Помоги проекту - поделись книгой:
Высказано предположение, что оценка по GFP может рассматриваться как оценка личности в целом, в континууме «плохой-хо-роший» (Rushton, Irwing, 2011). Некоторые авторы (Linden et al., 2018) предлагают использовать термин «социальная полезность».
В концептуализации общего фактора личности ясно прослеживается заложенная в универсалистском подходе, унаследованная от «традиции WASP» линия – от идеи измерения к идее стандарта, эталона, за которой усматривается тот «психометрический расизм», о котором пишет Вейд Пикрен. Ведь если люди в основе своей одинаковы, значит, все различия (а различия есть) между культурами можно отнести к шкале «плохой – хороший», «правый – неправый», «более-менее полезный». И тогда какие аргументы, кроме силовых, остаются у тех, кто объявлен неправым, человеком второго сорта, недочеловеком? Психологические теории могут негативно сказаться на общественном сознании в эпоху, когда реально существует угроза терроризма.
Еще один новый аспект в развитии универсализма – это попытка психометрически определить, а что, собственно, делает человека человеком, какие качества? В ряде работ представлены результаты исследования обыденных представлений о «человечности» (humanness) методом свободных ответов на целом ряде культур: сравнивались Австралия, Италия, Китай (Bain et al., 2012); Австралия, Япония, Корея (Park et al., 2012). В этом же направлении идут работы о «расчеловечивании» – феномене, тесно связанном с расизмом, насилием и другими отрицательными социальными проявлениями, когда определенные категории людей в сознании субъекта «расчеловечиваются», т. е. для него имплицитно людьми уже не являются (Haslam, 2006).
В русле универсалистского подхода задача определения феномена человека ставится в соответствии с двумерной моделью (Haslam, 2006) в контексте сугубо материальных объектов как поиск критериев отличия человека от машин и животных. Отличия человека от машин относятся к фактору «человеческой природы» (human nature, HN), например, люди обладают эмоциями и чувствами, они живые. Отличия от животных – к фактору «человеческой уникальности» (human uniqueness, HU), например, наличие сознания, нравственности и т. п. В рамке, определенной этими двумя факторами, HU и HN, определяется сущность человека – «человечность» (humanness). Свободные ответы респондентов на вопрос, какими свойствами обладают люди, интерпретируются исследователями в терминах двух данных категорий. Результаты кросс-культурных сравнений показывают, что представители так называемых коллективистских культур в большей степени опираются на фактор «уникальности» в своем представлении о человеке, а представители индивидуалистических культур в большей степени ориентируются на фактор «природы».
Постановка вопроса о сущности феномена человека продиктована временем и представляется чрезвычайно актуальной. Психологические теории ХХ в. обращены к анализу бытия человека в мире, к анализу проявляемых им свойств. Вопрос о его сущности в них не ставился, в рамках относительно изолированного развития школ полагался имплицитно ясным в каждом отдельном дискурсе. Происходящая сегодня интеграция мирового психологического знания в структуре глобальной психологической науки высвечивает то, что сущее, существование которого описывают концепции школ, совсем не обязательно одно и то же в разных теориях. Сегодня основной вопрос, на который должна ответить психология, основная проблема современной психологии: что есть это сущее? Что есть человек? Проблема личности как антропологическая проблема становится главной проблемой современного этапа развития мировой психологии. Так или иначе все философские и религиозные системы предлагают свои ответы, но сейчас этот вопрос имеет уже не отвлеченно философское значение, а жизненно важное для человечества.
Но может ли быть дан на него содержательный и исчерпывающий ответ в позитивистском, сугубо материалистическом русле? Без учета духовного начала в человеке, т. е. за пределами, собственно, постановки
Универсалистское направление, несомненно, вносит огромный вклад в изучение места и роли культуры в психологии человека, однако истина рождается лишь там, где спорят. Когда спор отсутствует, наука превращается в идеологию.
Представляется важным, чтобы в становлении современной глобальной науки продолжался диалог универсалистов с «инакомыслящими», т. е., если использовать термин Дж. Берри, диалог с релятивистскими направлениями, к которым он относит «эмик-подходы»[18] – индигенные подходы и подходы культурной и критической психологии.
Эти направления широко представлены в современной интернациональной психологии, как крупными монографиями, так и в журналах (Triandis, 1989; Heine, 2011; Kitayama, 2002; Valsiner, 2009a), но, к сожалению, недостаточно освещены в русскоязычном дискурсе.
Индигенные подходы в психологии, или индигенные психологии, – «туземные» психологии, теории, укорененные в определенной, специфической, часто экзотической культуре, включая присущие ей религиозные верования. Иногда термин переводится на русский язык как «этно-психологические подходы», что, на наш взгляд, не совсем верно, так как маскирует сущность индигенного движения в психологии, сводя его к определению предметной области и скрывая теоретико-методологическую специфичность. Можно согласиться с тем, что в отношении предметной области индигенные теории можно отнести к этнической психологии, однако их теоретико-методологические основы, применяемые методы и идеология в целом существенно отличаются от традиционной этнической психологии, развивавшейся в русле западной академической традиции. Поскольку в нашей науке сложилась традиция определения школ не по предметным областям (так как все они так или иначе обращаются к проблеме личности, целостного функционирования психики человека), а по теоретико-методологическим основаниям, называть индигенные теории этно-психологическими едва ли правильно.
Основы индигенного движения были заложены еще в самом начале глобализационных процессов (Allwood, Berry, 2006, р. 248). Их предпосылки наблюдались уже с 1970-х годов, когда экономическое и социальное развитие стран, не относящихся к Западной Европе и Северной Америке, породило толчок к росту национального самосознания и импульс к движению «деколонизации» социальногуманитарных наук (Журавлев и др., 2018), о чем уже было сказано выше. «Универсальный» характер психологии традиции WASP был поставлен под сомнение и отвергнут. В качестве альтернативы стали развиваться теории, в которых психологические особенности местных жителей описывались в контексте реалий их жизни и анализировались и интерпретировались в достаточно свободной форме, часто с опорой на традиционные верования, мифы и религию. Особенно интенсивно индигенные теории развиваются с начала XXI в. В контексте этого направления действует условное деление по географическому признаку: говорят об африканских, индийских, филиппинских индигенных теориях и пр. В русле индигенных теорий доминируют описательный подход и качественные методы анализа данных, подчеркивается их противопоставленность традиции WASP, идее «западного стандарта» человека.
В отношении к проблеме биологического и социально-культурного в человеке индигенные теории близки культурной психологии (cultural psychology) и критической психологии (critical psychology), которая отчасти сливается с культурной психологией. Показательно, что все эти три направления сложились примерно в одно и то же время на волне тенденции борьбы с доминированием мейнстрима второй половины ХХ в. – парадигмы, установившейся после Второй мировой войны, прежде всего, представленной североамериканской психологией, в которой реализовалась традиция снятия противоречия между культурой и биологией человека. Однако корни культурной психологии и критической психологии иные, чем у индигенных теорий, – эти направления развивают положения, заложенные в академической психологии предшествующего периода.
Культурная психология изучает, как культуры отражают и формируют психологические процессы своих членов. Основным принципом культурной психологии является то, что личность, сознание и культура неразделимы и взаимно конституируемы, т. е. люди формируют свою культуру, а культура, в свою очередь, формирует их (Kim et al., 2006). Один из основателей этого направления Ричард Шведер считает: культурная психология – это исследование того, как культурные традиции и социальные практики регулируют, выражают и трансформируют психику человека, в результате чего имеет место не столько единство психической организации людей, сколько этнические различия в отношении сознания, Я-концепции и эмоций (Shweder, 1991).
Майкл Коул так определяет основные отличительные черты культурной психологии:
– придает особое значение рассмотрению опосредованного действия в контексте;
– подчеркивает важность широко понимаемого «генетического метода», который включает исторический, онтогенетический и микрогенетический уровни анализа;
– стремится найти подтверждение результатам анализа в повседневной жизни;
– полагает, что разум (mind) формируется в совместной опосредованной деятельности людей, следовательно, он является в значительном смысле «совместно выстроенным» и распределенным;
– полагает, что личность является активным фактором собственного развития, но, поставленная в определенные условия, не свободна полностью в своем выборе;
– отвергает науку, избирающую причинно-следственные или «стимул-реакция» объяснения в пользу науки, которая придает первоочередное значение контексту возникновения и протекания психической деятельности, и признает центральную роль интерпретации в процессе истолкования явлений;
– использует методологию гуманитарных наук наряду с методологией общественных и биологических паук (Cole, 1998, р. 104).
В литературе отмечается разнообразие направлений культурной психологии и отсутствие общей и последовательной методологии (Психология и культура, 2003).
В целом культурная психология носит холистический и идио-графический характер.
Близка к культурной психологии и отчасти сливается с ней так называемая критическая психология (critical psychology). Основателем критической психологии считают Клауса Хольцкампа, книга которого «Основания психологии» (Holzkamp, 1983) до сегодняшнего дня остается одной из важнейших теоретических работ в этой области. Хольцкамп основывался на культурно-исторической психологии и теории деятельности, прежде всего на подходе А. Н. Леонтьева. Другим важным его источником была теория личности Люсьена Сева, которая содержала концепцию «матриц социальной активности» как опосредующей структуры между индивидуальным и общественным поведением.
Следуя нашему делению на две традиции в отношении взаимодействия культуры (социального, согласно терминологии советской психологии) и биологии, можно утверждать, что «релятивистские» направления сохраняют традицию несводимости культуры к второстепенной надстройке над биологией, своеобразно продолжающей биологически обусловленное и никак биологии не противоречащей. Неслучайно культурная психология в большинстве своих современных направлений опирается на идеи культурно-исторического подхода Выготского (M. Cole, J. Valsiner), а критическая развивает идеи деятельностного подхода А. Н. Леонтьева (K. Holzkamp).
Вызывает сожаление, что российская психология эпохи глобализации недостаточно включается в современный дискурс о биологическом и социальном в человеке. «Релятивистские» направления у нас очень мало известны. Наиболее информативный источник подготовлен не психологом (Лурье, 2005). Соответственно и ссылки на труды российских ученых в растущем релятивистском дискурсе заканчиваются обращением к трудам советского периода. Основной лейтмотив релятивистов – критика мейнстрима, дискуссия с мейнстримом в отношении основ теории и методологии психологии, призыв к «деколонизации» психологии – редко звучит в дискурсе современной российской науки. Вопрос о возможности «универсальной» психологии недостаточно соотносится как с проблемой биологического и социального, так и с логикой культурно-исторической теории и субъектного подхода.
Может быть, биосоциальная проблема сегодня утратила свою актуальность, значимость в контексте жизни современного общества? Представляется, что, напротив, она актуальна, как никогда раньше. И вопрос не только в необходимости «деколонизации» нашей науки, что является основным лозунгом релятивистов. Мы живем в эпоху не только радикальных социальных изменений, требующих пересмотра «стандартов» и «эталонов» человека, осознания их культурной относительности, но и радикальных прорывов в области биологии и медицины. Игнорируя границу между биологическим и социальным, мы закрываем глаза на то, что человек сегодня уже отменил для себя закон естественного отбора, в результате биологическое выживание человека как вида сегодня зависит от социокультурных факторов. Не только окружающая среда находится в зоне риска и, в свою очередь, становится фактором риска для выживания человека, естественный отбор уже не охраняет и генофонд человека. Чтобы ответить на этот вызов времени, его необходимо осознать и принять. Продолжая думать, что нами руководят инстинкты, как это предлагает западная эволюционна психология, мы находимся в сладком заблуждении, что природа все еще хранит нас, что бы мы ни делали. Ведь «инстинкт всегда прав». Но есть ли основания так думать? Не является ли более основательной мысль, что инстинкты мы уже «победили» и находимся за пределами охраняющей силы природы – в зоне собственной ответственности?
Известный британский социолог Николас Роуз пишет, что гуманитарным наукам сегодня необходимо пересмотреть их отношение к биологии, поскольку успешное развитие последней в XXI в. открыло возможность видеть в биологическом не фактор ограничения и фатальной предопределенности, а ресурс возможностей и потенциал развития (Rose, 2008). Идеи трансгуманизма – уже не фантастика.
Необходимо перейти от метафизических представлений и имплицитной веры в незыблемость человеческой природы к представлению о человеке, как о непрерывно изменяющемся существе.
Представляется, что именно разнородность, полиментальность современного человечества обусловливает единство тенденций интеграции и дифференциации в развитии глобальной психологической науки, ее развитие по сетевому принципу, когда дифференцированная эпистемология является прямым следствием дифференциации на уровне онтологии самого предмета изучения.
От тех, кто считает идеалом, к которому должно стремиться развитие психологии, науку монопарадигмальную в отношении эпистемологии и универсальную в части раскрываемых законов психики, нередко приходится слышать, что даже для того, чтобы сыграть в какую-либо игру, участники должны договориться о едином понимании правил и используемых символов. Но дело в том, что жизнь – не игра. Наука не может и, по всей видимости, никогда не сможет полностью раскрыть законы вселенной, ее «правила». Придумать собственную версию и жестко ею руководствоваться – вряд ли хорошая идея. Расширяя область познанного, мы обнаруживаем и все больше непознанного, принципиально непознаваемого, его область расширяется в превосходящей степени. Хрупкий и сложный мир современного человечества требует от психолога умения слышать и принимать инакость другого, в том числе и в отношении предлагаемых теоретических интерпретаций.
В ситуации свободы от страхующей власти инстинктов сохранение человека как биологического вида требует формирования нового уровня его самосознания, концепции человека, предполагающей ответственное отношение к своему биологическому естеству, природосохраняющего акцента в отношении к человеку в глобальной культуре, осознания уязвимости собственной природы и принятия за нее ответственности. Необходимо так выстроить глобальную психологию, чтобы она выполняла и природоохранную функцию в отношении homo sapiens.
Российская психология в глобальном мире
Положение российской психологии в связи с проблемой формирования глобальной науки можно назвать уникальным. С одной стороны, оно радикальным образом отличается от положения школ, которые в составе мировой науки в сложившейся ее западно-центрической традиции раньше просто не существовали и которые в русле мейнстрима относятся к «развивающимся», и теперь входят в мировую науку в форме, в частности, IPs. Российская школа всегда была частью мировой науки в ее западно-центрической традиции, начиная с древних греков, как ее описывают в «традиционных» учебниках по истории психологии. В России имеется собственная научная школа, сформировавшаяся в конце XIX – начале ХХ в., в период, когда формировался основной массив научных школ Европы и Америки, составивших лицо психологической науки XX в. Эта школа внесла существенный вклад в становление мировой психологической науки и в дальнейшем оказывала и продолжает оказывать заметное влияние на западные школы.
С другой стороны, российская психология не является частью современного западно-центрического мейнстрима. Ее односторонняя изоляция на протяжении большей части XX в. привела к тому, что разработанные здесь во второй половине XX в. теории и методология остаются недостаточно известными за пределами России.
В контексте проблемы «интернационализации» российской психологии важнейшее значение имеет вопрос языка, перевод отдельных понятий. Так, огромную трудность представляет перевод понятия «субъект», ключевого для российской традиции (Mironenko, 2019), и многих других сложившихся в ее русле понятий. В ситуации «восприятия» российской психологией иноязычных текстов и обсуждения их уже на русском языке открывается новая грань вопроса: необходимость обеспечения возможности адекватного оригиналу «обратного» перевода. Это представляется особо важным, так как, не обеспечивая такой возможности, мы не только усугубляем проблему непереводимости своих текстов, но и засоряем мировую науку ложными и лишними понятиями. Так, предложение переводить «indigenous» как «альтернативные» (Жалагина, Короткина 2019) представляется неприемлемым в силу вышесказанного. Перевод слова «альтернативные» на английский никогда не будет соответствовать оригиналу – indigenous. Значение понятий «alternative» и «indigenous» в англоязычном контексте мировой науки не совпадают, и смыслы расходятся. Наверное, здесь, как и во многих других случаях, число которых растет по мере становления глобальной науки, целесообразно использовать оригинальные термины без перевода, на языке оригинала или в транскрипции.
Это большая работа, но она имеет смысл как для отечественной науки, идеи и разработки которой получат новую жизнь, так и для мировой иноязычной в большей своей части психологии. Сегодня уже не является самоочевидным и то, что мировая наука говорит лишь на английском языке. Так, расширяется доля изданий на испанском и португальском языках, в Европе увеличивается использование немецкого языка.
В российской советской науке имеются разработки, до сих пор недостаточно интегрированные в мировую науку, которые отвечают самым современным трендам в интернациональной науке и могут обогатить актуальные ведущиеся там дискуссии. Это и теория Ананьева о самодерминации человеческого развития, и представления Парыгина о динамической структуре личности, и оригинальная школа эволюционной психологии, и многие другие.
Остановимся здесь на российской традиции истории психологии, заложенной в трудах М. Г. Ярошевского и развитой Е. А. Будиловой, А. Н. Ждан, В. А. Кольцовой, Т. Д. Марцинковской и другими российскими учеными (см.: Международная конференция по истории психологии, 2006; Психологическая наука., 1997). В интернациональной науке сейчас активно обсуждается вопрос о месте и роли истории психологии в сложившемся в мейнстриме дискурсе. Наметилась тенденция смещения историко-психологических разработок в сторону собственно исторической науки и снижение к ним интереса психологов, о чем свидетельствует, например, то, что весьма уважаемый журнал History of Psychology, пожалуй, главный журнал в этой области, издаваемый Американской психологической ассоциацией, относится в Scopus к первому квартилю по направлению истории и лишь к третьему по психологии.
Курт Данзигер, американский специалист по истории психологии, отмечает, что отношение ученых разных областей знания к истории своей науки определяется актуальным положением дел в дисциплине (Danziger, 1994). Так, в естественных науках, например в физике, где имеется в целом согласие ученых в том, какие теории и открытия явились важным вкладом в развитие дисциплины, профессиональное сообщество не проявляет внимания к истории. Физики не изучают работы Галилея и Ньютона. В гуманитарных науках, таких как социология или экономика, дело обстоит по-другому. Поскольку имеются значительные расхождения в воззрениях школ, существует и традиция анализа происхождения и развития подходов в данной предметной области.
Историю психологии Данзигер помещает в пространстве между гуманитарными и естественно-научными дисциплинами. Крен в историю за счет утраты фокуса на психологической составляющей он объясняет тем, что психология второй половины ХХ в. «была во всех отношениях американской дисциплиной» (Danziger, 1994,
р. 476), соответственно и проводились работы историков в русле доминирующей американской традиции с фокусом на исторических деталях, но без попыток анализа места и значения каких-либо теорий и открытий для психологической науки. В последние десятилетия ХХ в., отмечает Данзигер, историческая ситуация изменилась, психология возвращается к полицентрическому состоянию, что вызывает необходимость в историческом анализе.
Представляется, что российская школа в истории психологии имеет опыт и наработки именно такого анализа. Есть основания говорить о российской традиции как о традиции когнитивной истории психологии, о понимании истории прежде всего как самосознания науки, которое только и позволяет увидеть целое за разнообразием направлений и периодов: «Постигая прошлое, понимать настоящее, предвидеть будущее» – девиз IV Московских встреч по истории психологии (2006).
Дискурс становления глобальной психологии в российской науке разворачивается медленно, хотя психологические проблемы глобализации в литературе обсуждаются. По запросу в РИНЦ работ по проблемам глобализации (тематика «Психология», журнальные статьи и книги) в середине 2017 г. получено 2659 ссылок. Зафиксированы публикации, начиная лишь с 2006 г. Доминируют работы по педагогике и образованию (их 963 во всей выборке, а среди первых ста по цитируемости публикаций 45 относятся к этой области), что ожидаемо в контексте проводимых образовательных реформ. Собственно на проблемах психологии сфокусировано из всей подборки лишь 314 работ. Поиск в данной подборке публикаций работ по теме «глобальная психология» дал только семь единиц, но и здесь прямое обращение к проблеме становления глобальной науки встречается лишь в одной (Юревич, Цапенко, 2005).
В двух ведущих центральных изданиях, в «Психологическом журнале» и в «Вопросах психологии», классификатор РИНЦ находит всего восемь работ по теме глобализации, первая из которых опубликована в 2006 г. (Кольцова, Нестик, Соснин, 2006), вторая – в 2007 г. (Дикая, 2007), третья – в 2010 г. (Юревич, 2010). Начиная с 2015 г., статьи появляются ежегодно (Журавлев, Нестик, 2016; Корнилова, 2015) и лишь в 2017 г. выходит более одной статьи в год – сразу три (Гостев, 2017; Журавлев, Занковский, 2017; Мироненко, 2017б).
Если дискурс становления глобальной психологии в зарубежной науке в целом позитивно окрашен и «овеян духом» становления новых школ и роста разнообразия, освобождения от необходимости следовать устоявшимся положениям, то в России доминируют другие настроения, в фокусе анализа проблемы и риски глобализации.
Тенденции глобализации в жизни мирового сообщества, диктуемая государственной стратегией необходимость входить в пространство мировой психологической науки, обязательно публиковаться в международных журналах и т. п., воспринимаются российским психологическим сообществом скорее как препятствия и риски, чем как открытие новых перспектив (Mironenko, 2014, 2017а, b, 2018).
Немаловажную роль в этом играет то, что в коллективном сознании российского профессионального сообщества формирующаяся глобальная наука предстает как достаточно монолитная «универсальная» парадигма, в догматической и жесткой форме диктующая нам представления о человеке, методологию и теорию, для нас неприемлемые. Представление о ней предположительно строится по образу и подобию однополюсного мейнстрима «зарубежной» науки периода «холодной войны», с которым дискутировали советские ученые.
Это представление достаточно далеко от действительности. И в зарубежном научном сообществе, и в российском есть ученые, которые верят в существование «общечеловеческих», не зависящих от культуры, иными словами, биологических психических свойств человека и, соответственно, в возможность «универсальных» психологических теорий и методов, но реальная жизнь доказывает все-таки несостоятельность таких представлений. Глобальная психологическая наука, формирование которой с неизбежностью происходит в процессе общей мировой глобализации, формируется как сеть различных по своим теоретико-методологическим основаниям, но активно взаимодействующих центров, что открывает новые возможности для совместного научного творчества (Журавлев, Нестик, 2016). В некоторой степени можно согласиться с Данцигером (Danziger, 1994) в уподоблении современного многополюсного состояния психологии тому, каким оно было в период ее формирования как науки. Но если период дискуссий между научными школами в 1930-е годы закончился в силу общих исторических особенностей того времени, современный период и глобальный мир требуют развития диалога, налаживания сотрудничества, особенно в условиях глобальных угроз, которые сегодня испытывает человечество в целом.
В сети глобальной науки российская психология является востребованным участником, поэтому она может занять достойное место, обладая прежде всего серьезным теоретико-методологическим базисом и знанием психологических особенностей многомиллионного народа. В этой глобальной сети российская психология может и должна сохранить свою особость, потому что именно этой уникальностью она во многом может быть интересна и полезна, а значит, востребована. Согласно социальной психологии, существует закономерность, в соответствии с которой в процессе группового взаимодействия по мере становления общности растет как интеграция группы, сближение участников по ряду характеристик, так и дифференциация, когда каждый ее член выполняет свою специфическую роль.
Важно отметить, что отказ от изоляционистских тенденций, активное участие в диалоге, развитие сотрудничества и интеграция сегодня представляются необходимыми для развития отечественной науки. Можно согласиться с утверждением: «Сегодня позиция автаркии (самодостаточности) и квазипатриотизма российской науки не просто бесперспективна в силу отсутствия необходимых для этого у современной России огромных материальных и финансовых средств. Такая стратегия гибельна, так как в силу своей иллюзорности приведет к полной растрате даже тех возможностей, которыми пока еще располагает отечественная наука» (Лебедев, 2012,
с. 147–148). Необходима активная работа профессионального сообщества в этом направлении. Надеяться на то, что кто-то сделает ее за нас, что интернациональное сообщество будет массово изучать русский язык, чтобы читать наших авторов, нереалистично. Достаточно сравнить масштабы проводимых сегодня во всем мире психологических исследований, материальные и финансовые ресурсы, вкладываемые в психологические исследования во всем мире, и возможности в этом направлении российских психологов, чтобы реально оценить вклад российской психологии в современную мировую науку и динамику ее развития.
В глобальном мире с неизбежностью происходит формирование глобальной науки, что предполагает как формирование новых объектов и предметов исследований, так и изменение совокупного субъекта исследовательской деятельности – мирового научного сообщества.
Глобальная психология формируется как многополюсное сетевое образование, включающее весьма различные центры (Журавлев и др., 2018). Ведущей чертой глобализации становится возникновение многополюсной мировой системы. Рост культурного разнообразия как в отношении предмета психологических исследований, так и в отношении их совокупного субъекта – мирового профессионального психологического сообщества – открывает новые возможности взаимного обогащения в процессе сотрудничества различных школ и направлений. Для развития национальных и локальных школ, к каким сегодня может быть причислена российская психология, вхождение в контекст глобальной психологии не только является вызовом и источником проблем, но и, в первую очередь, открывает новые перспективы.
Философ эпохи Возрождения Джованни Пико делла Мирандола писал: «Принял Бог человека как творение неопределенного образа и, поставив его в центре мира, сказал: „Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь”»[19].
Процессы глобализации раскрывают перед нами эту сущность человека как существа бесконечно разнообразного, для которого нет единых законов: ни законов природы, которые он отменяет мощью своих технологий, ни законов общества, во множественности и противоречивости последних. Осознание этой свободы человека творить себя и принятие связанной с ней ответственности за себя и свои поступки, отказ от веры в существование некоего единого эталона человека, воплощающего в себе непротиворечивый синтез природы и культуры, представляются необходимыми в современном мульти-культурном мире. Разработки, которые могут служить основанием соответствующей картины мира, имеющиеся в российская традиции постановки биосоциальной проблемы востребованы в процессе развития глобальной психологической науки.
Заключение
Интегративные и изоляционистские тенденции в современном развитии российской психологии
В эпоху общей глобализации в жизни мирового сообщества с неизбежностью происходит интеграция мировой науки, формирование единого научного пространства мировой глобальной науки (Журавлев и др., 2018). Вопрос о месте российской психологии в мировой науке и неразрывно с ним связанный вопрос о путях и желательной мере интеграции в иноязычный мейнстрим сегодня мало кого оставляют равнодушными, тем более что формальные оценки результатов деятельности отдельных российских ученых и коллективов все в большей степени «привязываются» к наличию или отсутствию публикаций в иностранных журналах и ссылок западных ученых на труды россиян. Адекватность такого рода критериев, как и в целом необходимость жесткой ориентации на иностранный мейнстрим, закономерно вызывают сомнения у российских психологов и требуют анализа, который представлен в ряде публикаций (Журавлев и др., 2016; Журавлев, Нестик, 2016; Мироненко, 2015, 2017б; Национальная гуманитарная наука., 2010; Сироткина, Смит, 2008; Юревич, 2009, 2010а, б, в; Юревич, Цапенко 2010; Ясницкий 2011; Mironenko, 2014; и др.).
Однако вопрос о месте российской психологии в мировой науке не сводится к формальным показателям качества работы ученых. Сегодня он является ключевым для профессионального самоопределения российского психолога, с начала своей профессиональной подготовки активно ассимилирующего продукцию зарубежной иноязычной науки и в то же время в подавляющем большинстве говорящего и пишущего только по-русски. Позиции российских ученых в этом отношении весьма различны. А. В. Юревич отмечает, что в настоящее время среди российских психологов имеют место как «глобалистические», интеграционные, так и «контрглобалистические», изоляционистские, тенденции: «Прямолинейный западноцентризм, предписывающий российской науке интегрироваться в западную путем стирания национальных особенностей российской науки дополнился столь же прямолинейным игнорированием необходимости примыкать к мировому мейнстриму» (Юревич, 2010В, с. 55). Более того, в настоящее время «контрглобалистические» тенденции в российской психологической науке усиливаются: «Патриотическая волна последних лет, как водится у нас, принесшая антизападнические настроения, породила новые установки в отношении интеграции отечественной науки в мировой мейнстрим. Наиболее радикальные из таких установок состоят, например, в том, что нам нет нужды стремиться к интеграции в западную науку, напротив, ей надлежит проявлять большее внимание к российской науке; <…> не нам следует учить иностранные языки, чтобы публиковаться в международных журналах, а зарубежным ученым надлежит изучать русский, чтобы читать российские научные журналы и т. п.» (там же).
Трудно не согласиться с выводом А. В. Юревича: «Очевидна неадекватность обоих видов прямолинейности, напоминающих два крайних положения маятника, и, соответственно, необходимость как сохранения наиболее плодотворных национальных особенностей российской науки, так и ее интеграции в мировой мейнстрим,
т. е. целесообразность соблюдения. принципа
Однако каким должен быть этот оптимум, что следует учитывать при попытках его определить, остается предметом дискуссии. По этому вопросу я и хочу поделиться своими соображениями.
Нужна ли российской психологии интеграция в иноязычную мировую науку? Зачем и кому это нужно (или не нужно) в разнородном российском профессиональном сообществе? Какие корни питают «глобалистические» и «контрглобалистические» тенденции и какие опасности и перспективы развития стоят за ними?
В ситуации имеющего место разнообразия «интеллектуальных пространств» российского профессионального сообщества ответ на вопрос об «оптимуме интеграции», об оптимальном сочетании национально специфического и интернационального в российской психологии не может быть однозначным или тем более формальным. В поисках «оптимума интеграции» представляется необходимым учитывать особенности теоретико-методологических ориентаций сообществ ученых, в большей или меньшей степени на мейнстрим ориентированных, так как мотивы, проблемы и сопутствующие факторы в зависимости от этих ориентаций оказываются существенно различными.
Само понятие «российская психология» сегодня можно трактовать по-разному. Под «российской психологией» можно понимать научное психологическое знание, порожденное и развитое в России, можно – профессиональное сообщество в современной России. Применительно к российской психологии как научному знанию вопрос о ее месте в мировой науке – это, во-первых, вопрос о том влиянии, которое оказали на ход развития мировой науки интегрированные в ее контекст российские теории, а во-вторых, вопрос о причинах и следствиях того, что другие оригинальные российские теории недостаточно интегрированы в интернациональный контекст, недостаточно известны вне России. Если под российской психологией понимать профессиональное сообщество, сложившееся в современной России, вопросы оказываются другими.
Большая часть современного российского психологического сообщества к парадигме, сложившейся в советской психологии, прямого отношения уже не имеет по причинам, описанным в главе о постсоветском периоде. Профессиональное сообщество в 1990-е годы за короткий период выросло в численности в тысячи раз. Такой бурный количественный рост сопровождался сменой ориентации от сложных фундаментальных теоретических построений отечественной науки к западным теориям, в доступной форме представленным в переводных учебниках и обращенным к запросам востребованной обществом психологической практики.
Какая часть современного профессионального сообщества владеет теорией и методологией советской парадигмы? Очень небольшая. Фактически, овладеть
Как классифицировать остальные психологические течения?
С крушением парадигмы на фоне сочетания процессов слияния с мировой наукой и разрушения единства отечественного профессионального сообщества российская психология впала в кризис, распалась и развалилась. В 1914 г. Н. Н. Ланге так описывал сходную ситуацию: «Крайнее разнообразие течений, отсутствие общепризнанной системы науки, огромные принципиальные различия между отдельными психологическими школами. Ныне общей, т. е. общепризнанной системы, в нашей науке не существует. Психолог наших дней подобен Приаму, сидящему на развалинах Трои» (Ланге, 1914, с. 42).
В отличие от известного кризиса мировой науки конца XIX – начала ХХ в. после перестройки в России оригинальные новые, яркие направления немногочисленны. Доминировала, особенно в 1990-е годы, ориентация на те или иные теории в зарубежной науке. Мы здесь назовем их последователей «западниками» и выделим в отдельную группу.
Из новых оригинальных, российских по своим корням направлений, развившихся в постперестроечный период, назовем христианскую православную, или религиозно-философскую, психологию, которая мощно развивается сейчас, продолжая традицию исследований, существовавшую в России в досоветский период.
Таким образом, определяются три группы ученых, три «интеллектуальных пространства»:
– Последователи субъектно-деятельностного подхода,
– Последователи национально специфических теорий («славянофилы»),
– Последователи зарубежных школ («западники»).
Заметим, что структура, которая у нас получилась, в большой степени напоминает структуру направлений развития психологии в России в досоветский период, как ее описывает В. А. Кольцова (Кольцова, 2002; Психологическая наука., 1997):
– Естественно-научное направление («экспериментальная» психология), на основе которого в дальнейшем развивалась психология в советский период.
– Эмпирическая психология, для которой характерна ориентация в большей мере не на национальную традицию, а на современные ученым данного направления европейские концепции и методы исследования психического.
– Религиозно-философская психология, основанная на идеях и положениях русской богословской и религиозно-философской мысли.
Рассмотрим вопрос об интересах, идеалах и проблемах интеграции в мировую науку, имея в виду наше разделение на «интеллектуальные пространства» российского профессионального сообщества.
«Западники». Именно эта группа составила основную массу лавинообразного приращения психологического сообщества в 1990-е, что не в малой степени объясняется мощным выбросом переводных зарубежных учебников на рынок психологического образования, который бурно разрастался в тот период. На первый взгляд, здесь естественным образом заложены глобалистические тенденции. Однако нарастание контрглобалистических тенденций в современной России отчасти имеет в своей основе разочарование многих из этих людей, которое постигло их при попытке выхода на Запад. Их исследования на Западе не вызывают интереса, журналы их не печатают. И дело не в том, что Западу не интересна жизнь в России, а в том, что по большей части уровень статей не соответствует требованиям журналов. Это не удивительно, так как существенная часть этой группы ученых изучала иностранные теории по переводным учебникам и пересказам, современных западных журналов не читает и потому не может соответствовать сложившемуся там дискурсу и требуемому научному уровню. Можно согласиться с А. В. Юревичем, что «скрытая» от Запада советская психология была Западу более интересна, чем современная, «широко открывшаяся ему» (Юревич, 2010в), однако причина интереса или его отсутствия не в скрытости-открытости, а в том,
Многие из тех, кто в 1990-е годы ориентировался на западные школы, сегодня ищут новые идеалы. Однако примеров успешной интеграции среди «западников» достаточно много, и, если говорить о публикациях в иностранных журналах как о показателе качества работы ученого, в отношении данной части нашего сообщества этот показатель представляется адекватным.
Растущей численностью отличается другая часть профессионального сообщества, которую мы обозначили здесь как «Славянофилы». Христианская православная, или религиозно-философская, психология, ряды сторонников которой сегодня ширятся, развивает традиции, заложенные в российской психологии досоветского периода. Это совершенно оригинальное направление в мировой науке, тесно связанное с российской культурой, ориентированное в своей практике на обширный российский рынок, а в своей теории основывающееся преимущественно на русскоязычных источниках и апеллирующее к российской ментальности. Глобалистических тенденций среди представителей этого направления не наблюдается. Контрглобалистические – сильные.
Применительно к данному направлению публикации в иностранных журналах, конечно же, адекватным показателем качества не являются, и стоит ли ставить сейчас задачу «прорыва» на западный рынок – далеко не очевидно. В то же время в перспективе кажется вполне возможной востребованность этого направления в мейнстриме. Известно, что те представители российской религиозно-философской мысли, которые были высланы из страны в 1922 г., оказали существенное влияние на развитие мировой науки, в частности, на развитие экзистенциализма.
Может показаться парадоксальным, но, фокусируясь на российской культурной идентичности в ее уникальности, это направление созвучно идеям, положившим начало движению к глобальной психологии в мировой науке (Журавлев и др., 2018), отвечает установке на исследование личности в культурном контексте с применением адекватного культурному контексту теоретико-методологического аппарата. Его интеграция в глобальный контекст представляется органичной, так как в сети глобальной психологии российская наука может и должна сохранить свою особость, специфичность.
Представляется, что потенциал включения в мировую науку российской психологии велик еще и потому, что именно здесь имеется существенный задел в разработке антропологической проблемы, актуальнейшей на современном этапе развития психологии (см.: Субъектный подход, 2009; Личность и бытие, 2008; Психологические исследования, 2007, 2016). Теоретическая модель человека, имплицитно и эксплицитно заложенная в основании российской традиции, едва ли не единственная в научной психологии, куда вписывается та
Чем определяются глобалистические и контрглобалистические тенденции применительно в группе последователей субъектно-деятельностного подхода?
Рассмотрим доводы «за» интеграцию. Во-первых, именно исследования в русле субъектно-деятельностного подхода в максимальной степени соответствуют представлениям зарубежных коллег о российской психологии, их ожиданиям. Общепризнанно, что для Запада российская психология – это, прежде всего, труды таких ее корифеев, как Л. С. Выготский и А. Р. Лурия.
В литературе отмечается, что с годами интерес зарубежных психологов к работам Выготского только возрастает, это проявляется в росте индекса цитирования его работ. По данному показателю он в последние годы опередил многих классиков зарубежной психологии (Юревич, 2010в: Karpov, 2005). Интерес к истокам данного направления, которые на Западе известны, в первую очередь, к работам Выготского, позволяет рассчитывать и на интерес к работам его последователей.
Таким образом, во-первых, ученых, работающих в русле субъектно-деятельностного подхода, на Западе готовы услышать. Во-вторых, им есть что сказать. У российских психологов есть все основания для полноценного участия в диалоге с Западом. Классические теории, известные на Западе, прежде всего, теория Выготского, развивались и на родной почве, и развитие это было иным, нежели на Западе; российские психологи продвинулись здесь значительно дальше, чем зарубежные коллеги. Так, теория Выготского, признанная зарубежными коллегами, воспринимается ими в основном лишь в части описанного им механизма овладения культурой, но не в части понимания подлинно решающей роли культуры в формировании личности, революционного пафоса этой теории: «Культурно-историческую концепцию Выготского мог создать только человек, живший в эпоху революционных перемен, атеист, свято веривший в возможность „формирования нового человека” в рамках марксистской психологии, т. е. исповедовавший иудейско-христианскую идею мессианства в ее новой сайентистской форме» (Петренко, 2002, с. 116).
Помимо диалога в области известных западному читателю теорий представляет интерес и возможность обсуждения ряда теорий, сложившихся в русле субъектно-деятельностного подхода, которые в России справедливо считают классическими и которые остаются на Западе практически неизвестными. Прежде всего, это школа Б. Г. Ананьева, содержание исследований которой относится к областям, остро актуальным сегодня на Западе: Life-Span Human Development, Personality Impact on Psychophysiological functions и др. (Журавлев, Кольцова, 2008; Мироненко, 2015).
Таким образом, интеграция с мейнстримом данного направления в современной российской науке, как представляется, мейнстримом максимально востребована, мейнстрим обогатила бы.
Как неоднократно было отмечено в литературе (Castro, Lafuente, 2007; Marsella, 2012; Moghaddam, 1987; Rose, 2008), мейнстрим современной мировой психологической науки развивался на базе исследований человека, принадлежащего к современной западной культуре ХХ в., воспитанного в ней. Его психологическим характеристикам присваивался статус универсальных, общечеловеческих. В силу сложившегося стереотипа рассматривать представителя западной культуры в качестве человека вообще, в западном мейнстриме доминирует тенденция к размыванию границ между социальным и биологическим в человеке. Культура при этом рассматривается как своего рода надстройка над биологией, а единство биологического и социального в человеческой психике – как раз и навсегда сложившееся, непротиворечивое и постоянное.
Доминирующий в современном мейнстриме метафизический подход к проблеме биологического и социального в человека не соответствует реальности современного изменяющегося мультикуль-турального мира. Необходимость преодоления старых стереотипов сегодня становится очевидной (Журавлев, Ушаков, Юревич 2017; Ушаков, Журавлев, 2015). Мировое развитие в ХХ и XXI вв. уже показало, что попытки навязывания всему миру единых культурных стандартов, в первую очередь стандартов морально-нравственных оценок, идеи глобализации как всеобщего распространения единого типа культуры, не жизнеспособны. Следует искать иные пути сосуществования и взаимодействия культур, которые обеспечили бы сохранение и развитие каждой из них, а также возможность интеграции в контексте человеческой цивилизации.
Для того чтобы субъектно-деятельностный подход мог развиваться дальше, он должен быть интегрирован в единое пространство глобальной науки, только так может развиваться российская психология. В самой России сегодня нет необходимых ресурсов, нет соответствующего социального заказа на фундаментальные теоретические разработки такого уровня и такой направленности, нет соответствующих людских ресурсов. Возможно, специалисты, закончившие университеты до перестройки, – последнее поколение, которое способно понимать эти тексты, владеть этим языком, этим понятийным аппаратом. Следующие поколения обучаются иначе. Много ли желающих постигать субъектно-деятельностный подход в современной России? Не думаю, что даже в лучших университетах, сохранивших преподавательский состав, владеющий теорией и методологией субъектно-деятельностного подхода, лучшие студенты стоят в очереди, чтобы заниматься этой проблематикой. Это направление было актуально в другой стране, с другой культурой и другой ментальностью, в других университетах.
Если мы не обеспечим вхождение разработок субъектно-деятельностного подхода в мейнстрим, тех концепций, которые пока не вошли туда, их, скорее всего, ждет судьба артефактов умершей цивилизации. На наш взгляд, интеграция – это вопрос профессиональной состоятельности последователей субъектно-деятельностного подхода и их долга перед учителями.
Россия вкладывает в мировую научную казну 1,7 %, что составляет 1,13 % ВВП страны (Unesco…, 2015). Самая большая доля валовых внутренних расходов на научные исследования и разработки принадлежит США – 28 %, за ними следует Китай с 20-процентной долей, далее – ЕС (19 %) и Япония (10 %). Население остальных стран мира составляет 67 % мировой популяции, но вклад этих стран в мировую науку – всего 23 %. Но как-то ведь российская наука все же развивается.
Поделиться книгой: