Биосоциальная проблема и становление глобальной психологии

Социальный конструктивизм можно рассматривать как результат изменений, произошедших в мире в конце ХХ в., глобализации мира и динамической перестройки существующих в мире социальных систем, которые обнажили относительность идеологий и связь социальных наук с идеологией общества. В центре внимания социальных конструктивистов – относительность и социальная заданность представлений людей о мире и о самих себе. В текстах социальных конструктивистов постоянно повторяется словосочетание «психология и социальная психология». Так, в учебнике В. Бурр «Введение в социальный конструктивизм» (Burr, 1995) оно встречается едва ли не на каждой второй странице. Восприятие психологии и социальной психологии как дисциплин одного уровня нетрадиционно, более привычным является представление о социальной психологии как о части психологической науки. Придание социальной психологии статуса самостоятельной науки и, соответственно, ее отделение от психологической науки свидетельствует о «самоосознании» направления как независимой отрасли знания.

Социальный конструктивизм представляет собой достаточно разнородное течение. Тех авторов, которые принадлежат к нему, объединяют следующие взаимосвязанные положения (там же):

– Подвергается сомнению достоверность представлений о мире и о себе самих, которые мы черпаем из непосредственного опыта. В этом смысле социальный конструктивизм противостоит позитивизму и эмпиризму традиционной науки, какой она сложилась начиная с эпохи Просвещения, с ее верой в истинность опыта субъективных наблюдений объективного мира. Социальные конструктивисты полагают, что те категории, в которых мы воспринимаем и оцениваем действительность, не всегда присущи самой воспринимаемой реальности, но чаще приписываются ей социально сложившимися нормами суждения. Так, разделение музыки на классическую и популярную имеет в своей основе не различие физической природы звуков музыкальных инструментов, а стереотипы восприятия, сложившиеся в человеческой культуре. Образ мира, таким образом, рассматривается не столько как отражение реальности, сколько как проявление системы условных категорий, которыми оперирует культура.

– Подчеркивается историко-культурная природа наших знаний и представлений о мире. Категории и понятия, формирующие образ мира, существенно различны у людей, принадлежащих к различным культурам. Любое знание, научное знание в том числе, относительно, привязано к определенной культуре, и ни одна система представлений не может считаться более истинной, чем другая. Заметим, что это положение кажется бесспорным в отношении взглядов, развиваемых различными психологическими школами. Модели и теории привязаны к базовой системе понятий, принятых школой, на язык другой школы непосредственно непереводимы. Представления о личности, развиваемые, например, психоанализом и диспозициональным направлением, не альтернативны, одно не может считаться более правильным, чем другое. В отношении представлений людей о реальной жизни данное положение не бесспорно.

– Система понятий и представлений, формирующая наш образ мира, порождается не во взаимодействии субъекта с материальным миром, с вещественной средой обитания субъекта, но в контексте социальных взаимодействий людей, социальна по своей природе.

– Представления и знания о мире неразрывно связаны с определенными формами поведения, иными словами, представление об объекте определяет способ обращения с этим объектом. Какие-то действия разрешаются, какие-то запрещаются. Так, если в обществе закреплено представление о недопустимости двоеженства, человек, нарушающий этот запрет, может быть подвергнут общественным санкциям, вплоть до заключения в тюрьму. Если двоеженство считается нормальным явлением, никаких санкций не будет.

Очевидно, что социальный конструктивизм существенно отличается от традиционных психологических теорий. Можно отметить его следующие основные отличия (Burr, 1995).

Наиболее радикальная из отличительных особенностей социального конструктивизма – отрицание наличия собственных свойств (сущностей) у социальных объектов. Поскольку социум, его структура, люди, входящие в него, социальные отношения порождаются динамическими социальными процессами, социальные конструктивисты полагают, что у объектов и субъектов социальных отношений не может быть собственных свойств, присущих им изначально и существующих безотносительно к социальному контексту бытия. В разных социальных контекстах каждый из нас ведет себя существенно по-разному, проявляет разные личностные свойства. В одной компании мы играем роль лидера, проявляем решительность, активность, агрессивность, в другой – склонны соглашаться с мнением товарищей, податливы и дружелюбны. Иными словами, нельзя считать кого бы то ни было честным, умным, общительным вообще, мы можем лишь констатировать, что данная личность проявляет названные свойства в актуальных социальных контекстах. Нет оснований полагать, что при изменении контекста свойства будут по-прежнему проявляться.

Следует подчеркнуть радикальный характер данного тезиса. Речь идет не о том, что социальный контекст влияет на проявление свойств личности, а об отсутствии свойств личности вне контекста вообще. «Свойства» личности и любого социального объекта не являются чем-то реально существующим. Они приписываются субъекту в контексте динамических социальных взаимодействий в соответствии с существующей в социуме системой норм. Личность изменчива, множественна, лишена целостности и постоянства. Очевидно, что представление о личности и ее природе, развиваемое социальным конструктивизмом, предполагает существенное сужение круга эмпирических проявлений и свойств субъекта, которые атрибутируются личности. К личности относятся только свойства, невещественные по своей природе, проявляющиеся не непосредственно, а через посредство социальных взаимодействий. Так, все свойства, называемые в отечественной традиции индивидными: пол, возраст, телосложение, цвет глаз и пр., – личностными не считаются. Не считаются личностными и такие свойства, как профессия, официальный статус и другие подобные характеристики, фиксированные в социальной структуре общества. Относятся к личностным лишь такие свойства, как авторитарность, общительность, решительность, склонность сопереживать и подобные перечисленным, которые не имеют фиксированной объективной привязки к действительности и оцениваются лишь субъективно. Такие свойства противопоставляются другим свойствам субъекта. Так, можно утверждать, что у человека голубые глаза и что он врач по профессии. Эти утверждения легко однозначно проверить эмпирически, взглянув в его лицо и диплом. Личностными эти свойства не считаются. Личностные свойства, как все психическое, непосредственно не наблюдаемы, субъективны по своей природе.

Не отрицая субъективной природы психических свойств, традиционная психология считает их производными от тех или иных объективных свойств субъекта, индивидных и/или социальных, и рассматривает под соответствующим углом зрения. Так, в концепции индивидуальности Б. Г. Ананьева формирование психических свойств личности рассматривается как результат взаимодействия двух рядов развития: биологического развития индивида (онтогенеза) и социального развития субъекта социальных отношений, воплощенных в статусно-ролевой структуре (жизненного пути личности). В своих попытках объяснить социально-психологические феномены традиционная психология и социология обращаются обычно либо к анализу имманентной личности человека, либо к анализу структуры социальных институтов общества. Особенности личности и структура общества при этом понимаются как первичные, порождающие по отношению к динамике процессов взаимодействия людей в обществе. Например, говорят, что брак распался, потому что оба супруга имели властный и несговорчивый характер. Политические события объясняют несовершенством существующих социальных институтов.

Конечно, законы, выявляемые психологической наукой, носят вероятностный характер. Ни одно из направлений не утверждает однозначности связи биологических и психических свойств человека, его социальных и психических свойств. Однако традиционные направления, признавая сложный, системный характер названных зависимостей, все же считают объективные (биологические и социальные) свойства человека порождающими по отношению к субъективным его свойствам – психическим, в том числе психическим свойствам личности. Социальный конструктивизм рассматривает в качестве важнейшего момента для понимания природы личностных свойств как раз отсутствие однозначности их связи с объективными фиксированными характеристиками (биологическими и социальными). Изменчивость и противоречивое разнообразие свойств личности человека, проявляемых им в различных ситуациях, становятся основным предметом исследования, описания и объяснения.

Личность рассматривается как условный конструкт, порождаемый ситуацией. Это положение социального конструктивизма резко противоречит традиционному взгляду, в основе которого лежит представление о том, что, во-первых, личность является чем-то стабильным и целостным, не ситуативна, а во-вторых, между людьми существуют устойчивые индивидуальные различия в свойствах личности. Так, классический психоанализ, неофрейдизм, гуманистическая психология исходят из реальности существования личности, ее определенной структуры, которая закономерно проявляет себя в системе свойств и может быть подвергнута коррекции в результате соответствующей работы психолога и психотерапевта. Диспозициональное направление также исходит из того, что черты личности – реальность, стоящая за поведением, которую можно выявить с помощью соответствующего психологического инструментария. Бихевиоризм кажется направлением, в рамках которого уместна мысль о бесконечной изменчивости поведения в зависимости от среды, однако поведение здесь рассматривается как проявление свойств реального субъекта, который стремится к удовлетворению своих потребностей во взаимодействии со средой обитания. Формирование заданных свойств субъекта, его механизмов поведения – цель бихевиоральной терапии. И, конечно, подлинные антиподы данного подхода – «биологизаторские» теории, описанные выше, – социобиология, эволюционная психология и им подобные, согласно которым свойства личности не только провозглашаются природными, им приписывается вещественная основа в виде генов и даже новых носителей, мемов. Представление о мемах появилось как некая мечта о конечной победе над относительностью человеческих представлений о мире. Ведь мем имеет сущностную природу, он не ситуативен, безотносителен. Мемы могут перемещаться от одних людей к другим, не изменяя своего содержания.

Цель любой традиционной науки – открытие истины. Социальные науки испокон веков пытались обнаружить истину о человеке, о людях, об обществе. Социальный конструктивизм предлагает в качестве цели науки нечто радикально новое. Истины вообще не может быть, так как любое знание порождено определенной культурой, существует только в рамках этой культуры. Каждая культура порождает свою систему понятий и представлений о мире, знаний о нем, в которой фиксирована практика социальных взаимодействий. Понимание множественности систем понятий и представлений делает невозможным поиск истины вообще. Любое знание имеет отношение к реальности только через посредство той культуры, в контексте которой оно порождено. Знание в области социальных наук прежде всего отражает социальный заказ общества. Объективные факты и закономерности, составляющие основу любой социальной науки – не более чем воплощение норм и принципов социального взаимодействия, существующих в обществе. Нет знаний вообще, как нет собственных свойств личности вне социального контекста.

Важнейшим предметом исследования для социального конструктивизма становится анализ и сопоставление различных психологических и социологических теорий не с точки зрения их соответствия некой абстрактной истине, но с точки зрения закономерности их возникновения в определенных культурно-исторических условиях. Поскольку любая теория полагается отражением практики социальных взаимодействий в обществе, этот анализ должен помочь вскрыть связь между образом жизни людей и образом их мысли.

Система представлений о мире, существующая в любой культуре, фиксирована в языке. Овладевая речью, мы наследуем и соответствующую систему понятий. Речь, язык, таким образом, должны рассматриваться как предпосылки мышления, как его база. Большинство традиционных теорий рассматривают речь как средство мышления, которым мыслящий субъект овладевает по мере своего становления и которое становится механизмом мышления на его новом уровне. При этом первичным оказывается субъект, наделенный определенными потребностями, вступающий во взаимодействие с окружающей средой с целью их удовлетворения, а речь рассматривается как порождение субъекта. Первичным является смысл объекта, т. е. значение объекта для удовлетворения потребностей субъекта, а слово как фиксированное в языке общее для членов социума значение объекта рассматривается как вторичное, по существу, явление. Социальный конструктивизм переворачивает причинно-следственные связи в этой цепочке. Поскольку значение реальности взаимодействия с объектом как главного источника представлений о действительности отрицается, первичным оказывается значение объекта, фиксированное в культуре и отраженное в языке. Система значений коренится в языке, усваивается с речью. Понятийная система, с помощью которой аморфный опыт личных переживаний структурируется, обретает форму четких представлений и идей, является по своему происхождению языковой, теоретически может быть различной в разных языках. Мышление рассматривается как порождаемое речью, языком.

В контексте биологизаторских направлений человеческий язык сегодня рассматривается как явление безусловно родственное «языку» животных и производное от него. Разница между человеческой речью и сигналами общения животных считается в рамках этих направлений скорее количественной, чем качественной, т. е. человеческий язык, конечно, сложнее, обслуживает более сложную систему функций, но по сути принципиальной разницы нет. Основой языка при таком подходе считается возможность символического обозначения предмета, замещения предмета его символом-понятием. Речь рассматривается как оперирование системой таких символов-понятий. То, что у человека в отличие от животных существует множество языков, понятийные системы которых не вполне совпадают, биологизаторские направления не считают существенным.

Для социального конструктивизма главное в человеческом языке – именно его вариативность. В отличие от «языка» животных, понятного всем представителям вида и общего для всех, человеческий язык складывается в обществе, не наследуется биологически, существует как элемент культуры, в ее контексте. Существуют разные языки с разными понятийными системами. В данном смысле язык понимается как исключительно человеческое явление, социальное по своему происхождению. Язык постоянно изменяется, он представляет собой очень динамичную систему, которая отражает актуальные особенности жизни социума.

В процессе обсуждения объекту могут быть приписаны различные языковые понятия в зависимости от ситуации его восприятия субъектом. Традиционные теории рассматривают речь как инструмент для выражения мыслей и эмоций. Социальный конструктивизм видит в речи механизм активного формирования образа мира. Обсуждая происходящие события, обмениваясь мнениями, люди создают тот мир, в котором они живут, конструируют общий образ мира, используя систему речевых понятий. Иными словами, речевой процесс: диалог, монолог, письменную речь – следует рассматривать как деятельность по конструированию образа реальности, образа мира в целом, образов отдельных объектов и событий, наконец, личностей людей, участвующих в процессе обсуждаемых событий и обсуждающих текущие события. В процессе обсуждения, создания текста происходит приписывание объектам и явлениям определенных понятий, смыслов, значений. Социальные конструктивисты полагают, что подлинные объяснения причин психических явлений следует искать, анализируя рутинную практику социальных взаимодействий между людьми, существующую в обществе, отраженную и воплощенную в языке. В центре внимания при таком подходе оказываются описания не гипотетических статических структур, определяющих течение событий, а сам ход событий, процессы, происходящие между людьми, прежде всего речевые. Любое знание, в том числе научное, рассматривается не как нечто, чем человек владеет или овладевает в процессе обучения, не как результат процесса, а как сам процесс совместной деятельности, процесс структурирования аморфного опыта с помощью системы речевых понятий. Создание альтернативных языковых описаний людей и событий рассматривается как способ изменения, конструирования образа мира и личности человека.

Одно из центральных понятий социального конструктивизма – дискурс (discourse). Дискурс означает набор смыслов, образов, мнений, создающий определенную версию событий. Например, охота может быть представлена в дискурсе благородного традиционного мужского спорта как естественный способ регуляции численности популяций животных. Соответствующим этому социальному дискурсу действием будет, например, реклама охотничьего снаряжения. В то же время по отношению к охоте возможен и совершенно другой дискурс – убийство беззащитных животных – с присущими ему вариантами социальных действий. В понятии дискурса фиксировано единство социально условного знания о предмете и принятого способа поведения в отношении предмета (там же). В основе личности в социальном конструктивизме оказывается набор дискурсов, заключающих в себе знания о мире, отношения к явлениям действительности, самосознание и типичные способы поведения.

Основной метод социального конструктивизма – анализ дискурсов. Метод заключается в том, что исследователь субъективно (алгоритмов и жестких методов не существует) выявляет в анализируемом тексте те или иные дискурсы. Приведем пример из книги В. Бурр «Введение в социальный конструктивизм» (Burr, 1995). Предметом анализа будет следующий диалог супружеской пары в машине (женщина за рулем):

Он: Можешь ехать сразу за голубым автобусом, пристройся за ним, место свободно. Ну вот, нас обошли.

Она: Если ты не будешь говорить мне под руку, я прекрасно справлюсь. Он: Я всего лишь хотел тебе помочь, ты напрасно сердишься.

Она: Я не хуже тебя вожу машину. Если бы за рулем был мужчина, ты не стал бы давать ему руководящих указаний.

Он: Т ы всегда жалуешься, что я не помогаю тебе ни в чем. Когда я пытаюсь помочь, ты снова недовольна.

Она: Ты просто хочешь показать свое мужское превосходство. Мужчине ты не посмел бы так советовать.

Он: Ты опять хочешь устроить скандал, вот зачем ты выдумываешь эту чушь. Делай что хочешь, я не буду больше вмешиваться, если тебе не нужна моя помощь.

Каждый из супругов предлагает свою версию происходящих событий, свой дискурс. С точки зрения женщины имеет место ситуация проявления мужского шовинизма. Мужчина унижает человеческое достоинство женщины, безосновательно полагая, что та является низшим существом и не способна хорошо выполнять серьезную мужскую работу (вести машину). В контексте этого дискурса муж выступает как грубый тиран и оскорбитель, жена – как жертва издевательства.

В изложении мужа ситуация выглядит следующим образом. Он – добрый, покладистый человек. Стремится быть полезным по мере возможности. Жена – вздорная, агрессивная женщина, которая во всем ищет повода для ссоры.

Легко определить, насколько различными представляются личности участников диалога в контексте двух дискурсов. Принятие того или иного дискурса определяет возможные варианты поведения и суждения о личностях участников, в том числе о собственной личности.

Анализируя сексуальные отношения мужчин и женщин в современном западном обществе, Холлвэй выделяет несколько ведущих дискурсов, из которых для примера можно рассмотреть два (Hollway, 1984).

Первый можно назвать «мужская потребность в сексе». В основе этого дискурса положение о том, что стремление мужчин к сексу проявляется во всякой подходящей ситуации и имеет биологическую природу, это драйв, направленный к распространению своих генов. Женщина в контексте этого дискурса предстает как объект мужского вожделения, жертва этого вожделения или хитрая соблазнительница, которая улавливает мужчин в свои сети и эксплуатирует так или иначе. Этот дискурс очень распространен, именно он лежит в основе сюжетов так называемых мужских журналов, романов, фильмов. Часто этот дискурс используется в судебной практике адвокатами, которые актуализацией этого дискурса вызывают сочувствие к мужчинам, обвиняемым в сексуальных преступлениях.

Другой популярный в современном западном обществе дискурс можно назвать «жена и мать». В контексте этого дискурса центральное место занимает стремление женщины к материнству, ее желание иметь семью, мужа и детей, заботиться о них. Сексуальность женщины в контексте этого дискурса проявляется как любовь к семье, к детям и к отцу своих детей. Мужчина в контексте этого дискурса предстает как отец семейства, способный или неспособный заботиться о своей семье и содержать ее, воспитывать детей и оказывать им поддержку в жизни.

Высказывается интересная точка зрения, что современный мужчина удерживает в своей Я-концепции оба дискурса путем разделения женщин на «хороших», на которых женятся, и «плохих», которых страстно любят.

Представляется, что описанные дискурсы отношений между полами не вполне соответствуют нашей культуре. Насколько мне известно, подобный анализ в нашей стране не проводился, но определенные отличия кажутся несомненными. Можно сослаться на сопоставительное исследование американских и отечественных анекдотов о семейной жизни (Дружинин, 1999), выявившее существенные различия в описаниях семейных отношений и ролей и непосредственно позволяющее перекинуть мостик к использованию понятия «дискурс».

Отмечено (Дружинин, 1999), что выявленная модель отношений в русской семье разительно отличается от модели отношений в американской семье, прежде всего, отсутствием сексуально-эротических моментов. Если верить анекдотам, в русской семье доминирует жена, а муж занимает подчиненную позицию и конкурирует за ее внимание с другими мужчинами. К измене жены муж либо равнодушен, либо направляет агрессию не на жену, а на соперника. Муж никогда не мстит жене. Мужья изменяют реже, чем жены. Но если изменяет муж, то жена ругает и бьет его, а не любовницу. Вообще измена не повод для развода, а лишь причина для скандала. Поступки жен в русских анекдотах одобряются, поступки мужей высмеиваются. Мужчины в анекдотах безответственны, занимаются пьянством, просмотром телепередач, рыбалкой и т. п.

Американский мужчина в анекдотах доминантен. Его основное занятие – не пьянство и не хобби, а работа, бизнес, он несет ответственность за семью. Если муж узнает о неверности жены, он приходит в ярость, ругает и бьет ее, а не конкурента-любовника. Муж и жена часто грозят друг другу разводом в случае измены. Муж внимателен к жене, помнит о ее дне рожденья, может сделать ценный подарок. Жена «достает» мужа своей сексуальностью. Она сексуально не удовлетворена мужем и активно идет на контакт с другими мужчинами.

Приводимые данные позволяют сомневаться в том радикальном различии и даже несовместимости дискурсов секса и семьи в западной культуре, о котором говорят социальные конструктивисты.

В цитируемом исследовании на материале анекдотов делается вывод о существенном отличии структуры американской и российской семьи. В терминологии социального конструктивизма, несомненно, можно предполагать существенную разницу дискурсов, в контексте которых воспринимается и описывается семейная жизнь и отношения полов в США и России.

В социальном конструктивизме личность предстает, с одной стороны, как порождение дискурсов, с другой – как их активный творец, конструирующий свое социальное «Я» и свои взаимоотношения с социальным окружением, используя элементы дискурсов. Например, рассмотрим отрывок из телепередачи британского телевидения о малолетних правонарушителях (Burr, 1995). В передаче участвуют четверо подростков, отбывающих сроки наказания в тюрьме.

Ведущий: Как вы считаете, что думают о вас наши зрители?

1- й подросток: Они считают нас преступниками.

2- й подросток: Хулиганами и дебоширами.

Ведущий: А вы такие на самом деле?

1- й подросток: Нет, но поскольку мы отбываем сроки наказания, все

считают нас такими.

Ведущий: А кто вы на самом деле?

2- й подросток: Мы те, кто совершил ошибку.

3- й подросток: Мы люди.

Подростки пытаются изменить свою невыгодную позицию в актуальном социальном контексте, используя переход из дискурса «малолетние преступники – враги общества» в дискурс «человеку свойственно ошибаться». Да, они совершили дурной поступок. Это ошибка. Человеку свойственно ошибаться, люди несовершенны. Кто не ошибается? Разве Господь не велел прощать?

Актуализацией нового дискурса подростки меняют отношение к себе аудитории и ведущего, обретают новые права и возможности действовать.

Центральная проблема личности в социальном конструктивизме – проблема власти. Под властью понимается право доступа к жизненным благам (деньги, досуг, высокооплачиваемые должности) и способность оказывать влияние на социальное окружение на всех уровнях, от государственного до уровня отношений внутри малой группы. Власть между людьми распределена неравномерно, и ее распределение не является постоянным. Распределение власти в социальном контексте определяется актуальным дискурсом. Перемена дискурса приводит к перераспределению прав и обязанностей людей по отношению к окружению, а также к изменению их самосознания и самооценки.

Поле непосредственного применения анализа дискурсов – судебная практика.

Природное, биологическое начало в человеке не является предметом анализа в социальном конструктивизме, напротив, оно «выносится за скобки» личности, объявляется не имеющим влияния на структуру дискурсов, из которых личность «сконструирована», на функционирование личности. Очевидно, что биосоциальная проблема в социальном конструктивизме состоит в понятии власти. Вся активность личности, ее многообразная деятельность в контексте различных дискурсов вырастает из стремления к жизненным благам, что в традиционном понимании соответствует потребностной сфере человека. Все ли люди стремятся к одним и тем же благам? Влияет ли предпочтение тех или иных благ на структуру личности, подвержено ли оно, в свою очередь, влиянию актуальных дискурсов? Какова роль общей силы и активности потребностной сферы в структуре личности и процессе ее функционирования? Сегодня эти вопросы не стали предметом широкого обсуждения социальных конструктивистов. Однако они неизбежно будут поставлены в процессе развития этого направления, как и множество иных вопросов относительно взаимосвязи природного и социального в человеке.

Глава 6

Психологическая наука в глобальном мире

Об источниках сомнений в прогрессе психологии

В ходе острых современных дискуссий о прогрессе психологической науки особенно спорным и в то же время актуальным для отечественного профессионального сообщества является вопрос об оценке прогресса, достигнутого отечественной наукой, и о перспективах ее прогресса в ближайшем будущем. На фоне имеющего место несимметричного срастания отечественной и зарубежной науки и радикальных изменений, произошедших в российской психологии в постсоветский период, среди российских коллег достаточно широко распространено как весьма критическое отношение к достижениям российской психологии советского периода, так и мнение о неперспективности продолжения теоретико-методологических традиций данного подхода.

Чтобы оценить перспективы прогресса отечественной школы, представляется необходимым задаться вопросами: почему психологическая наука в целом переживает такие болезненные сомнения по поводу наличия или отсутствия прогресса в ее развитии? каковы источники и причины ее «методологических комплексов»? почему прогресс этот вызывает сомнения, несмотря на множество убедительных доказательств и очевидных свидетельств его наличия?

Оценивая состояние и успехи нашей науки, психологи нередко обращаются к сравнению ее с естественными науками как с неким эталоном. Замечательным примером является статья А. В. Юревича «Методологический либерализм в психологии» (Юревич, 2001). «Одна из главных особенностей методологического самосознания психологов, сопровождающая их науку с момента ее официального рождения, состоит в перманентном ощущении кризиса». «В основе кризисного самосознания психологии <…> лежит сравнение с „благополучными^ <…> естественными науками, как правило, имеющее результатом „комплекс“ непохожести на них и прочие методологические „комплексы“» (там же, с. 3, 6). А. В. Юревич последовательно анализирует «методологические комплексы» психологии, корни которых он видит в том, что психологи усматривают различия между психологией и естественными науками, «во-первых, в хаотичном состоянии психологического знания – его неупорядоченности, некумулятивности и т. п., во-вторых, в различии систем объяснения, в-третьих, в дефиците практических возможностей психологии, в-четвертых, в недостатке ее прогностических возможностей» (там же, с. 7), и приходит к выводу: рациональных оснований для того, чтобы констатировать существенные отличия психологии от естественных наук, нет ни по одному из названных параметров. Психология «не имеет сколь-либо принципиальных отличий от естественных наук, и когнитивные основания для вынесения ей тяжелого диагноза – о том, что она находится в глубоком кризисе, – отсутствуют. Основания же для этого – преимущественно психологические: психология, не имея принципиальных методологических отличий от других наук, обладает специфическим и неадекватным самовосприятием» (там же, с. 12). А. В. Юревич рекомендует психологии «рациональную методологическую терапию, в основе которой должна лежать коррекция, во-первых, ее Я-образа, во-вторых, образа естественных наук» (там же, с. 13). А. В. Юревич обращается к образу прошлого и будущего психологии и приходит к выводу, что «общая траектория развития психологической науки – это не бесконечное топтание на месте, а постоянный прогресс» (там же, с. 14).

Итак, психология не уступает естественным наукам, и прогресс в ней не менее очевиден. Однако остаются открытыми вопросы: почему же именно психология переживает такие болезненные сомнения по поводу наличия – отсутствия прогресса в ее развитии? каковы источники и причины ее «методологических комплексов»? почему уязвлено ее «методологическое самосознание»?

Ответы на эти вопросы, мне кажется, лежат не в плоскости сравнения психологии с другими науками, а в контексте проблем более общего порядка, порожденных современностью. Психология является частью науки в целом, наука – часть человеческой культуры, культура, в свою очередь, представляет собой один из аспектов бытия человечества. Сомнения в прогрессе психологии возникают не тогда, когда мы оцениваем прогресс психологии относительно других наук. Эти сомнения являются закономерным проявлением затруднений, возникающих сегодня при попытках дать оценку прогрессу науки в контексте развития человеческой культуры и оценить прогресс современной культуры в контексте жизни человечества.

Здесь обнаруживается ряд острых противоречий, актуальных и болезненных проблем, возникших в результате радикальных изменений, которым подверглась и подвергается на протяжении последних десятилетий жизнь людей. Эти актуальные проблемы современности самым непосредственным образом затрагивают психологию как в части ее предметной области, так и в части практических применений и «методологического самосознания». Это и порождает те самые «методологические комплексы», то самое «перманентное ощущение кризиса», атрибутом которого являются сомнения в прогрессе нашей науки. Они проявляются а) как ощущение сомнительности происходящего в ней «прогресса» и б) в форме сомнений в реальности и перспективах подлинного прогресса психологии.

Сомнительность прогресса

К мысли о сомнительности прогресса психологии приводит дивергенция представлений о ценностях в контексте развития современной культуры. Как писал еще Н. К. Михайловский (1842–1904), наука, которая обращается к анализу человека как личности, к анализу социальных явлений, неизбежно не просто вскрывает причины и необходимость исследуемого процесса, но и оценивает его с точки зрения «желательности», «идеала». Он так пояснял эту мысль: «Коренная и ничем неизгладимая разница между отношениями человека к человеку и к остальной природе состоит прежде всего в том, что в первом случае мы имеем дело не просто с явлениями, а с явлениями, тяготеющими к известной цели, тогда как во втором – цель эта не существует. Различие это до того важно и существенно, что само по себе намекает на необходимость применения различных методов к двум великим областям человеческого ведения» (цит. по: Голосенко, Козловский, 1995, с. 28). И далее: «Мы не можем общественные явления оценивать иначе, как субъективно, т. е. через идеал справедливости». Поэтому в качестве первой из причин, вызывающих сомнения в отношении прогресса психологии, следует назвать то смятение в отношении идеалов и ценностей, свидетелями которому мы являемся в современном мире, осознающем себя в своей мультикультураль-ности, множественности цивилизаций, основанных на различных системах ценностных ориентаций. Сказки об общечеловеческих ценностях уже мало кого убаюкивают, в то же время налицо отсутствие психологической готовности людей адекватно понимать друг друга и взаимодействовать в ситуации множественных и неопределенных ценностных ориентиров. Психологическая наука, как никакая иная, прямо поставлена самой жизнью перед лицом факта отсутствия общечеловеческих ценностей, по отношению к которым можно было бы оценивать прогресс, в том числе прогресс психологии.

Сама психологическая наука, как становится очевидным, весьма разнородна в отношении ценностных ориентаций, как терминальных, так и инструментальных. В концепциях разных школ существенно различаются представления о том, что является основной функцией психики, для чего и почему психика возникла в эволюции (свидетельством чему является, в частности, ведущаяся на страницах отечественных журналов дискуссия о предмете психологии). Различаются представления о сущности и идеале человеческой личности в различных психологических теориях. В процессе интеграции мировой науки обнажаются аксиоматические основания различных теорий, основания по сути своей ценностные, соотнесенные с идеалами культуры, в контексте которой та или иная теория создавалась. Не менее остро стоит проблема дивергенции ценностей в психологической практике. Так, на съезде психологов России в 2003 г. обсуждалась необходимость декларирования целей психологом-консультантом, чтобы клиент мог осознанно осуществить выбор вида предлагаемой психологической помощи. Таким образом, можно отметить, что сама разработка психологией актуальных вопросов дивергенции ценностных ориентаций в современной культуре становится источником болезненных субъективных переживаний в области профессионального самосознания психолога и служит основой соответствующего «методологического комплекса».

Вторым важным источником сомнений в прогрессе психологии являются остро обозначившиеся в современном мире противоречия между культурой и цивилизацией, между прогрессом материальным и духовным.

Все более отчетливо звучит в трудах современных культурологов мысль о том, что современное развитие цивилизации, понимаемой сейчас прежде всего как материальная сторона жизни общества, научно-технический прогресс, уровень жизни общества и потребляемые блага, в определенных случаях и аспектах разрушает культуру, влечет за собой снижение ее уровня. Так, «приобщение к цивилизации» обществ, которые вели достаточно примитивный образ жизни в материальном аспекте, нередко приводит к духовному опустошению и снижению до уровня подлинного варварства духовного облика их членов.

Становится также очевидным, что в сложившемся противостоянии культуры «массовой» и культуры «высокой», элитарной, т. е. подлинной, «цивилизация» перетягивает канат на сторону массовой культуры. Само понятие массовой культуры как чего-то качественно отличного от культуры подлинной порождено цивилизацией. Массовая культура в этом смысле совсем не то, что культура народная, которой цивилизация традиционно противопоставлялась[10]. Можно утверждать, что именно современная цивилизация превратила имеющиеся в каждом обществе неоформившиеся ростки культурных тенденций, в чем-то архаичных, в мощного и опасного монстра, как в фильме С. Спилберга «Парк Юрского периода».

Примером разрушающего влияния научно-технического прогресса на культуру является и имеющая место у существенной части молодого поколения утрата привычки и навыка серьезного чтения как следствие распространения новых информационных технологий. Достаточно большой процент образованных молодых людей испытывают серьезные затруднения в восприятии и понимании традиционной письменной речи с ее усложненными языковыми правилами, оборотами в сфере как научной литературы, особенно гуманитарной, так и художественной. Вопрос преемственности в области культуры, носителем которой традиционно являлась именно письменная речь, становится неочевидным, что вызывает существенную тревогу.

Болезненные проблемы противоречий и столкновения тенденций в развитии цивилизации и культуры в современном обществе, как никакую другую науку, поражают и буквально разрывают на части психологию, область которой лежит на перекрестке естественнонаучного знания (реализуемого в области «цивилизации») и гуманитарного (отнесенного к «культуре»). Это также становится основой соответствующего «методологического комплекса» и порождает сомнения в прогрессе нашей науки.

Обратимся теперь к еще одному, третьему в нашем анализе источнику сомнений в прогрессе психологии, к еще одной актуальной проблеме, занимающей умы современников, – к противоречиям в оценке места и роли культуры в обеспечении будущего человечества и в целом к утрате веры в благотворность развития науки для человечества. Эти противоречия непосредственным образом затрагивают психологию в отношении ее предметного поля и методологического самосознания.

Следует отметить, что в истории философии существует три взгляда на направленность и качество развития общества. Это теории прогресса, регресса и циклического развития. Однако с древности до последнего времени – всегда вера в будущее человечества основывалась на вере во всесилие рационального мышления, перспективы человеческого общества связывались с развитием разума, с развитием науки и культуры. Даже З. Фрейд, убежденный в том, что «человеческий интеллект бессилен в сравнении с человеческими влечениями», надежды на прогресс человечества связывал все же именно с интеллектом, с развитием науки. В одной из поздних своих работ, в книге «Будущее одной иллюзии», он отмечает, что, хотя человеческий интеллект слаб, «есть что-то необычное в этой слабости: голос интеллекта тих, но он не успокаивается, пока не добьется, чтобы его услышали». «В конечном счете, – подытоживает Фрейд, – ничто не может противостоять разуму и опыту. – и делает далее оптимистичное заключение. – Мы верим в то, что наука в труде и исканиях способна узнать многое о реальности мира, благодаря чему мы станем сильнее и сможем устроить свою жизнь» (Фрейд, 1989, с. 140–141).

На протяжении жизни ныне живущего поколения[11] впервые в истории вера в благотворность цивилизации и культуры, общий взгляд на науку как на опору и основу прогресса человечества были поколеблены. На фоне возрастающего влияния науки на жизнь людей возникло и распространилось представление о том, что рациональное познание несет в себе угрозу человечеству. Потенциальная сила воздействия отдельных решений, принимаемых людьми, непосредственно связанными с «рычагами» научно-технического прогресса, на ход событий в масштабах планеты растет вместе с ускорением хода истории. В середине ХХ в. Курт Воннегут в романе «Колыбель для кошки» показал ученого, который совершил открытие, приведшее к гибели мира, буквально не ведая, что творит. Сознание творца «льда-9» вмещало лишь академическую сторону его исследований и детали собственной частной жизни. Это был роман-предостережение, которым писатель хотел привлечь внимание современников к проблеме. К концу ХХ в. переворот в общественном сознании совершился. Человечество достигло понимания того, что наука и технический прогресс не являются абсолютным благом не только для отдельного человека или сообщества, которые могут пострадать так или иначе в процессе приобщения к «цивилизации», но и для человечества в целом. Тема зла, которое несет наука, одна из наиболее популярных сегодня на рынке стереотипов массовой культуры.

Миф о безотносительной полезности науки развеян, и ему на смену уже пришел новый миф – о сверхценности «природных», отчасти утраченных с развитием цивилизации приемов и способов выживания. О том, в какой мере мифологична идеализация «природных» способностей человека к выживанию и насколько человечество своим положением доминирующего вида на Земле действительно обязано науке как особой форме детерминистского, рационального, эмпирически проверяемого познания, можно судить, например, по следующим фактам: «Ускоренный рост численности населения начался примерно 8000 лет назад с развитием земледелия, благодаря которому стала возможной жизнь в городах. В нынешнюю фазу, характеризующуюся колоссальным ростом численности населения и освоением все новых районов человечество вступило лишь в самое последнее время, с развитием индустриализации <…>. Общее число людей в эпоху неолита определяют примерно в 5 млн, а в период появления первых крупных городов – в 20–40 млн. Современному виду Homo sapiens потребовалось около 20 000 лет, чтобы достичь численности 200 млн (во времена Римской империи). В последующие 1500 лет (к 1600 г. н. э.) население земного шара возросло до 500 млн, спустя еще 200 лет – более чем удвоилось (около 1 млрд в 1800 г.). В наши дни на земле проживает около 3 млрд человек» (Харрисон и др., 1979, с. 582). Не стоит забывать и о значительном увеличении продолжительности жизни человека на протяжении жизни последних нескольких поколений.

Авторы изданной Оксфордским университетом в 1977 г. монографии «Биология человека» отмечают: «Человек как биологическое существо добился решающего успеха лишь недавно, лишь в самое последнее время. Люди обычно забывают или недостаточно ясно представляют себе, насколько непрочным было их положение на Земле в первые тысячелетия их существования» (там же, с. 8).

Таким образом, в современном мире вопрос о месте и значении научного познания, культуры в целом в контексте проблемы выживания и адаптации человечества стал не просто дискуссионным – это вопрос веры и суеверия, область функционирования эмоционально насыщенных стереотипов массового сознания. Это вопрос, в отношении которого борьба мнений стала борьбой идеологической. И снова именно психология в наибольшей степени оказалась под ударом происшедшего разлома в общественном сознании. В силу своего статуса, накопления знаний одновременно о природе человека, о человеческом познании, о видах и формах человеческой деятельности и жизнедеятельности психология оказывается единственной наукой, прямо и непосредственно имеющей внутри своего предметного поля проблему потенциального противоречия прогресса человеческой культуры и выживания человечества. Психология поставлена самой жизнью перед этой проблемой, значимость которой и сложность служат фактором колоссального методологического напряжения в нашей науке, которому сопутствуют «методологические комплексы» и сомнения в ее прогрессе.

Четвертый источник сомнений в прогрессе психологии – это противоречия во взаимосвязи прогресса человеческого индивидуума и человеческого общества в современной культуре. Практически неизменным на протяжении веков в истории философии остается представление о прямой связи прогресса общества и блага отдельного индивидуума. Вредное влияние общества на человека трактуется как результат неправильного, требующего исправления общественного строя. Типичным примером является теория К. Маркса, который исходит из взгляда на человека как на существо цельное, «неотчужденное», доброе, рациональное. Для того чтобы изначальные положительные качества человека проявились, ставилась задача преобразовать современное Марксу общество. В будущем коммунистическом обществе, как верил Маркс, человек, преодолевая отчуждение, вернется на новой, более высокой ступени к своему исходному и подлинному состоянию. Отличие этого нового «золотого века» от первобытного общества заключается в том, что здесь «неотчужденность» базируется на безграничном росте производительных сил, всемогуществе человека и невиданном изобилии. Высшая цель общественного развития по Марксу – развитие личности.

В ХХ в. вера в то, что прогресс общества является благом для индивидуума, была поколеблена, а в современный период ее можно считать утраченной. Причиной коренных изменений представлений о взаимосвязи блага индивидуума и общества стало то, что к началу ХХ в. отношения между индивидуумом и обществом приобретают совершенно новый, доселе невиданный характер. Общая тенденция ускорения исторического процесса привела к тому, что смена поколений уже не успевала за радикальными изменениями в культуре. Впервые в своей истории человек оказался перед необходимостью жить в ситуации, когда стремительно и коренным образом меняются принятые в обществе понятия о добре и зле, представления о том, как следует поступать в той или иной ситуации. Приспособиться к опережающим изменениям в культуре становится сверхзадачей, для решения которой индивид должен употребить все силы, часто подорвать душевное здоровье, внутреннюю гармонию.

В ХХ в. в психологической науке закономерно возникают и крепнут сомнения в благотворности общественного прогресса для индивидуального развития человека. К. Г. Юнг еще в первой половине ХХ в. приходит к заключению: прогресс общества покупается ценой своего рода культурных увечий, нарушения природного равновесия различных способностей человека. Общество, по его мнению, добиваясь прогресса, использует человека в его профессиональной деятельности всегда односторонне, лишь определенная группа психических функций при этом оказывается задействованной и развиваемой. К тому же обычно востребованы как раз те функции, которые и от природы более сильны. Юнг полагает, что такое одностороннее развитие нарушает природную сбалансированность личности, порождает дисгармонию и страдания. «Как порабощение массы было открытой раной античного мира, так рабство неполноценных функций является неизлечимой кровавой раной в психическом современного человека» (Юнг, 1995, с. 108).

Вопрос о возможной расплате человеческого индивидуума за прогресс человечества, порождающий неразрешимые и мучительные противоречия в общественном сознании, непосредственно относится к предметной области психологии, зона практических применений которой находится на пересечении потенциально противоречивых интересов индивидуума и общества. Рефлексия по поводу имеющих здесь место противоречий порождает «методологические комплексы» и ощущения сомнительности прогресса психологической науки.

Пятый в нашем анализе источник сомнений в прогрессе психологии – еще один разлом общественного сознания. Данная проблема среди уже названных кажется новейшей, порожденной последними событиями в развитии мировой цивилизации. Она также непосредственно относится к вопросу о месте и роли культуры в обеспечении перспектив человечества. В 1984 г. М. К. Мамардашвили писал: «Среди множества катастроф, которыми славен и угрожает нам XX в., одной из главных и часто скрытой от глаз является антропологическая катастрофа, проявляющаяся совсем не в таких экзотических событиях, как столкновение Земли с астероидом, и не в истощении ее естественных ресурсов или чрезмерном росте населения, и даже не в экологической или ядерной трагедии. Я имею в виду событие, происходящее с самим человеком и связанное с цивилизацией в том смысле, что нечто жизненно важное может необратимо в нем сломаться в связи с разрушением или просто отсутствием цивилизованных основ процесса жизни» (Мамардашвили, 1992, с. 107). В чем же заключаются та антропологическая катастрофа, которой опасается М. К. Мамардашвили?

В психологическом аспекте речь идет о совершающемся отрыве «поля значений» от «поля смыслов» в процессе того, что сейчас называют виртуализацией современной цивилизации (Иванов, 2002). Виртуализация общества, в 1980-е годы лишь едва наметившаяся как тенденция, а теперь ставшая очевидной реальностью, – это радикальная трансформация способа существования нашей цивилизации, порожденная развитием компьютерных технологий (прежде всего технологий виртуальной реальности) и проникновением их во все сферы жизни общества. Процессы производства и потребления приобретают характер «дискурса» знаковой манипуляции. В условиях массового производства и массового потребления товар – это прежде всего знак. Социальный статус товарного знака определяет, каких денег стоит вещь, а не ее реальные свойства и не затраты труда. «Знаки» не обмениваются больше на «означаемое», они замкнуты сами на себя, человек имеет дело уже не с вещью, а с симуляцией (изображаемым). Общение в виртуальном мире происходит не между реальными личностями с их реальными статусами в общей разделяемой реальности, а между выдуманными, изображаемыми, героями, становится знаком реального в ситуации утраты самой реальности.

В процессе виртуализации основа человеческого сознания, традиционно понимаемая как единство общественного, общеразделяемого, реального слова и дела, оказывается под угрозой. Человеческое сознание в психологии рассматривалось как феномен, возникший из коллективной деятельности, в которую каждый вносил свой вклад, выполняя свою специфическую задачу, в результате чего совместными усилиями достигался реальный результат, позволявший всем удовлетворить свои реальные потребности. Индивидуальные смыслы, замкнутые на реальность, прямым и непосредственным образом имеют здесь очевидную зону пересечения в реальности же – коллективное потребление плодов коллективной деятельности. Общие для всех значения также коренятся в этой зоне пересечения смыслов, обеспечивая связь с реальностью и адекватность человеческой культуры, языка человеческим смыслам, единство и неразрывность общественного и индивидуального сознания. В этом смысле Мамардашвили пишет о «фундаментальной двоичности сознания». Это неразрывная диалектическая связь реальности коллективного бытия и его отражения в человеческом сознании. Мамардашвили рассуждает о коллективном характере (образ «агоры»[12]) человеческого искания истины, человеческой культуры, человеческой жизни. Разрушение единой ткани общественного бытия и сознания, замещение «агоры» одиночеством в виртуальном мире – в этом он видит угрозу человечеству: «Сознание фундаментально двоично. В зазеркалье же, где меняются местами левое и правое, все смыслы переворачиваются и начинается разрушение человеческого сознания. Аномальное знаковое пространство затягивает в себя все, что с ним соприкасается. Человеческое сознание аннигилирует и, попадая в ситуацию неопределенности, где все перемигиваются не то что двусмысленно, но многосмысленно, аннигилирует и человек: ни мужества, ни чести, ни достоинства, ни трусости, ни бесчестия. Эти „сознательные” акты и знания перестают участвовать в мировых событиях, в истории. Не имеет значения, что у тебя в „сознании”, лишь бы знак подавал. В пределе при этом исчезает необходимость и в том, чтобы у людей вообще были какие-то убеждения. Веришь в совершающееся или не веришь – не имеет значения, потому что именно подаваемым знаком ты включаешься в действие и вращение колес общественного механизма» (Мамардашвили, 1992, с. 119). Виртуализация стала фактом. И фактом стал порожденный ею «комплекс» общественного сознания – чувство утраты реальности жизни, утраты контроля над реальностью[13].

Рушатся традиционные представления о человеческой общности и общении, о человеческом сознании, построенные на представлениях об общей реальности, которая отражается в сознании, реальности, в контексте которой происходит общение, формируется общность и осуществляется взаимопонимание людей, взаимодействующих в общем для них пространстве и времени единого материального мира. В VI в. до н. э. Гераклит писал: «Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос, из спящих же каждый отвращается в свой собственный» (Дынник, 2013, с. 49).

Для современного человека то, что все мы, бодрствующие, чувствуем, действуем и мыслим в едином и общем мире, уже не является очевидным. Взаимодействие между людьми, опосредованное виртуальной реальностью, при отсутствии очевидной опоры на объективную реальность совместного бытия и коррекций образа мира на основе постоянно включенного механизма обратной связи, уже не обеспечивает переживания полноты и адекватности взаимного понимания в процессе взаимодействия, не обеспечивает переживания цельности личности партнера по общению и – как следствие – собственной личности. Границы личности в виртуальном мире размыты, а структура утрачивает определенность и движется к своего рода «мерцанию формы», что порождает у современного человека болезненный комплекс проблем личности и общения.

Комплекс острых и на сегодняшний день не разрешенных проблем человеческой культуры, порожденных виртуализацией современного общества, также оказывается частью предметного поля психологии, ложится бременем на «методологическое самосознание» нашей науки, порождая ощущение сомнительности ее прогресса.

Таким образом, мы приходим к заключению, что «методологические комплексы», сопутствующие нашему профессиональному самосознанию, есть не что иное, как следствие и отражение актуальных проблем развития человеческого общества, которым сопутствует переживание неразрешимых и мучительных противоречий в сознании современного человека. Эти проблемы порождены особенностями современного этапа человеческой истории. И самым непосредственным образом неразрешенность этих проблем рефлексируется в область «методологического самосознания» психологии, порождая ощущение сомнительности прогресса в нашей науке.

Среди этих проблем здесь были названы следующие:

– Дивергенция ценностей в современном мире, утрата веры в общечеловеческие, единые для всех идеалы.

– Противоречия во взаимосвязи культуры и цивилизации, прогресса научно-технического и духовного.

– Утрата веры в благотворность науки и культуры. Противоречия в оценке места и роли культуры в обеспечении будущего человечества.

– Противоречия во взаимосвязи блага человеческого индивидуума и прогресса человеческого общества.

– Разрушение традиционных форм человеческого общения, человеческой общности и сознания человека в процессе виртуализации общества.

Сомнения в прогрессе

Список перечисленных проблем не претендует на полноту. Но уже названные показывают, что комплекс важнейших и болезненных противоречий современной культуры, порожденных объективным ускорением хода человеческой истории, прямо относится к предметному полю психологической науки и ее «методологическому самосознанию». Проблемы соотношения наследственного и приобретенного, пределов изменяемости человеческой психики, потенциальных возможностей развития и определяющих его факторов объективно стали главными в бурно развивавшейся психологической практики и заняли центральное место в психологических теориях, которые не только составили существенную часть культуры ХХ в., но и оказались важнейшим фактором развития этой культуры в целом. И на современном этапе развития общества значимость психологии в системе наук и в культуре в целом лишь возрастает. Именно психология призвана дать ответ на наиболее острые, поставленные временем вопросы в силу своего статуса науки одновременно и естественной, и гуманитарной, науки о человеке во всей полноте и противоречивом единстве сторон и форм его бытия. Ни одна другая наука не может сделать этого в силу недостаточности своего предметного поля. В связи с этим прогресс психологии объективно неизбежен в контексте современного развития человеческой культуры. Именно психология сейчас востребована, как никакая другая наука, и ее «методологические комплексы» – не что иное, как болезни роста, сопутствующие неизбежному, уже идущему и ускоряющемуся прогрессу.

Однако этот прогресс не может быть, не был и не будет ни всеобщим, ни равномерным. И здесь лежит еще один – внутренний, порожденный особенностями структуры самой психологической науки источник сомнений в том, что психология способна к прогрессу.

Психологическая наука сегодня переживает период бурных и разноплановых изменений. После достаточно длительного периода так называемого кризиса психологии[14], в ходе которого мировая психологическая наука фактически распалась на независимые «империи», сегодня в мировой науке доминирует тенденция к интеграции. Важнейшим фактором интеграции мировой науки стало становление психологии в качестве профессии, что повлекло за собой необходимость единых стандартов психологической практики и образования, которые включали бы достижения различных школ. На наших глазах сегодня рождается целостная структура единой мировой науки, укрепляется взаимопонимание между школами, происходит обмен информацией. Наряду с этим имеет место и обострение противоречий между направлениями, область психологии становится ареной борьбы различных течений. Так, в отечественной науке развернулись острые методологические дискуссии: об отношениях науки и вненаучных форм психологического познания (Юревич, 2005б), о предмете психологии (Методология и история психологии, 2006), о взаимоотношениях естественно-научного и гуманитарного направлений (Юревич, 2005а), о парадигмальном статусе психологической науки (Корнилова, Смирнов, 2006).

В контексте последней дискуссии я разделяю точку зрения, согласно которой психология является наукой мультипарадигмальной. Сложная сетевая организация психологической науки как мультипарадигмальной адекватна многоплановости ее предметного поля. Соответственно, прогресс психологии мне видится как весьма дифференцированный. Оценки достигнутого в ХХ в. прогресса, как и место в науке ХХI в., для разных школ представляются самыми разнообразными.