали прямого отождествления в постановке вопроса о соотношении психического и физиологического и видели в доступных объективному изучению физиологических процессах лишь показатели и индикаторы психических явлений, с помощью которых может осуществляться объективное исследование психического.

На первых страницах «Рефлексов головного мозга» в 1863 г. И. М. Сеченов пишет: «Разница в воззрениях школ на предмет лишь та, что одни, принимая мозг за орган души, отделяют по сущности последнюю от первого; другие же говорят, что душа по своей сущности есть продукт деятельности мозга. Мы не философы и в критику этих различий входить не будем. Для нас, как для физиологов, достаточно и того, что мозг есть орган души, т. е. такой механизм, который, будучи приведен какими ни на есть причинами в движение, дает в окончательном результате тот ряд внешних явлений, которыми характеризуется психическая деятельность» (Сеченов, 1961, с. 2; курсив мой. – И. М.). Можно видеть, что самостоятельное и несводимое к деятельности мозговых механизмов существование мира душевных явлений здесь сомнению не подвергается.

В 1909 г. Павлов разъяснял: «Я хотел бы предупредить недоразумение в отношении ко мне. Я не отрицаю психологии как познания внутреннего мира человека. Тем менее я склонен отрицать что-нибудь из глубочайших влечений человеческого духа. Здесь и сейчас я только отстаиваю и утверждаю абсолютные, непререкаемые права естественно-научной мысли всюду и до тех пор, где и покуда она может проявлять свою мощь. А кто знает, где кончается эта возможность!» (Павлов, 1973, с. 88).

Павлов с большим уважением относился к психологической науке, он приветствовал открытие Психологического института в Москве, а также уже при советской власти приглашал его бывшего директора, профессора Г. И. Челпанова на работу в Колтуши, о чем пишут Петровский и Ярошевский (1996, с. 181). То, что Павлов в своей лаборатории запрещал использовать психологические термины, на мой взгляд, свидетельствует о том, что он глубоко понимал принципиальное различие между физиологическими и психическими феноменами и не допускал их отождествления.

К сожалению, в отечественной психологии имя Павлова прежде всего ассоциируется с пресловутой «павловской сессией», которая наряду с определенным позитивным влиянием на развитие ряда направлений нанесла российской психологии и существенный урон. Вклад Павлова в психологическую науку традиционно недооценивается российскими психологами. О нем лучше позволяют судить зарубежные работы, например, блестящая монография, написанная Д. Тодесом (Todes, 2014).

В силу своей онтологической природы психическое, субстратом которого является взаимодействие субъекта с окружающим миром, не сводимо к физиологическим механизмам. И вопрос о недостаточности прямого физиологического объяснения образного отражения звучит в работах специалистов по познавательным процессам все чаще. Характерно, что основной темой лекции, прочитанной профессором из Кембриджа Дж. Д. Моллоном на открытии 29 Европейского

конгресса по зрительному восприятию (ECVP, 2006), объединившего психологов, физиологов и специалистов по искусственному зрению из разных стран, было несоответствие между физиологией цветовосприятия и субъективным восприятием цветов, которое проявляется тем больше, чем успешнее идут исследования физиологических механизмов. «Не стоит ли нам поискать ключ к загадке цветовосприятия за пределами нашего тела?» – вопрошает он (Mollon, 2006, p. 1).

Н. И. Чуприкова начинает свою статью словами: «В настоящее время, вряд ли кто-нибудь всерьез сомневается в том, что психика животных и человека целиком и полностью порождается их работающим мозгом, является специфической функцией этого специализированного для осуществления данной функции органа тела» (Чуприкова, 2016, с. 3). На мой взгляд, здесь есть весьма веские основания для сомнений.

Примем вслед за Н. И. Чуприковой, что «В отечественной психологии сложилось общепринятое понимание психики как отражения действительности, необходимого для регуляции поведения и деятельности. Такое понимание сущности психики исходит из положения о нерасторжимой связи организма и среды как двух взаимодействующих подсистем» (там же, с. 9). Очевидно, что психика в такой трактовке представляется системным свойством, порождаемой взаимодействием организма и среды. Активное взаимодействие организма и среды – вот субстрат психики, а отнюдь не «целиком и полностью» работающий мозг! Это возражение не следует понимать, как некое излишнее уточнение того, что и так само собой ясно. Мозг – лишь одна из подсистем живого действующего тела, организма, который, в свою очередь, лишь подсистема целого, включающего в себя организм и среду, с которой он активно взаимодействует. А системное свойство потому и является системным, что оно не порождается ни одной из подсистем, отдельно взятой.

Не следует ли полагать, что в порождении психического самую существенную роль играет граница между телом и средой, сенсорные и двигательные системы, непосредственно взаимодействующие с окружающим миром? Здесь, на границе, происходит «кодирование» качественно разнообразной информации о внешнем мире, которая затем поступает в центральные отделы нервной системы уже в виде общей энергии нервных процессов. Здесь происходит и декодирование нервных импульсов, обеспечивающее адекватное среде движение. Не здесь ли нужно искать истоки собственно психического отражения? Можно ли утверждать, что вся информация, поступающая в анализатор, передается в мозг? Возможно ли это и необходимо ли?

«Невозможность понять происхождение качественных характеристик психических явлений на основе однородных по качеству лежащих в их основе нервных активностей» (там же, с. 13). Чуприкова пытается снять достаточно слабым предположением: «Если бы в работающем мозге, помимо однородных электрических импульсов, существовали еще какие-то другие, качественно разнородные процессы, то они, по-видимому, могли бы быть подходящим материалом для построения многокачественной картины наших ощущений, чувств и переживаний» (там же). Однако, если бы такие «другие» процессы в мозге существовали, то при современном уровне развития нейрофизиологической науки, их, скорее всего, уже открыли бы, при том, что поиски в данном направлении, как следует из статьи самой Н. И. Чуприковой, безуспешно ведутся уже более полувека.

Л. М. Веккер в своих лекциях неоднократно говорил о том, что объяснить психическое отражение напрямую из нервных импульсов без принятия в расчет системы декодирования невозможно.

Объяснять деятельность анализатора, рассматривая лишь то, что происходит в мозговом отделе, все равно, что утверждать, что пищеварительная система исчерпывается функциями желудка.

Следует к тому же помнить, что «внутренняя репрезентация характеристик мира», о которой часто говорит Чуприкова, носит вторичный характер, возникает на основе первичного отражения, ощущения и восприятия, образы которых обращены отнюдь не внутрь, а вовне! Именно в этом, в отнесенности первичного образа в пространство внешнего мира, в котором живет и действует субъект, состоит базовое свойство психического отражения – свойство проекции.

Использовать принцип дополнительности для объяснения единства духа и тела в русле монизма Спинозы – прекрасная и очень перспективная идея. Однако она не спасает концепцию Чуприковой, так как не физиологические процессы в мозге, а процессы реального взаимодействия живого существа с миром составляют материальный субстрат психического.

Чуприкова достаточно подробно останавливается на критике различных вариантов теории тождества психики и деятельности мозга и вариантов параллелистического решения психофизической проблемы. Однако ее попытки дистанцироваться от этих подходов, доказать, что ее концепция не является редукционистской, сводятся к декларациям.

Важнейшей частью предметной области психологии является психология человека. Чуприкова утверждает, что в предложенную ею схему строения целостной функциональной системы психики «непротиворечиво вписываются эмпирические и философские характеристики сознания человека» (Чуприкова, 2009, с. 127). Так ли это? Цитирование литературных произведений не может серьезно рассматриваться как доказательство верности предлагаемой ею теоретической модели. Это только фигуры речи. Можно согласиться с тем, что в приведенных трех кратких фразах из «Войны и мира» – «вся сущность психики и сознания человека, их место в мире и Вселенной» (там же, с. 128), однако причем здесь отождествление психического с физиологическими процессами мозга?

Представляется, что из «исходного фундаментального понимания психики как отражения действительности и регуляции на этой основе поведения и деятельности», истоки которой «коренятся в самой природе жизни, предполагающей нерасторжимую связь организма и среды, постоянное их взаимодействие», как раз невозможно вывести основные человеческие качества.

Л. Н. Толстой, которого цитирует Н. И. Чуприкова, писал: «Если человек – только телесное существо, то смерть есть конец чего-то ничтожного» (Толстой, 1956, с. 472–473).

Согласимся ли мы считать, что человек – это только организм? Пусть даже альтруистически и просоциально связанный с группой других, биологически или социально близких ему организмов? Можно ли, приняв это, жить человеческой жизнью? Обладать человеческой культурой? Кьеркегор писал: «В чем вообще смысл жизни? – Людей, собственно, можно разделить на два класса: один должен работать, чтобы поддержать жизнь, другой не нуждается в этом. Но не в работе же людей первого класса смысл жизни! Если допустить это, выйдет колоссальное противоречие: постоянное добывание условий станет ответом на вопрос о значении того, что этим обусловливается! Жизнь другого класса тоже не имеет никакого иного смысла, кроме потребления готовых условий. Сказать же, что смысл жизни в смерти – вновь, кажется, противоречие.» (Кьеркегор, 2016, с. 55). По нашему мнению, психология как наука мультипарадигмальная в принципе не может иметь в качестве определения своего предмета теоретическую модель (вид Б), неизбежно порожденную в рамках лишь одной парадигмы. Как показал Л. С. Выготский в своей актуальной сегодня, хотя и написанной в 1927 г. книге «Об историческом смысле психологического кризиса», расхождение психологических теорий как раз уходит своими корнями в различное понимание сущности предмета психологии. При этом традиционный психолог определяет в качестве психических явления непространственные и доступные восприятию и осознанию лишь самого переживающего субъекта. Рефлексолог выделяет в качестве предмета своего анализа факты поведения, соотносительной деятельности, рефлексы. Психоаналитики считают психическими явления, в основе которых лежит бессознательное, недоступное осознанию субъектом. Соответственно определены три разных предмета изучения – три разных области применимости теории, которые потребуют разработки трех различных понятийных систем для описания и анализа фактов. Предвидение Выготского, что, чем более успешно будут развиваться школы, тем дальше они будут становиться друг от друга, подтвердилось ходом истории психологической науки, когда этап открытого кризиса психологии, современный Выготскому, перешел в этап затухания, продолжавшийся более полувека. Чтобы понять друг друга, разным теоретическим школам необходимо вернуться к началу, к эмпирике, породившей теории.

Общим определением предмета мультипарадигмальной психологической науки может быть только определение эмпирическое (вида А), отражающее феноменологию общего предмета исследования, объединяющего различные по его теоретическому осмыслению школы.

Работа исследователей по созданию концепции предмета психологической науки сегодня должна быть направлена именно на осмысление и уточнение феноменологии психической реальности. Такая работа имеет место, однако остается пока не частым явлением. Так, задача «провести различение между психическим и непсихическим, определить, в чем заключается своеобразие психики в ее отличие от других явлений» ставится в работе И. Н. Карицкого (2004, с. 138).

Существенное внимание анализу эмпирических характеристик психического уделял Л. М. Веккер (1998, 1974). В его трудах приводится перечень выявленных им атрибутов психического, который заслуживает самого пристального внимания.

1. Предметность. Это исходный, критический, по Л. М. Веккеру, признак психического. Проявляется предметность в том, что «процессуальная динамика механизма и интегральная характеристика результата в психическом акте отнесены к разным предметам: первая – к органу, вторая – к объекту. Так, восприятие, которое является функцией органа чувств, нельзя описать иначе, чем в терминах формы, величины и пр. воспринимаемого объекта. Это свойство Л. М. Веккер называл корневым свойством психики и великим парадоксом психического, парадоксом проекции, кардинально отличающим психические явления от явлений физиологических.

2. Субъектность. Внутренняя динамика сдвигов в состоянии органов-носителей, которые тот или иной психический процесс реализуют (мозговые процессы и пр.), остается совершенно скрытой, непредставленной в картине психического процесса. Прямое построение предметно-структурированной картины восприятия, чувства или мысли с их устойчивыми, инвариантными характеристиками из «материала» стандартных нервных импульсов или градуальных биопотенциалов и их динамики осуществлено быть не может.

Добавлю, что современная наука предоставляет нам все больше свидетельств сложного системного и опосредованного характера связи психического и физиологического, а значит, невозможности полноценной интерпретации всей психологической проблематики на языке физиологии.

3. Чувственная недоступность. Психические процессы недоступны прямому чувственному наблюдению. Л. М. Веккер отмечает, что «вопреки долго существовавшему в традиционной психологии мнению, они скрыты и от прямого чувственного восприятия субъекта, являющегося их носителем». «Человек не воспринимает своих восприятий, но ему непосредственно открывается картина их объектов <…>. Психический <…> процесс, воспроизводя картину предметной структуры своих объектов, сам по отношению к этой картине остается совершенно прозрачным и тем самым невоспринимаемым. Это прозрачность и невоспринимаемость психического процесса составляет такой же его необходимый атрибут, как и, наоборот, воспринимаемость фотографического, скульптурного, сценического или другого изображения в технике, природе или искусстве» (Веккер, 1998, с. 23–24).

Отметим, что трактовка Л. М. Веккера противоречит постулату о непосредственной данности психического его носителю, принятому в традиционной психологии и нередко возрождаемому в современной. Психическое здесь предстает лишь как средство, механизм познания объективной действительности, недоступное субъекту, как недоступны ему и физиологические механизмы психики, открытые внешнему объективному анализу. Из принятия или непринятия тезиса о чувственной недоступности психики (на мой взгляд, убедительно аргументированного Л. М. Веккером) следуют далеко идущие выводы в отношении как применимости интроспекции в качестве метода исследования психической реальности, так и – еще раз – возможности познания человеком души, если понимать под ней некую сущность, которая проявляет себя в психических (душевных) явлениях.

4. Спонтанная активность. Психическая активность прямо не вытекает ни из физиологии внутренних процессов организма, ни из физики, биологии и социологии его непосредственного внешнего окружения. В ней нет также жестко фиксированной во всех ее конкретных реализациях программы, и субъект может действовать «на много ладов». Психическая активность проявляется и эмпирически различается как активность свободная.

Эмпирические признаки, которые выделены в цитируемых работах Л. М. Веккера, не закрывают проблему описания феноменологической реальности, вокруг которой выросла и сложилась современная психологическая наука и практика. Но они могут послужить основой для конструктивного обсуждения ученым, заинтересованным в установлении взаимного понимания и единого пространства общения в современный посткризисный период развития мировой психологии. Именно в этом направлении сегодня должны быть продолжены исследования «одухотворенного тела» и «овнешненного, объективированного духа» (цит. по: Зинченко, 2004, с. 102), основы которых были заложены А. А. Ухтомским, А. Н. Северцовым, И. М. Сеченовым, Н.А. Бернштейном и другими «верующими реалистами». Феноменология психических явлений, ее анализ и уточнение, представляется той основой, на которой может строиться разработка концепции предмета в современной мультипарадигмальной психологической науке. Той основой, которая позволит представителям различных школ вести конструктивный диалог, понять друг друга и соотнести в едином предметном пространстве теории, разработанные на основе различных постулатов и методических приемов.

Таким образом, в своем видении разработки концепции предмета мы основываемся на необходимости решения двух основных задач современного этапа в развитии психологии: во-первых, интеграции направлений и школ в структуре единой мультипарадигмальной науки; во-вторых, сохранения психологией статуса и сущности науки, что требует размежевания с вненаучными формами психологического познания.

Определение предмета должно быть достаточно широким и не должно основываться на постулатах, принятых в одной из школ, а для других неприемлемых. Таким определением, по нашему мнению, может быть только определение эмпирическое, отражающее феноменологию предмета исследования, объединяющего школы, различные по теоретическому его осмыслению. Разработка концепции предмета психологической науки должна идти в направлении осмысления и уточнения феноменологии психической реальности.

Необходимо перейти от споров о предмете, о том, какое из предлагаемых определений является наиболее истинным, обоснованным (поскольку обоснования теоретических моделей покоятся на взаимно неприемлемых для направлений и школ психологии системах постулатов), к обсуждению соответствия предлагаемых эмпирических определений критериям научности.

Дискуссия о естественно-научной и гуманитарной парадигмах в психологии

На рубеже тысячелетий ситуация в мировой психологической науке определенно сходна с той, которую описывал Л. С. Выготский в работе «Исторический смысл психологического кризиса». В обоих случаях выражена тенденция к интеграции школ и стимулом к этой интеграции является практика, жизнь. И в обоих случаях имеет место противостояние, даже борьба, естественно-научного и гуманитарного направлений. Исторический смысл кризиса психологии, по Л. С. Выготскому, как раз и заключается в борьбе двух направлений в психологии, которые он связывает: первое – с естественно-научной методологией, второе – с гуманитарными науками.

Психология всегда была и остается двуликой, обращенной одним своим лицом к естественным наукам, другим – к гуманитарным. Такова особенность ее предмета. Связи психологии с естественными и гуманитарными науками одинаково вечны и неразрывны, однако есть между ними и существенное различие: если детерминистское, научное объяснение закономерностей психической деятельности человека опирается на данные естествознания, то науки гуманитарные: культурология, социология, искусствоведение и пр., напротив, ищут опоры в психологии. С естественными науками психология в большей степени связана поиском объяснений причин психических явлений в русле вопроса «Почему?», что придает естественнонаучному направлению в психологии его известный каузальный характер. С гуманитарными – поиском ответа на вопрос «Зачем?», с которым к ней обращаются эти науки, откуда проистекает «понимающая», описательная природа гуманитарного направления: «У психологии обнаружились два лика, как у Януса: один – обращенный к физиологии и естествознанию, другой – к наукам о духе, к истории, социологии; одна наука о причинностях, другая – о ценностях» (цит. по: Выготский, 1982а, с. 385).

Такая двойственность психологической науки сама по себе не предполагает борьбы между «парадигмами» – обычно имеет место мирное сосуществование естественно-научного и гуманитарного направлений в той или иной форме, как на уровне науки в целом, так и на уровне индивидуального сознания ученого, который обращается к достаточно широкой проблематике. Вспомним, например, В. Вундта с его описательным, гуманитарным подходом к человеческому сознанию и экспериментальным – к «низшим» психическим функциям.

Однако в некоторые моменты, кризисные в развитии психологии, возникает противостояние этих парадигм, борьба между парадигмами. Такой момент в развитии психологии отразил Л. С. Выготский, подобный момент, по моему мнению, наступил и сейчас.

Возьму на себя смелость сказать, что в моменты подобных кризисов, моменты борьбы естественно-научной и гуманитарной парадигм в психологии ярлык естественно-научности или гуманитарности используется лишь условно, для обозначения и объединения под общим знаменем неких вступивших в борьбу на территории психологии сил, которые в данный исторический момент в большей степени сосредоточены либо в области гуманитарного направления, либо в области естественно-научного.

Анализ Выготского показал, что в 1920-е годы борьба в психологической науке шла между идеализмом и материализмом: «Психологий существует две, т. е. два разных, непримиримых типа науки, две принципиально разные конструкции системы знания; все остальное есть различие в воззрениях, школах, гипотезах; частные, столь сложные, запутанные и перемешанные, слепые, хаотические соединения, в которых бывает подчас очень сложно разобраться. Но борьба действительно проходит только между двумя тенденциями, лежащими и действующими за спиной всех борющихся течений» (там же, с. 381). Он заключает: «Создание общей психологии есть дело не соглашения, а разрыва» (Выготский, 1982а, с. 381).

Путем к выходу из кризиса Выготский считал «вынос за скобки» психологической науки ее «описательной», «понимающей», т. е. основанной на теории и методологии идеализма части. Эта часть психологии должна быть отдана области искусства, она и так «все больше уходит в роман <…>, в метафизику» (там же, с. 427).

Можно утверждать, что кризис, описанный Выготским, закончился победой материализма в мировой психологической науке.

В ней утвердился материалистический ответ на основной вопрос философии: материальный мир объективно существует, независимо от нашего сознания.

Вопрос о взаимоотношениях в постсовеской российской психологии естественно-научной и гуманитарной парадигм – болевая точка в состоянии нашей науки. В статье А. В. Юревича обозначена авторская позиция «признания господства в современной психологии, по крайней мере, в отечественной, гуманитарной парадигмы и защиты естественно-научной парадигмы, оказавшейся в осадном положении» (Юревич, 20056, с. 147).

При чтении статьи Юревича сразу же возникает вопрос: чем и как определяется разделение психологических теорий и практик на естественно-научную и гуманитарную парадигмы? Идет ли речь о традиционно понимаемых естественно-научном и гуманитарном направлениях? Этот вопрос возникает сразу же и остается без ответа. С одной стороны, мы читаем (там же, с. 149), что одна из парадигм «ориентирована на естественные науки, а вторая – на социогуманитарные», что составляет основу традиционного разделения психологии на гуманитарное и естественно-научное направления. С другой – множество характеристик, которые даются той и другой парадигме на протяжении статьи, вряд ли может быть безусловно отнесено к этим направлениям в традиционном их понимании.

Понятия «естественно-научная парадигма» и «гуманитарная парадигма» оказываются неоднозначными, внутренне противоречивыми. В их содержании переплетаются сущностные положения и предвзятые оценки. Полагаю, что ключом к раскрытию значений, вкладываемых в данные понятия в контексте современных дискуссий, может послужить анализ порождающих эти понятия смыслов.

Борьба каких сил в постсоветской отечественной психологии стоит за противостоянием естественно-научной и гуманитарной «парадигм»? Чтобы найти ответ на этот вопрос, обратимся к представленной в другой статье А. В. Юревича модели отношений видов познания, «которые преподносятся массовому сознанию от имени психологической науки» (Юревич, 2005а, с. 151): естественно-научная парадигма в психологии – гуманитарная парадигма – практическая психология – «поп-психология» – парапсихология. С одной стороны, эта модель, которую автор называет «континуумом», в сфокусированной форме отражает действительно существующие в настоящее время связи и отношения. С другой – привносит много противоречий в привычный психологу образ его науки и заставляет искать ответы на встающие вопросы.

Характеристики и оценки, даваемые данным направлениям в работах Выготского и Юревича, с одной стороны, сходны, с другой – разительно отличаются. Так, практическая психология в книге Выготского тесно связана с естественно-научным направлением, а у Юревича оказывается ближе к гуманитарной парадигме. Сам Выготский себя относит к естественно-научному направлению, а Юревич определяет его как принадлежащего к гуманитарному.

Далее, А. В. Юревич цитирует шесть отличительных признаков гуманитарной парадигмы, противопоставляемой парадигме естественно-научной, приводимых в вышедшей в 1988 г. «Social Psychology of Knowledge» (Юревич, 20056, с. 148):

1) отказ от культа эмпирических методов;

2) признание научным не только верифицированного знания, подтвержденного «внесубъектным» эмпирическим опытом;

3) легализация интуиции и здравого смысла исследователя;

4) возможность обобщений на основе частных случаев;

5) единство исследования и практического воздействия;

6) изучение целостной личности, включенной в «жизненный контекст».

Нельзя не увидеть, что образ естественно-научного направления здесь оказывается карикатурно искаженным. Сразу же возникает целая серия вопросов.

– Как быть с общепризнанной ориентированностью отечественной естественно-научной психологии на изучение целостной личности, включенной в «жизненный контекст»? Следует ли признать теорию сенсорно-перцептивной организации Б. Г. Ананьева, например, принадлежащей к гуманитарной парадигме?

– Разве нуждаются здравый смысл и интуиция исследователя в легализации в рамках естественно-научного направления, если они вполне легально используются и в самих естественных науках. Достаточно вспомнить известную историю открытия периодической таблицы Менделеевым, самоанализ математического творчества А. Пуанкаре и пр.

– Разве не используется широко в естественно-научном направлении возможность обобщений на основе частных случаев? Разве не стали классикой естественно-научного направления отечественные и зарубежные исследования развития детенышей обезьян, помещенных в условия, подобные создаваемым для человеческого ребенка, как и описания развития человеческих детей, выросших волею судьбы среди животных? Разве анализ частных случаев не является одним из ведущих методов нейропсихологии?

Неужели приписываемые здесь гуманитарной парадигме характеристики действительно несовместимы с той теорией и методологией, которая «еще недавно полностью доминировала в нашей психологии» (Юревич, 2005б, с. 147)? Сравним образ приведенной выше естественно-научной парадигмы (Bar-Tal, Kruglansky, 1988) с описанием отечественной школы в трудах ученых ИП РАН (Кольцова, 2002; Психологическая наука., 1997). В числе наиболее ярких и устойчивых традиций, сложившихся в отечественной психологии советского периода, В. А. Кольцова называет:

– высокую теоретичность и отсутствие позитивистских тенденций;

– единство теоретического и эмпирического уровня в структуре научного знания;

– целостный взгляд на психические явления, реализующийся в принципах комплексного и системного подходов.

Привязка парапсихологии к гуманитарному крылу, а не к естественно-научному в модели Юревича также не кажется бесспорной. Парапсихология во многом оперирует понятиями, заимствованными именно из наук естественных, выдвигает «естественно-научные» объяснения описываемых феноменов.

Поиск ответов на эти и другие вопросы позволяет обнаружить скрытые в отечественной психологии противостоящие друг другу силы, подобно тому как отклонения орбит небесных тел от расчетных могут свидетельствовать о существовании невидимой нами планеты.

Ключом к пониманию сложившихся в постсоветской России отношений между названными выше видами психологического познания может служить анализ места и роли психологической науки в современном российском обществе и порождаемых ситуацией взаимодействия с обществом проблем в развитии науки. Не следует забывать и о том, что идеи вырастают из мотивов и за идеалами стоят интересы. Процессы, происходящие в российской психологической науке, во многом определяются социальной реальностью, в которой эта наука существует, и отражают противоречивые интересы взаимодействующих в этом поле людей. Понимание сущности, причин и грядущих последствий происходящего размывания границ научного и ненаучного психологического познания в России невозможно без учета социального контекста развития науки.

Под этим углом зрения рассмотрим вопрос о взаимоотношении видов познания, которые выстраивает в модель-континуум А. В. Юревич: естественно-научная парадигма в психологии – гуманитарная парадигма – практическая психология – «поп-психология» – парапсихология.

Выготский сделал вывод о ведущем значении практики в развитии психологического кризиса начала ХХ в., и снова становится очевидной ключевая роль практики для понимания процессов развития теорий.

Наука обеспечивает и порождает специфический род человеческой практики – целенаправленное и опосредованное преобразование действительности. Опосредованное системой научных методов, принципов, законов и закономерностей, которые составляют существо и содержание науки, отвечают принципам детерминизма и кумулятивности, рациональности и верифицируемости, а также – главное – гарантированно обеспечивают результат. Если в отдельных случаях научные законы выступают как тенденции и имеют вероятностный характер, это не меняет сути дела, они остаются законами.

Именно развитие науки позволило человечеству за несколько тысяч лет многократно расширить ареал своего обитания, размножиться и стать доминирующим видом. О том, в какой мере мифологична идеализация «природных» способностей человека к выживанию и насколько человечество своим положением доминирующего вида на Земле действительно обязано науке как особой форме детерминистского, рационального, эмпирически проверяемого познания, можно судить, например, по следующим фактам. «Ускоренный рост численности населения начался примерно 8000 лет назад с развитием земледелия, благодаря которому стала возможной жизнь в городах. В нынешнюю фазу, характеризующуюся колоссальным ростом численности населения и освоением все новых районов, человечество вступило лишь в самое последнее время, с развитием индустриализации <…>. Общее число людей в эпоху неолита определяют примерно в 5 млн, а в период появления первых крупных городов – в 20–40 млн. Современному виду Homo sapiens потребовалось около 20000 лет, чтобы достичь численности 200 млн. (во времена Римской империи). В последующие 1500 лет (к 1600 г. н. э.) население земного шара возросло до 500 млн, спустя еще 200 лет – более чем удвоилось (около 1 млрд в 1800 г.)» (Харрисон и др., 1979, с. 582). В наши дни на земле проживает около 7 млрд человек.

Не стоит забывать и о колоссальном увеличении продолжительности жизни человека на протяжении последних нескольких поколений.

Авторы изданной Оксфордским университетом в 1977 г. монографии «Биология человека» отмечают: «Человек как биологическое существо добился решающего успеха лишь недавно, лишь в самое последнее время. Люди обычно забывают или недостаточно ясно представляют себе, насколько непрочным было их положение на Земле в первые тысячелетия их существования» (там же, с. 8).

Что же касается упреков в том, что обобщенные теоретические модели, которыми оперирует наука, ни в одном конкретном случае не исчерпывают всех сторон индивидуального своеобразия бытия объекта, то подобные упреки раздаются и применительно к таким с точки зрения стороннего наблюдателя «благополучным» в отношении собственной практики наукам, как физика. Так, обсуждается, в частности, вопрос о том, что преподавание физики в университетах следует перестроить, так как изучаемые теоретические модели, законы не имеют прямого отношения к действительности, напрямую не применяются в инженерной практике и потому трагически не вызывают интереса у современного студенчества, воспринимаются студентами как пустая схоластика. Тем не менее о схизисе в области инженерной практики говорить не приходится.

Везде, где речь идет о преобразовании объективной действительности, в том числе в деятельности человека (что прямо относится к предметной области психологии), наука остается самым прямым путем к цели.

Постнеклассические тенденции в развитии психологии не ослабляют значимости принципа связи научной теории и практики взаимодействия человека с миром. М. К. Мамардашвили, размышляя о сущности науки, главной, онтологической проблемой здесь называет проблему «того, в каком виде научное познание задает место и возможности человека в мире, независимом от человека и человечества, и того, насколько оно само определяется этими возможностями, реально этим миром допускаемыми и развиваемыми» (Мамардашвили, 1990, с. 291).