Помоги проекту - поделись книгой:
Именно особая, существенная и сущностная связь с практикой оказывается у Мамардашвили главной и системообразующей функцией науки: «Мы можем рассматривать научные образования в качестве сложных преобразователей или аппарата преобразований наших естественных возможностей и способностей. А это означает, что то, что мы не могли бы сделать как природные существа, мы делаем как существа культуры в науке – не прямым действием ума и восприятия, а именно преобразованиями, для которых должны быть, конечно, „органы”, „орудия”. Проблема с точки зрения поддержания уникальности человеческого феномена во Вселенной и состоит, как мне кажется, в наличии таких культурных орудий…» (там же, с. 45).
Нередко приходится слышать, что для рядового пользователя объяснение того, что при нажатии на выключатель свет зажигается в результате замыкания контакта в электрической цепи, ничем не лучше объяснения благорасположенностью домашних духов. Но это не так: ремонт выключателя гораздо эффективнее магических пассов в тех случаях, когда свет не зажигается. Поэтому так популярна на рынке марка науки и так часто ее используют для рекламы и продажи вненаучного продукта.
Везде, где речь идет о преобразовании объективной действительности, в том числе деятельности человека, естественно-научное направление в психологии все-таки остается самым прямым путем к цели. Однако человек не только преобразует мир и делает это не всегда целенаправленно. Другие практики, другие цели требуют иных видов познания.
Преобразуя мир с помощью естественно-научного познания, человек оказывается перед необходимостью жить в преобразованном мире, что само по себе оказывается нетривиальной задачей. При современном уровне развития цивилизации трудность приспособления человека к миру уже стала предметом внимания ученых, предлагающих свои объяснения. Так, неслучайно растет популярность эволюционной психологии, представители который исходят из предположения, что механизмы человеческой психики сложились в далеком прошлом, когда происходил процесс образования вида современного человека в так называемой среде эволюционной адаптации (СЭА), и закреплены генетически. Эволюционные психологи полагают, что множество бед современного человека, его постоянный стресс, растущее количество неврозов можно объяснить тем, что современный мир существенно отличается от СЭА и потому плохо подходит человеку: задачи, которые ставит перед нами современная жизнь, не соответствуют природе наших возможностей познавать и принимать решения.
Более конструктивное решение проблемы приспособления к изменяющемуся (т. е. изменяемому) миру предлагает культурно-историческая теория, с точки зрения которой человеческая психика как раз и приспособлена к миру цивилизации, благодаря своей культурно-исторической природе. Высшие психические функции, составляющие лицо человеческой психики, с точки зрения этой теории не закреплены генетически, а формируются культурой в процессе социализации, целенаправленного воспитания человека. Формирование человека, способного жить в цивилизованном мире, т. е. обладающего соответствующим мировоззрением и культурой, – практическая цель так называемых гуманитарных наук. В этом смысле гуманитарные науки если и противостоят естественным, то диалектически, образуя с последними единое целое в духовном облике человечества, его мировоззрении, образе мира. В этом смысле развитие технократической цивилизации непосредственно стимулирует развитие гуманитарного знания.
Важнейшим фактором кризиса психологии и столкновения в ней гуманитарного и естественно-научного направлений, о которых писал Выготский, явилось радикальное усложнение проблемы адаптации человека к миру: ускорение исторического процесса на рубеже ХIХ – ХХ вв. привело к тому, что смена поколений уже не успевала за изменениями в культуре. Впервые в своей истории человек оказался перед необходимостью жить в ситуации, когда на глазах существенно меняются принятые в обществе понятия о добре и зле, справедливости, понятия о том, как следует поступать в той или иной ситуации и как следует относиться к тем или иным явлениям.
В этой ситуации резко увеличился спрос на практическую психологию – недаром у Выготского именно психологическая практика является ключевым фактором в анализе исторического смысла психологического кризиса. Проблема адаптации человека к изменяющемуся социуму в большей степени относилась к сфере гуманитарного крыла психологии, где и разгорелась борьба, описанная Выготским. Характерно, что «победа» естественно-научного направления означала отнюдь не уничтожение разделов психологической науки, связанных с науками гуманитарными, но вытеснение из психологической науки в целом и из гуманитарного ее направления (за практику которого и шла борьба) идеалистических учений. Можно сказать, что гуманитарная область психологии явилась ареной борьбы противоборствующих сил. Именно отсюда шло наступление в дальнейшем поверженного противника.
Впоследствии в психологической практике ХХ в. все более актуальным становится известный принцип: если мы не можем изменить мир, следует изменить свое отношение к нему. ХХ в. прошел под знаком внимания к связи эмоциональных и когнитивных компонентов отражения. В 1950-е годы на основе широкого круга предпосылок и прообразов сформировалось несколько наиболее известных теорий когнитивного соответствия: структурного балланса Ф. Хайдера, коммуникативных актов Т. Ньюкома, когнитивного диссонанса Л. Фестингера, конгруэнтности Ч. Осгуда и П. Танненбаума. Психология социального познания – едва ли не наиболее актуальное и востребованное с точки зрения прямых практических применений направление в современной психологии (Андреева, 2000).
Нет необходимости доказывать, что возможности науки преобразовывать реальность огромны, но не безграничны. Есть вещи, очень нужные для отдельного человека, для общества в целом, а наука оказывается бессильной. Обширнейшую часть современной практики психолога составляет работа с защитными механизмами психики. К сожалению, часто психолог не в состоянии помочь человеку и обществу выстроить приемлемые образ мира и Я-концепцию. «Потребительский спрос» же огромен, особенно в постсоветской России (о постсоветском сознании см., напр.: Андреева, 2000). Полагаю, что именно этот в большей своей части неудовлетворенный спрос и послужил важнейшим фактором столкновения естественно-научной и гуманитарной парадигм в постсоветской российской психологии.
В борьбу за огромный социальный заказ, относящийся к области гуманитарной психологии, активно включились вне- и околонаучные формы познания: поп- и парапсихология, широко и незаконно использующие брэнд психологической науки для продвижения своего товара. Истинная же суть этих «направлений» – мошенничество, выкачивание денег из легковерного и/или фрустрированного заказчика путем создания и продажи мифов. На российском рынке они успешно конкурируют с научной психологией.
Хочу заметить, что тенденция использования ярлыка науки для ненаучных форм психологического познания и воздействия во многом является специфичной для России и может быть понята как следствие постпарадигмальных процессов в отечественной науке и культуре, как своеобразная ностальгия по «единственно правильной» научной теории, которой мы еще недавно обладали, по теории, которая являлась не только научным знанием, но и верой, и мировоззрением, и идеологией общества и авторитет которой был непререкаем.
В психологии всегда существовали и, наверное, будут существовать естественно-научное и гуманитарное направления в их традиционном понимании. Неизбежно будет между ними и определенная разница в методологии и – в большей степени – в методах исследования. Однако никакого антагонизма между направлениями ожидать не следует. Внутренние противоречия лишь обеспечивают развитие целостной психологической науки, продвижение по пути постижения человеческой психики. Борьба, которая в настоящее время находит выражение в «осаде» естественно-научной парадигмы, происходит между профессионалами, представителями науки психологии, и продавцами мифов, которые борются за российский богатый рынок практических применений гуманитарного направления психологической науки, стремясь вытеснить из него людей науки и обосновать свое право на звание ученых, на использование брэнда науки.
Нельзя не согласиться с А. В. Юревичем, когда он пишет о необходимости использования социальных критериев для прочерчивания границ между психологической наукой и ненаукой (Юревич, 2005а). Имеет место активный процесс размывания границ социального института психологической науки как извне людьми, не имеющими профессионального статуса психолога, так и изнутри, сертифицированными специалистами, стремящимися к стиранию границ между психологической наукой и другими способами психологического познания, такими как искусство, религия.
Мне кажется не только возможным, но и необходимым использовать и собственно критерии научности знания для проведения искомых границ.
Выготский в своем анализе психологического кризиса начала века приходит к выводу, что выход из него является «делом не соглашения, а разрыва». Развитие психологической науки в России, как мне кажется, требует того же – разрыва, четкого проведения границ между психологической наукой и ненаукой. Только это обеспечит нормальное развитие психологической науки в нашем обществе как в плане теории и методологии научного познания, так и в плане материального обеспечения науки за счет соответствующего социального заказа. И обязательным условием этого, я полагаю, является глубокое методологическое осмысление критериев научности психологического знания на современном этапе, критериев демаркации науки и ненауки; в этом назрела самая острая необходимость. Отечественная наука более, чем какая-либо другая школа в мире, обладает для этого необходимой базой, достаточно вспомнить исследования А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского, в которых проблеме определения границ психологической науки как специфической формы психологического познания уделено самое пристальное внимание, вспомнить развиваемые этими учеными представления о научном познании как о познании проверяемом, опосредованном, кумулятивном и построенном на основе принципа детерминизма.
Каждая самостоятельная научная дисциплина выстраивается от определенного видения предмета исследования, научного факта, о чем уже говорилось выше, через обобщение фактов и их экспериментальную проверку к формулировке научных законов. Научная система предполагает единство метода и наличие определенного объяснительного принципа, адекватного ее предметному содержанию. Важнейшее значение имеет терминология, сложившаяся в контексте научного направления. Выготский называл слово зародышем науки, считая, что именно появление термина, понятия, делает явление действительности научным фактом, доступным проверке и рациональному анализу.
Наука – особый вид познания, познания рационального и проверяемого. Пределы применимости научной дисциплины четко очерчены ее предметной областью. Выготский показывает катастрофичность эклектических систем для психологии, которая в контексте этих систем перестает быть наукой: «.чувства системы, ощущения стиля, понимания связи и обусловленности каждого частного положения центральной идеей всей системы, <…> лишены все <…> эклектические <…> попытки объединения разнородных и разноприродных по научному происхождению и составу частей двух или больше систем <…>. Можно количество жителей Парагвая умножить на число верст от Земли до Солнца и полученное произведение разделить на среднюю продолжительность жизни слона и безупречно провести всю операцию, без ошибки в одной цифре, и все же полученное число может ввести в заблуждение того, кто захочет узнать, каков национальный доход этой страны» (Выготский, 1982а, с. 326).
На протяжении периода идеологического противостояния ученые отечественной школы часто в силу необходимости выстраивали критику западных теорий, пытаясь – не всегда вполне обоснованно – представить взгляды отечественной школы как альтернативные западным. Оспаривали суждения, игнорируя существеннейшие различия в содержании используемых понятий. После падения «железного занавеса» эта тенденция сменилась тенденцией некритического принятия западных теорий, жаждой слияния, декларированием, часто также необоснованным, сходства подходов. Теперь нередко подчеркивается сходство суждений на фоне игнорирования различий в содержании понятий.
Эклектические системы плохи тем, что в их контексте знания уже не являются проверяемыми и рациональными, но становятся вопросом веры и интерпретации, т. е. эти системы уже не являются научными в строгом смысле. Особенно актуально звучат слова Выготского о путях и трудностях интеграции отдельных школ, об опасности эклектических попыток построения научных систем, претендующих на статус обобщающих по отношению к отдельным школам и дисциплинам. «При таких попытках приходится просто закрывать глаза на противоречащие факты, опускать без внимания огромнейшие области, капитальные принципы и вносить чудовищные искажения в <…> сводимые воедино системы» (Выготский, 1982а, с. 330).
Накануне XXVII Всемирного психологического конгресса 2000 г. журнал „European Psychologist” провел опрос среди 30 крупнейших психологов Европы (Tele-interviews, 2000, p. 90—162). Их, в частности, просили назвать те новые тенденции в развитии психологической науки, которые, по их мнению, будут определяющими в XXI в. Практически все в качестве важнейшей тенденции назвали влияние на развитие психологии достижений генетики и биологических наук в целом. На этом фоне не может не вызывать сожаления ослабление интереса отечественных психологов к естественно-научному направлению, традиционно сильному в России и несомненно конкурентоспособному на мировом уровне.
Дихотомия описательной и объяснительной парадигм в постсоветской психологии
Основное требование к знанию с точки зрения обеспечения его научности, основной критерий научности – это его рациональность, детерминистский характер. Необходимость соответствовать требованию рациональности и детерминизма – условие достаточно жесткое, не только невыполнимое для форм ненаучного психологического познания, но и позволяющее подвергнуть сомнению научность положений целого ряда признанных научных направлений.
Вопрос о соответствии метода требованиям рациональности и детерминизма (т. е. требованиям строгой научности) непосредственно обсуждается и является центральным в контексте дискуссии о соотношении объяснительной и описательной парадигм в психологии. Эта дискуссия разворачивается в литературе в непосредственном единстве с дискуссией о естественно-научной и гуманитарной парадигмах психологии (Юревич, 2005б). Дихотомическое деление психологии на объяснительную и описательную в основе своей производится по отношению к используемому исследователем методу. Известно, что в рамках естественно-научной парадигмы типичным является использование объяснительного метода, а в рамках гуманитарной – описательного.
Следует отметить, что, на наш взгляд, споры между сторонниками описательной и объяснительной парадигмы традиционно носили весьма жаркий и непримиримый характер. Достаточно вспомнить призыв Л. С. Выготского «вынести за скобки» психологической науки ее «описательную», «понимающую» часть: эта часть психологии должна быть отдана области искусства, она и так «все больше уходит в роман <…> в метафизику» (Выготский, 1982а, с. 427). Именно бескомпромиссный разрыв с описательной психологией Л. С. Выготский полагал путем к выходу из кризиса психологии, к преодолению растущего раскола направлений и школ в 1920-х годах. «Создание общей психологии есть дело не соглашения, а разрыва», – заключает он (там же, с. 381). В постсоветской российской психологии противостояние названных парадигм не менее жестко, что отражено, в частности, в статье А. В. Юревича «Естественно-научная и гуманитарная парадигмы в психологии, или раскачанный маятник», в которой положение естественно-научной парадигмы характеризуется как «осадное» (Юревич, 2005б, с. 147).
Критика объяснительной парадигмы психологии и призывы к выходу за ее рамки в первую очередь относятся к тому, как в ней представлен предмет исследования на исходном этапе анализа.
В рамках объяснительной методологической традиции предполагается причинно-следственная детерминация событий объективной реальности, что и позволяет сформулировать научную (т. е. рациональную) гипотезу и произвести опытную проверку. Неприемлемость такого «объективного» исходного описания предмета исследования для психологии является постоянным аргументом критики объяснительной психологии в методологических дискуссиях, ведущихся уже более века. Именно невозможность подойти к анализу психической реальности в ее истинной сущности при использовании рационального объяснительного метода традиционно служит обоснованием обращения к методу описательному от В. Дильтея, с именем которого связывают зарождение описательного метода в психологии, до современных авторов.
Нападки на естественно-научную парадигму в постсоветской российской психологии, аргументация ее непригодности для психологического исследования, упреки в ригоризме и позитивизме, – объясняются прежде всего преимущественным использованием в русле этой парадигмы объяснительного метода, предполагающего детерминистски-рационалистическое понимание психической реальности.
Альтернативой объяснительной парадигме является парадигма описательная, в русле которой психика как предмет анализа выступает во всем богатстве своей феноменологии. Здесь принимаются в расчет не только те характеристики предмета, которые укладываются в рациональную детерминистскую причинно-следственную картину, но и те, которые открыты непосредственному переживанию субъекта, интуитивно постигаемы, однако недоступны рациональному анализу и объяснению.
Известная слабость описательного подхода во всех его вариантах заключается в сомнительности соответствия результирующих описаний, порождаемых теоретических моделей требованиям научности, т. е. детерминизма и рациональности.
Как сказано в статье В. П. Зинченко и М. К. Мамардашвили, «либо объективность метода достигается ценой отказа от понимания психической реальности, либо сохранение психического достигается ценой отказа от объективности анализа» (Зинченко, Мамардашвили, 2005, с. 62).
Таким образом, слабость объяснительной парадигмы – в исходном описания предмета, слабость описательной – в характере результирующих теоретических моделей (таблица 1):
Сочетание описанных характеристик парадигм приводит к тому, что в русле описательной психологии оказываются неприемлемыми исходные постулаты объяснительной, а в русле объяснительной отвергаются итоговые теоретические модели описательной. Это существенно затрудняет взаимопонимание и взаимодействие направлений, использующих объяснительный и описательный методы. Полагая интеграцию направлений и школ психологической науки в единый контекст мультипарадигмальной мировой психологической науки одной из основных задач современного этапа в ее развитии, мы оказываемся перед необходимостью поиска путей преодоления противоречия. Представляется, что здесь может оказаться полезной методология, предложенная Максом Вебером, основоположником так называемой понимающей социологии, незаслуженно мало известным в психологическом профессиональном сообществе (Мироненко, Сорокин, 2008).
Таблица 1
Сильные и слабые стороны объяснительной и описательной парадигм
М. Вебер предлагает своеобразное решение задачи сочетания рациональности как определяющего свойства самого научного познания и иррациональности как неотъемлемой составляющей предмета всех социогуманитарных наук, включая психологию и социологию.
Вебер исходил из положения о том, что природа и общество живут по разным законам и что каждой из сфер должен соответствовать свой тип знания и своя методология – естественно-научная или социогуманитарная. Первая практикуется преимущественно в естествознании, но используется и в сфере социальных проблем. Ее главное свойство – объективизм как запрет на привнесение субъективных, личностных моментов в картины описываемых социальных фактов, явлений, событий. Здесь используется объяснительный метод.
Вторая методология характерна для социогуманитарных наук. Она позволяет исследователю привносить элементы своего субъективно-личностного мироотношения в описания изучаемых предметов. Здесь используется метод описательный.
В конце XIX – начале ХХ в. ведущие позиции в мировой социологии занимал структурный функционализм позитивистского толка, представленный прежде всего Э. Дюркгеймом, который отстаивал необходимость распространения рационализма на познание социальных явлений, необходимость исследования социальных явлений с помощью метода, характерного для естественных наук. М. Вебер не принимал использования естественно-научных методов для анализа общества, подчеркивая то обстоятельство, что в отличие от неизбежных связей между явлениями неживой природы в обществе действуют качественно иные причинные связи и для их познания нужна другая методология. При этом М. Веберу импонировала идея рациональности, которая обрела в его трудах новое содержание.
Многие труды М. Вебера признаются классическими в современной социологии (в особенности «Протестантская этика и дух капитализма», 1903), однако, несмотря на всеобщее признание значимости его научного вклада, сама методология понимающей социологии (включая ее ядро – метод «идеальных типов») практически не использовалась после него. Не используется и сегодня. Возможно, причиной служит давность возникновения метода, возможно, его принципиальная оригинальность и необычность или тот факт, что сам М. Вебер никак не занимался его популяризацией. Для других социальных наук, в частности для психологии, метод «идеальных типов» остается практически неизвестным.
Социальные науки, по мнению М. Вебера, имея свою специфику, обладают общими качествами, характерными для наук вообще, т. е. представляют собой рациональное познание. Совмещение метода понимания различного рода субъективных факторов и научного статуса самой дисциплины социологии, требующего рациональности и точности, рождает серьезные методологические затруднения. Понимание всегда приблизительно. Оно приблизительно даже в ситуации непосредственной интеракции людей друг с другом лицом к лицу. Может ли наука определить степень приблизительности при анализе тех или иных конкретных социальных действий людей? В качестве ответа на этот вопрос М. Вебер предложил оригинальный метод –
В соответствии с этим методом, чтобы уяснить действительные причинные связи, имеющие место в социальной реальности, и дать возможно более полное и комплексное толкование социальным действиям, необходимо, прежде всего, сконструировать идеальные типы –
Так, например, можно сконструировать идеально-типическую модель студента или государственного служащего, семьи или даже самого государства. Но модель идеального типа не есть цель познания, а лишь своеобразное
Понятно, что в реальной жизни не может быть идеального студента или чиновника, семьи или любого другого социального института. Реальное общественное явление всегда будет иметь отклонения от идеального типа. Здесь-то и открываются возможности для
Согласно Веберу, идеальный тип позволяет сравнить, насколько явление или действие по своим количественно-качественным параметрам походит на идеальный тип. По отклонению от идеального типа исследователь может установить характерные тенденции протекания событий. Мыслительный образ нереального, идеально-типического события позволяет понять, как действительно протекало то или иное историческое событие. Вот, как это описывает Вебер в работе «Основные социологические понятия»:
«Для
Образуясь в результате абстрагирования социологического сознания от множества эмпирических деталей, «идеальный тип» не только отображает социальную реальность, но и противостоит ей, указывая на то состояние, в котором может или должна пребывать данная реалия, и в этом втором качестве он представляет собой «утопию логически возможного». «Идеальный тип» возникает в результате целенаправленных усилий исследовательского мышления, создающего из пестрого хаоса социальных фактов логически стройный концептуальный «микрокосмос». В зависимости от степени аутентичности и эвристичности «идеальные типы» могут либо напоминать бэконовские «призраки» и скорее препятствовать, чем способствовать успешному познанию, либо же успешно функционировать в познавательной практике на протяжении долгого времени.
В приведенной выше цитате автор использует термин «целерациональное действие» как вид социального действия в целом. По нашему мнению, данное понятие представляет собой центральный, самый важный «идеальный тип», по аналогии с которым Вебер и предлагает классифицировать социальную реальность. Остановимся подробнее на этом моменте.
М. Вебер дифференцирует социальные действия следующим образом:
1) целерациональные действия, ориентированные на социальный успех, предполагающие сознательный выбор как целей, так и средств для их достижения, а также исключающие присутствие каких-либо иррациональных (эмоциональных, аффективных) компонентов;
2) ценностнорациональные действия, зависящие от ценностных ориентаций личности и предполагающие готовность субъекта пренебрегать успехом: поведение, имеющее самостоятельное значение для личности безотносительно к его результатам;
3) аффективные действия, детерминируемые вспышками эмоций и зачастую оборачивающиеся нарушениями поведенческих стандартов, выходом за рамки моральной и правовой нормативности;
4) традиционные действия, направляемые обычаями и привычками.
Необходимо понимать, что ни один из указанных видов социального действия практически никогда не встречается в «чистом» виде. Это – «идеальные типы», инструменты познания, но не единицы знания.
М. Вебер предлагает интересное решение задачи сочетания рациональности как определяющего свойства самого научного познания и иррациональности как неотъемлемой составляющей предмета всех социогуманитарных наук, включая психологию и социологию. Социология, по мнению М. Вебера, является научной дисциплиной лишь благодаря тому, что люди действуют рационально, по крайней мере, значительную часть времени, и это позволяет осуществлять типизацию их поведения, систематизацию собственно социальных фактов.
В эпоху социологического позитивизма, которая предшествовала изысканиям Вебера, ученые убирали из предмета все иррациональные составляющие, «очищали» предмет от всего «лишнего», рисуя социальную реальность идеальной, рационально правильной. Таким был «чистый» позитивизм Огюста Конта, Герберта Спенсера и других мыслителей. По сути, это было мифотворчество, а не научная деятельность, поскольку предмет рассмотрения указанных авторов изначально нереален, мифичен. Макс Вебер первым из социальных мыслителей обратил внимание на настоящую, во многом иррациональную реальность, живую и противоречивую. «Идеальный тип» есть то звено, которое связывает рациональное научное мышление с социальной реальностью. Если до Вебера научные концепции были сами по себе «идеальными типами», т. е. весьма слабо соотносились с социальной действительностью, то, как видно, выдающийся немецкий мыслитель пошел значительно дальше. Наука, говорит Вебер, – это не только конструирование тех или иных непротиворечивых, приятных сознанию «идеальных типов», но это сравнение полученных конструкций с реальной действительностью и изучение степени отклонения реальности от созданного ученым «микрокосмоса».
Макс Вебер предложил достаточно тонкое и оригинальное решение, позволяющее совмещать должную меру рациональности научного метода со сложностью социального и психического миров, иррациональных в значительной степени. Знакомство с его идеями может оказаться небесполезным для современных психологов. В психологии достаточно широко используется метод типологии (классификации темпераментов, характеров и пр.). Однако выделяемые типы используются в качестве лишь своего рода «шкалы наименований» для анализа реальных явлений, они являются по сути атрибутом описательной парадигмы. Выявляются типы обычно интуитивным путем и используются для приписывания комплекса качественных характеристик анализируемому с их помощью явлению.
Используя в качестве типологических вариантов конструкты, построенные на основе рационального анализа, М. Вебер получает возможность с их помощью произвести своего рода измерительную процедуру по отношению к целостному явлению действительности, взятому в единстве его различных сторон и проявлений. Следует отметить, что в психологии до сих пор шкалы интервалов и метрические шкалы используются лишь в отношении отдельных свойств и черт психических явлений, но не явлений в целом.
Возможно, поиск в направлении, подсказанном методом «идеальных типов» М. Вебера, позволит найти конструктивные подходы к проблеме интеграции направлений, принадлежащих к объяснительной и описательной парадигмам в психологической науке, и тем будет способствовать разрешению одной из острых проблем современного этапа в развитии психологической науки (Мироненко, Сорокин, 2008).
Психологическая наука и поп-психология
Наиболее вероятный конец человечества – воинствующая глупость. Человечество погибнет от своей глупости.
Общеизвестным и часто обсуждаемым в печати фактом является то, что психологическая наука и психологическая практика в рассматриваемый период существенно расходятся. «Формально практическая, или прикладная, психология – это психологическая практика, имеющая такое же отношение к психологии как к науке, какое инженерная практика имеет к физике. Однако в действительности <…> исследовательская и практическая психология фактически представляют собой две разные науки <…>, использующие разные „языки”, разные „единицы анализа” и различные „логики” его построения» (Юревич, 2005а, с. 165).
Ф. Е. Василюк указывает на социальную разобщенность соответствующих профессиональных сообществ: «Психологическая практика и психологическая наука живут параллельной жизнью, как две субличности диссоциированной личности: у них нет взаимного интереса, разные авторитеты <…>, разные системы образования и экономического существования в социуме, непересекающиеся круги общения с западными коллегами» (Василюк, 1996, с. 26).
Практически общепринятым в русле обсуждения вопроса о соотношении науки и практики в литературе является и то, что:
1) расхождение психологической теории и практики оценивается как негативное явление;
2) ответственность за это расхождение возлагается на академическую науку «как слишком консервативную и ригидную для того, чтобы производить применимое на практике знание» (Юревич, 2005а, с. 166).
Иными словами, достаточно распространенным стал сегодня упрек в адрес научной психологии, сводящийся к тому, что она «слишком научна», чтобы быть практически полезной.
Необходимость для научной психологии следовать нормам и стандартам научного знания (требованиям детерминизма, рациональности, эмпирической проверяемости знания) рассматривается едва ли не как досадная слабость, недостаток, от которого следовало бы либо избавиться, либо уж как минимум за него извиниться.
На наш взгляд, можно говорить о том, что у научной психологии сегодня сформировался своеобразный комплекс практической неполноценности.
Данная ситуация представляется в определенном смысле парадоксальной, в силу того, что:
– научное знание как детерминистское и эмпирически проверяемое представляет собой именно наиболее практически действенную, надежную и полезную форму знания;
– несмотря на это, налицо ситуация, когда академическая психология проигрывает в зоне психологической практики.
Хотя первое утверждение в контексте современных дискуссий не представляется самоочевидным, с нашей точки зрения, оно остается верным, аргументы в пользу чего приведены выше.
Второе, если признать справедливость первого, требует новых объяснений. Если не базальное несовершенство психологии академической как таковой, то что же лежит в основе объективно и несомненно наблюдаемого «схизиса»? И каковы перспективы и пути его преодоления?
Представляется, что ключом к пониманию ситуации в области взаимодействия психологической науки и психологической практики снова может послужить анализ положения психологии в постсоветской России. Есть существенная разница в том, кто является заказчиком продукта в том и другом случае и, соответственно, как с этим заказчиком строится взаимодействие. Для психологической науки заказчик исследований в постсоветской России, как и для любой другой науки, плохо определен, безличен и скуп, оплата за проведенные исследования практически не зависит от оценки их результатов, целью исследований в основном является выяснение каких-либо характеристик реального положения вещей, а качество исследований определяется нормами, действующими внутри научного психологического сообщества. Для психологической практики заказчиком является конкретный клиент, коллективно, а чаще индивидуально принимающий решение о выборе исполнителя. Оплата работы достаточно высока и определяется тем, насколько результат работы клиенту нравится. Важной и едва ли не основной целевой установкой, которая определяет стратегию и тактику психологической практики, является простое и непосредственное стремление угодить клиенту. Сделать так, чтобы работа клиенту понравилась, для чего нужно правильно определить не столько то, что происходит на самом деле, сколько то, что хочет клиент об этом думать, причем желательно определить еще до проведения исследования, на этапе борьбы за клиента, потому что именно это и обеспечивает успех в этой борьбе.
При столь различных целевых установках схизис может представляться неизбежным и неизбывным, однако, на наш взгляд, он вполне преодолим, более того, есть основания надеяться на то, что тенденция к его преодолению усиливается и становится доминирующей. Основанием для такого оптимизма является наличие у психологической науки и профессиональной психологической практики общего врага, врага тем более опасного и вредного, чем шире распространяется в обществе профессия психолога. Думаю, в ближайшем будущем психологическую науку и практику ждет крепкая «дружба против» этого врага. Речь идет о популярной психологии, или поп-психологии, как ее называет А. В. Юревич.
А. В. Юревич справедливо рассматривает поп-психологию как часть поп-науки, которая, в свою очередь, является порождением и частью поп-культуры. Поп-культура при этом понимается как важная специфическая черта нашего времени, ведущая тенденция времени: «Наше многоликое время можно охарактеризовать по-разному, в том числе и как время поп-культуры, не только проникающей во все сферы общественной жизни, но и диктующей ее новые правила» (Юревич, 2007, с. 3). Поп-психология представляет собой существенно новое явление: «Хотя издававшуюся в прежние годы популярную литературу можно считать предшественницей современной поп-психологии, последнюю не следует отождествлять с популяризацией психологической науки прежде всего потому, что это была популяризация преимущественно
«Для академической психологии область возможного ограничена научными представлениями о мире, для поп-психологии – практически не ограничена. <…>
Академическая психология уделяет первостепенное внимание доказательству и верификации утверждений, <…> в то время как в поп-психологических текстах подобная верификация, как правило, вообще отсутствует. <…>
Для поп-психологии несущественны разграничительные линии между знанием и не-знанием – мифами, заблуждениями и др. Ее главные задачи – сформулировать наиболее интересную для „человека с улицы“ версию психологического знания, предложить ему способы решения его психологических проблем в отсутствие заботы об адекватности и научной обоснованности этих способов» (там же, с. 7—10).
Мне кажется целесообразным разделить и противопоставить научно-популярную психологию и то, что А. В. Юревич называет поп-психологией, по следующему критерию: популярная психология представляет собой изложение знания, порожденного в контексте научной психологии, популярным языком, понятным для «человека с улицы». Поп-психология же (а я бы назвала ее псевдонаучной психологией) представляет собой движение в противоположную сторону, – это изложение вненаучных измышлений таким образом, что они уподобляются научному знанию, это мимикрия вненаучной психологии под образ науки.
А. В. Юревич справедливо указывает на существенное и, более того, растущее значение поп-психологии в культуре постсоветского российского общества, где «достаточно выраженный массовый интерес к психологии сочетается с редким обращением к профессиональным психологам и психотерапевтам, удовлетворяясь в основном с помощью телепередач и литературных изданий» (там же, с. 7): «Чтобы получить представление о масштабах этого явления достаточно зайти в любой наш книжный магазин.» (там же, с. 3). Однако вывод А. В. Юревича о том, как следует относиться к поп-психологии, его взгляд на бум в области производства «самоучителей жизненного успеха» как на явление в общем безобидное, безопасное и даже могущее быть полезным – вызывают у меня сомнения.
С одной стороны, позиция, занимаемая А. В. Юревичем, заслуживает глубокого уважения: все сущее разумно; раз поп-психология разрастается в культуре – значит, так и должно быть, не следует сопротивляться закономерному ходу вещей, «да и какой от этого прок в обществе, где не действуют никакие запреты?» (там же, с. 13). С другой стороны, мне представляется сомнительным, что эта мудрая позиция – единственно правильная. Мне кажется необходимым специально обсудить вопрос об отношении к поп-психологии психологии научной. Должна ли научная психология жить в мире или вступить в конфликт с поп-наукой? Или снизойти до противостояния последней? На мой взгляд, последнее было бы оправданно.
Поп-психология опасна и враждебна научной психологии:
– во-первых, потому что как механизм оглупления людей она опасна для общества, в котором живет и развивается психологическая наука;
– во-вторых, она опасна как механизм дискредитации психологической науки, под которую современная поп-психология усердно маскируется;
– в-третьих, опасна как конкурент на рынке психологических услуг, отнимающий потенциальных клиентов у практических психологов (очевидно, во вред этим людям): зачем идти к специалисту, когда вот она – книга, где все написано.
Аргументы в пользу данных утверждений в избытке содержатся в рассматриваемой статье А. В. Юревича:
«Поп-психология легализует и преподносит обывателю „от имени науки“ знание (а нередко и псевдознание), не получившее научной сертификации. Она представляет прибежище откровенной эзотерике, превращая порожденные ею мифы в рабочие понятия и схемы для психологического самоанализа, внося вклад в, перефразируя известное выражение М. Вебера, „иррационализацию всей общественной жизни“, которая и так слишком характерна для постсоветской России <…> Поп-психология предлагает „человеку с улицы“ немало психологических рецептов, которые могут оказаться вредными для него. Она во многом дискредитирует психологическую науку и практику, подавая накопленное ими знание в сочетании с эзотерическими и заведомо ложными воззрениями. Поп-психология способствует
Комментарии, как говорится, излишни. «Однако, – заключает А. В. Юревич, – все это не дает достаточных оснований предавать поп-психологию „анафеме“ (да и какой от этого прок в обществе, где не действуют никакие запреты?)» (там же, с. 11). Он постоянно, с первой до последней страницы статьи, напоминает читателю, что не является врагом поп-психологии и ни в коем случае не призывает к конфронтации с ней.
То, что поп-психология, во всяком случае та ее существенная и совершенно определенная часть, о которой здесь идет речь, оказывает оглупляющее и иррационализирующее влияние на индивидуальных потребителей ее продукции и на общество в целом, наверное, не вызывает сомнений ни у кого из представителей психологической науки. Даже у тех, кто не склонен к агрессии по отношению к поп-психологии, о чем свидетельствует цитируемая статья А. В. Юревича. По всей видимости, сторонники «мира» с поп-психологией не считают это явление слишком опасным или достаточно опасным, чтобы с ним было необходимо бороться. Мне, однако, кажется, что с разрастанием поп-психологии необходимо бороться, пока «воинствующая глупость» (по выражению А. А. Зиновьева – 2006, с. 521), инкубатором которой она является, не разрушила основания человеческой культуры, самой человеческой жизни.
Так ли все страшно?
А. В. Юревич характеризует современное общество как «психологическое» (Юревич, 2007, с. 5) в смысле наличия психологических проблем у абсолютного большинства людей и осознанной (!) потребности в психологическом знании. С этим нельзя не согласиться. В то же время академическая и практическая психология не предлагают простых и понятных «человеку с улицы» решений, и вряд ли можно ожидать таковых в обозримом будущем. Простые и понятные решения предлагает поп-психология и в каком-то смысле тем обеспечивает своему потребителю облегчение, но облегчение временное и чреватое опасными последствиями. Следуя рецептам поп-науки, человек, во-первых, совершает поступки, усугубляющие его проблемы, а во-вторых, воздерживается от обращения к специалисту, который мог бы оказать помощь.
За снисходительным отношением к поп-психологии стоит осознанная или неосознанная вера в то, что психологические проблемы, которые имеются у большинства наших современников, суть проблемы пустяковые, нестрашные. Так ли это?
На мой взгляд, «психологизация» общества есть не что иное, как следствие комплекса важнейших и болезненных противоречий современной культуры и цивилизации, комплекса проблем, порожденных объективным ходом человеческой истории, суть которых прямо относится к предметному полю психологической науки. Эти проблемы поставлены самой жизнью и имеют жизненное, экзистенциальное значение для современного человека. Решение их – не забава, а насущная необходимость.
Важнейшим фактором развития психологической науки и практики в ХХ в. явилось радикальное усложнение проблемы адаптации человека к миру: ускорение исторического процесса на рубеже XIX— ХХ вв. привело к тому, что смена поколений уже не успевала за изменениями в культуре. Рубеж ХХ – ХХ1 вв. обнажил новые – психологические – проблемы.
Среди таких проблем можно назвать то смятение в отношении идеалов и ценностей, свидетелями которого мы являемся в современном мире, осознающем себя в своей мультикультуральности, множественности цивилизаций, основанных на различных системах ценностных ориентаций. Сказки об общечеловеческих ценностях уже мало кого убаюкивают, в то же время налицо отсутствие психологической готовности людей адекватно понимать друг друга и взаимодействовать в ситуации множественных и неопределенных ценностных ориентиров.
Психологические проблемы современного человека – больше, чем просто психологические проблемы. Это отражение общих, самых острых насущных проблем развития человеческой культуры, главных проблем современной цивилизации. Приспособиться к опережающим изменениям в культуре становится сверхзадачей, для решения которой индивид должен употребить все силы, часто подорвать душевное здоровье, внутреннюю гармонию.
Поделиться книгой: