Путешествие трех королевичей Серендипских [litres]

Услышав такое от советника, султан настоятельно просил его тотчас обо всем поведать.

– Коли вы так хотите, – сказал советник, – я должен подчиниться вашему слову. Итак, знайте, что я не раз примечал, что ваш сын весьма влюблен в султаншу, и весьма часто видел своими глазами, как он, желая познать ее плотским образом, задавал ей жестокие и великие битвы; вот и вчера я видел меж ними злейшую распрю по этой причине. И чтобы вам легче было в том удостовериться, пойдите к султанше, которая, я уверен, если вы настоятельно спросите, тотчас вам все откроет, затем что она, сколько я мог видеть, больше не может сносить наглость злонравного юноши.

Когда советник кончил свою речь, султан, воспалившись гневом, негодуя на оскорбление, которое сын покушался ему нанести, отправился в покои к жене и застал ее плачущей навзрыд. Он спросил о причине ее скорби, и она, притворяясь, что не хочет ему открыться, просила его уйти и оставить ее в жалком ее состоянии. Но он, зная от советника причину ее скорби, утешал ее ласковыми речами и любезно просил поведать, какое несчастье с ней приключилось.

– Коли вы мне велите, – отвечала ему скверная и злонравная женщина, – знайте, сир, что в целом свете нет больше верности ни в ком. Ведает Бог, что из уважения к вашей и моей чести я решилась погрести в вечном молчании тяжкое злодеяние, о котором ныне собираюсь вам поведать. Но так как вы велели мне открыть тяжкое мое злосчастье, знайте, что много дней ваш неверный и коварный сын тяжко докучал мне, чтобы я согласилась на бесстыдное его желание, и ради этого много раз задавал мне жестокие и великие битвы. И вчера, когда я одна вошла в сад, чтобы немного утешиться, злонравный юноша, притаившийся за кустом, на меня набросился, и с каким трудом я вырвалась из его рук, одному Богу ведомо. Посему вам не следует удивляться, если я, проводя жизнь столь несчастную и прискорбную, пребываю в непрестанной печали и горьких слезах.

Из слов своей злонравной жены султан уверился в правоте обвинения, возводимого советником на невинного юношу, и, утешив ее обильными речами, обещал, что впредь его сын не будет докучать ей ни по этой, ни по какой другой причине. Уйдя от нее, он призвал советника и приказал на другое утро в ранний час срубить сыну голову с плеч. Этот приговор показался вероломному советнику чрезмерно жестоким, и он сказал:

– Увы, сир, слишком сурово и жестоко хотите вы наказать сына, учитывая в особенности, что он не исполнил своего нечестивого и постыдного желания. Посему мне кажется, что вы в должной мере покараете его злонравие, если, выслав его из ваших земель, приговорите к вечному изгнанию.

И хотя султан, горевший яростью и гневом, не желал принимать этот совет, однако, увещеваемый обильными речами неверного советника, напоследок согласился. На другое утро он объявил невинному юноше, что тот в восемь дней должен покинуть пределы страны, и велел под страхом смерти никогда не возвращаться. Юноша, который, уходя из сада, заметил, что злонравный советник и порочная султанша его увидели, и догадывался, что в этом причина его несчастья, взял несколько своих украшений и колец и без промедления покинул земли отца; странствуя в глубокой меланхолии, он за семь дней добрался до деревни, подвластной другому государю, где встретил трех путешествующих юношей и присоединился к ним.

Когда они наутро пустились в путь, в долгой беседе, которую они вели, сын султана услышал от одного из путников, что-де тот знает секрет, как видеть всех вокруг так, чтобы его самого никто не видел. От второго он услышал, что тот знает другой секрет: как всякий раз, когда ему вздумается, заставить демонов мчаться ему на службу. И от третьего – что он знает некие слова, от которых, стоит их произнести, его лицо делается похожим на любое, какое ему угодно, и еще другие, сказав которые он усыпит всякого, кого захочет. Раммо, однако же, едва мог поверить их речам, а потому сказал:

– Как могу я признать, что сказанное вами – правда, если в ваших рассказах нет ничего сбыточного?

– Ты нам поверишь, – отвечали путники, – если мы дадим тебе самому увидеть все, о чем говорили.

И тотчас все трое представили перед ним то, о чем сказывали. Придя в великое изумление, юноша сказал, что лучше бы им забыть эти искусства, исполненные обмана, и никогда больше к ним не обращаться. Они же отвечали, что прибегают к ним для того только, чтобы отмстить нанесенные обиды.

– Так как мне ведомо, – отвечал он, – что по большей части мстят ради пользы и выгоды, то, дабы вы могли на будущее распроститься с вашими искусствами, я хочу сделать вам такой подарок, что вы больше не будете нуждаться в деньгах.

Вынув из сумы большую часть украшений, какие были при нем, он разделил их поровну меж ними троими, взяв с них слово, что они не будут больше пользоваться своим искусством. А чтобы они, чего доброго, не подумали, будто он все это где-нибудь украл, он, поведав им, чей он сын, открыл и свое несчастье, и измену неверного советника и злонравной султанши. Придя от этого в немалое изумление и по лицу его разумея, что он подлинно сын великого государя, они воздали ему величайшие благодарности за подарок, а дабы он мог отмстить учиненную против него измену, все трое научили его своим искусствам, обещая впредь не прибегать к ним ни для какой надобности. Приобретя сии три искусства и ведая, что с их помощью может покарать и преступного советника, и злонравную мачеху, юноша оставался несколько дней с путниками и много раз испробовал умения, в каких они его наставили, а потом с позволения сотоварищей покинул их. Желая положить начало отмщению и доказать отцу свою невинность, он прибегнул к секрету, заставлявшему демонов явиться к нему на службу, и, распустив всех прочих, удержал при себе одного, которому приказал тем же вечером доставить его в город отца. Демон немедля исполнил его волю, и юноша, принесенный в город султана и поставленный прямо пред его дворцом, провел ночь в доме одной старушки.

Поднявшись рано поутру и воспользовавшись другим секретом, он вышел из дому, видя любого другого, а сам никому не видимый. В час приема он вошел в султанский дворец, где увидел отца и злокозненного советника, который с ним беседовал. Воспаленный жестоким гневом, юноша велел демону, обретавшемуся на его службе, отвесить советнику две здоровые оплеухи. Демон, скорый в исполнении, так сильно ударил того по лицу, что он повалился наземь; с помощью своих людей советник поднялся на ноги, но снова был заушен духом с такой яростью, что долго лежал без памяти. Это приключилось на глазах у султана, который, по любви, питаемой к советнику, весьма опечалившись, велел слугам немедленно его отвести в свои покои. Созвав самых выдающихся врачей города, он долго обсуждал с ними приключившееся с советником, и, думая, что причиною его недуга был избыток соков[19] или другая телесная немощь, они решили дать ему питье, которое, как им мнилось, может избавить его от болезни. Но юноша, невидимо присутствовавший при этом решении, велел духу жестоко ударить злонравного советника, едва тот выпьет лекарство. Когда врачи рано поутру принесли ему питье, а советник оное выпил, дух дал ему у всех на глазах такую тяжелую пощечину, что почти все снадобье вышло у него носом. Не описать, какую досаду и огорчение причинило это султану и его жене, горевшей к советнику безмерной любовью.

Но юноша, еще этим недовольный, желая более сурово отмстить нанесенную ему обиду, оделся в женское платье, уподобил свое лицо старушечьему и, направившись в покои советника и завязав беседу с женщинами из его семейства, сказал им, что-де она, слыша о свойстве его недуга, пришла уверить, что хочет во что бы то ни стало избавить его от болезни. Немного утешенные такими речами, они привели юношу к советнику; долго с ним беседовав о постигшей его беде и всем прочем, что с ним приключилось, юноша подал ему твердую надежду, что с помощью некоего секрета исцелит его в один день. Любезно о том прося, советник сулил ему великие дары, если избавится от болезни. Но как час был уже поздний, юноша просил у советника позволения удалиться, говоря, что рано поутру непременно вернется. Все семейство советника, несколько этим ободренное, с великим нетерпением ожидало завтрашнего дня. В назначенный час сын султана в обличье старушки предстал очам советника, неся с собою небольшое железное тавро, и, показав его советнику, молвил:

– Господин, это тавро, которое вы видите, без всякого другого снадобья вернет вам былое здоровье. – И, распорядившись, чтобы разожгли огонь, прибавил: – Нужно, чтобы вы позволили заклеймить вам ягодицы; и если я не избавлю вас от недуга, я согласна, чтобы вы меня сурово наказали как скверную и злонравную женщину.

На это советник отвечал, что хотя дать себя заклеймить, как ему кажется, – значит навлечь на себя поношение, однако ради того, чтобы избавиться от тяжкой болезни, он согласен снести и это, и еще худшее. Юноша, опустив тавро в огонь и хорошо его раскалив, выжег советнику клеймо на ягодицах и тотчас велел духу больше его не бить; и с позволения советника удалился, примолвив, что вернется по истечении восьми дней, а за это время советник ясно увидит, помогло ли ему лекарство.

В назначенный день снова явившись в облике старушки в покои советника, он нашел того здоровым и веселым и получил от него великие дары. А так как советнику все же казалось, что, если разгласится, что у него заклеймены ягодицы, он навлечет на себя немалое поношение, он любезно просил юношу ни с кем не обмолвиться ни словом о данном ему лекарстве. Приняв его как родную мать, советник пожелал, чтобы тот беседовал с его женой и дочерьми, и показал ему все самые драгоценные вещи, какие у него были. Но юноша, решив, что должен всеми способами мстить вероломному советнику, с помощью того секрета, что сам он видел других, а его другие не видели, вошел не единожды, но много раз в комнату девиц, дочерей советника, и всех трех не единожды, но много раз познал плотски, рано поутру всегда возвращаясь в свое жилье.

Девушки, однако, признались в этом друг другу, и хотя эта забава не была им неприятна, все-таки рассказали обо всем матери, а та, безмерно сим опечаленная, тотчас объявила о несчастье мужу. Тот, подозревая демона, велел позвать исцелившую его старушку, то есть любовника своих дочерей. Поведав о новой беде, советник любезно просил, чтобы он, прежде избавивший его от столь тяжкого недуга, если возможно, удостоил найти средство и против этого. Раммо отвечал, что поговорит сперва с дочерьми и, может быть, добьется, чтобы им больше ничто не досаждало, и советник велел привести их в одну комнату со старушкой. Та, понудив их рассказать, что с ними приключилось, объявила советнику, что, по ее мнению, дух, который так обошелся с его дочерьми, был некий юноша, который, зная тайну действовать невидимо для других и таким образом невозбранно входя в комнату девушек, пребывал с ними в любовных усладах; она прибавила, что и против этого можно безотлагательно приискать средство. Советник любезно просил о том юношу, и тот, позвав дочерей, дал им лист бумаги с некими написанными словами, наказав, как только почувствуют ночью, что им кто-то докучает, разжечь большой огонь и бросить туда бумагу, которую она им дала, и тогда они смогут своими глазами увидеть досаждающего им юношу.

Затем Раммо ушел от них, а едва настала ночь, вернулся в комнату девушек с секретом, благодаря которому никто его не видел, и тотчас, как они улеглись в постель, расположился, как обычно, между ними. Заметив это, они поднялись, разожгли большой огонь, бросили в него написанные старушкой слова и увидели юношу: не узнав в нем султанского сына, они связали его и отвели в покои отца. Войдя туда, он изменил свои черты известным ему секретом, и советник тоже его не узнал. Раммо, желавший оказаться поближе к советнику, чтобы навредить ему, велел демону, находившемуся при нем неотлучно, дать ему крепкую пощечину. Демон, скорый в исполнении, так сильно ударил советника, что повалил наземь. Советник вернулся в постель в глубокой печали, уверенный, что ударил его не дух, от которого он был избавлен старушкой, но юноша, и приказал своим слугам рано поутру снять ему голову с плеч. Те приняли юношу из рук дочерей советника и повели в соседнюю комнату, дабы исполнить приказ хозяина. Когда же они туда пришли, Раммо, прибегнув к секрету, наводящему сон, усыпил их и, высвободившись из пут, остриг всем стражам волосы и бороды, а сам вернулся к себе домой.

Когда настал день, советник отправился к слугам и нашел их в унынии и скорби, с остриженными волосами и бородами. Придя в бесконечное изумление, он спросил, убит ли злодей, и, услышав обо всем произошедшем, ушел в смущении и печали. Он немедленно велел позвать старушку и поведал ей свое злосчастье.

– Подлинно, – сказал ему Раммо, – я теперь знаю, господин, что это было дело человека и духа вместе; но не сомневайтесь, что я еще надеюсь избавить вас от таковой досады своими молитвами.

И, велев духу больше не бить советника, он и дочерям много дней подряд ничем не докучал.

Советник, вернув себе покой и совершенно забыв былые невзгоды, снова пустился в любовные развлечения с султаншей. Заметив это, Раммо, распаленный жестоким гневом, велел духу той же ночью войти в дом советника и самую красивую из дочерей принести к нему в постель. Дух немедля повиновался и доставил Раммо самую прекрасную из дочерей. Она была испугана таким приключением, но Раммо сказал ей:

– Не тревожься, ибо я человек и пылко тебя люблю; знай, я Раммо, сын султана; посему не должно тебе так жестоко скорбеть, что ты оказалась подле меня.

Она же отвечала, что, кто бы он ни был, она не согласится на его волю.

– Чтобы ты узнала, – сказал Раммо, – сколь великой любовью к тебе я пылаю и сколь намерен уважать твою честь, я согласен почитать тебя своей дамой и поклясться, что ты будешь мне женой; но не открывай этого никому без моего позволения.

Эти речи были девушке приятны: она обняла его и получила с ним в ту ночь великое удовольствие.

Рано поутру он поднялся и, сказав девушке, чтобы до его возвращения не покидала ложа, принял обычный вид старушки и, отправившись во дворец советника, на пути повстречался с гонцом, что был отряжен за ним. Когда он явился к советнику, тот сказал:

– Вы знаете, матушка, как много мне за несколько дней выпало несчастий, от которых я всегда избавлялся благодаря великой вашей любезности. Но теперь приключилась со мною беда горше всех прочих, ибо прошлой ночью не какое-нибудь добро, но одна из дочерей была у меня похищена. В какой скорби пребываем я и моя жена, одному Богу ведомо; если вы сможете избавить нас от нее, как избавляли от всякой прочей, я подарю вам тысячу золотых скудо.

На это Раммо отвечал, что не ради золота, но из любви к нему он сделает так, что дочь немедля к ним вернется, и, с позволения советника покинув его, вернулся домой. С помощью своего секрета усыпив дочь советника, он велел духу по наступлении ночи отнести девушку в отцовский дом. Когда наутро другие дочери объявили, что сестра их вернулась, не описать, как советник был этим утешен и обрадован. Тотчас призвав к себе старушку, он сказал:

– Подлинно, матушка, я ведаю и открыто признаю, что обязан вам жизнью, честью и благополучием всего моего дома, а потому с открытой душой предлагаю все мое добро ко всяческому вашему удовольствию ради великого моего пред вами долга.

На это Раммо, много его благодаря, отвечал:

– Сир, я не хочу принять от вас ничего, кроме приязни и любви, ибо я уверена, что по великой вашей любезности вы немедленно окажете мне помощь во всякое время, как мне понадобится.

Молвив это, он с позволения советника удалился.

Несколько дней советник провел без тревог и, снова позабыв невзгоды, многократно ему выпадавшие, вернулся к прежним забавам с преступной султаншей. Раммо, ни к чему другому не обращавший свои помыслы, это заметил и, в великом негодовании и распаленный жестоким гневом, сказал сам себе: «Теперь я должен совершить над злонравным и вероломным советником суровое и окончательное отмщение, ибо, какие бы злоключения ему ни выпадали, он не желает оставить свое намерение, наносящее столь великое бесчестье отцу моему султану». И, выйдя из дому в обычном облике старушки, он встретил одного бедного человека преклонных лет. Он подошел к нему, завязал с ним дружбу и не раз приглашал к себе домой отобедать. Однажды, беседуя о его бедности, Раммо сказал:

– Братец, так как я вижу великую твою нужду, то хочу научить тебя кое-чему, и если ты захочешь это исполнить, уверяю тебя, в один день сделаешься богачом.

Добрый человек много благодарил Раммо и любезно просил немедля открыть таковой секрет.

– Ты знаешь, – сказал Раммо, – что султан имеет обыкновение по четвергам давать любому публичный прием, на котором всегда присутствует его советник. Итак, поди к судилищу владыки и громким голосом скажи советнику, что хотя он находится при султане на столь высокой и почтенной степени, однако он – твой раб, а ты живешь в скудости, и нельзя, чтобы он забывал о тебе, своем хозяине, и что ты, обретаясь в таковой нужде, хочешь, чтобы он, как требует должность, чем-нибудь тебе пособил. А так как он начнет насмехаться над тобой и попытается за такие речи выгнать тебя, как полоумного, из судилища, ты обратишься к султану и скажешь: «Сир, я прошу у вас правосудия и молю вас не позволять вашему советнику, коему я настоящий хозяин, наносить мне явную обиду в воздаяние за многочисленные искусства, которым я его сыздетства заставлял учиться, с той поры, как купил его на рынке, благодаря чему он и достиг при вас столь почтенной степени, а теперь, оттого что я впал в бедность и прошу у него помощи, он велит так позорно прогнать меня с ваших глаз. А если вы не верите, что я рассказываю правду и что он – мой раб, я укажу вам примету: как только я его купил, то, сделав его мусульманином, выжег у него на ягодицах мое клеймо: а если окажется иначе, я согласен, чтобы вы заставили меня умереть любой жестокой смертью, какой вам будет угодно». После таких речей, – молвил Раммо доброму человеку, – советник, чьи ягодицы я некогда, будучи с ним наедине в его комнате, заклеймила собственными моими руками, услышав, что ты говоришь правду, дабы избежать позора, коли придется ему показывать ягодицы судье, отзовет тебя в сторону, чтобы ты ушел и впредь его не порочил, и я тебя уверяю, что ты уйдешь от него с богатыми дарами.

Добрый старик, безмерно возвеселенный этим и обрадованный, в приемный день явившись пред султанским судилищем, исполнил все, чему научила его старушка. Покрасневший от стыда советник, отозвав старика в сторону, дабы прекратить его речи, отпустил его от себя с большими деньгами. Вскоре, однако, забыв об этом стыде, он вернулся к любовным утехам с султаншей, в которую был пламенно влюблен. Наконец это заметил Раммо и, не в силах более терпеть такую наглость, решил открыть все султану. Преобразившись в старушку, он на следующее утро в ранний час добился тайного приема и, явившись к владыке, сказал:

– Сир, я, как добрая ваша подданная, должна заботиться о вашей чести не меньше, чем о своей, а так как я раскрыла великое предательство, которое ваш советник, как я видела, много раз против вас учинял, то рассудила за нужное, чтобы вы могли избавиться от столь преступного и злонравного служителя, открыть вам все без промедления. Итак, знайте, что сейчас султанша, ваша супруга, лежит в постели подле неверного советника, с которым предается любовным потехам; и хотя я многажды это примечала, однако, не в силах убедить себя, что скверная женщина, которую я вижу с советником, – султанша, до сего часа, когда я в том удостоверилась, не дерзала открыть вам такое преступление. Чтобы вы не думали, что я лгу, идите со мной, и увидите все собственными глазами.

Султан отправился вместе с Раммо, и тот, ведя его по дворцу, пришел в комнатку, где на богатом ложе злонравный советник и преступная женщина крепко обнимали друг друга. При виде их султан, жестоко воспаленный негодованием и гневом, решил сурово наказать такое преступление; но так как он опасался, не поведала ли старушка о том еще кому-нибудь, он любезно просил ее оставаться при нем, пока советник и его жена не будут преданы жестокой смерти, и дал приказ охранять старушку, водворив в комнату близ своей собственной.

Но Раммо, которому казалось, что пришло время отцу, столь несправедливо изгнавшему его из страны, уразуметь свою ошибку, упросил стражей добиться для него приема; когда он явился пред султаном в облике старушки, тот отослал всех, и они остались вдвоем. Объявив султану, что он – Раммо, его сын, и оставив прежнее обличье, он вернулся в свое собственное, и отец тотчас его узнал. Раммо поведал всю историю с самого начала, упомянув и о тайнах, коим научился от трех путников, и о ложном обвинении, возведенном на него неверным советником и злонравной султаншей. Потом, рассказав о карах, каким он тайными ухищрениями много раз подверг преступника, он излил пред султаном бесконечные просьбы, чтобы тот, изгнав из своей державы советника и султаншу, удостоил даровать им жизнь, особливо потому, что он, Раммо, выбрал себе в жены советничью дочь, смиренно молившую не ввергать ее навеки в плачевное состояние отчей смертью.

После этих речей султан был не в силах удержаться от сладостных слез и, крепко обняв сына, хотя душа его была полна негодования, оставил кару преступников на усмотрение Раммо. А тот немедля изгнал из отцовской державы неверного советника и злонравную султаншу, лишив их всякого имения, и торжественно справил свадьбу; а в скором времени, когда отец умер, сделался владыкою державы и препровождал долгую жизнь в покое и благоденствии.

* * *

Ввысшей степени понравились Берамо приемы, каких держался Раммо, отмщая неверному и коварному советнику и злонравной султанше, которые, когда он обличил их преступление перед отцом, были сурово наказаны. Побеседовав немного о таком предательстве со своими баронами, он велел, чтобы на следующий день, в пятницу, двор отправился в пятый дворец, весь разубранный зеленым[20], облекшись в платья того же цвета. Все исполнили приказ и прибыли туда в третьем часу дня[21]; Берамо, долго утешавшийся с бывшею там девицею и насладившийся самыми изысканными яствами, велел явиться пятому рассказчику. Зная, чего ради его позвали, тот почтительно приветствовал императора и начал так:

* * *

Был в стране Оттеннской[22] один великий и превосходный философ, который, много занимаясь механическими искусствами, в ремесле златокузнечном был столь опытен, что превосходил всякого своего современника. Кроме многих других прекрасных произведений, непрестанно им создаваемых, он сотворил однажды серебряное изваяние такой хитроумной работы, что всякий раз, как пред ним говорили какую-нибудь ложь, оно тотчас начинало смеяться. Когда это достигло до слуха тамошнего государя, который был мусульманином, он пожелал оное видеть и, придя в немалое изумление при виде великой искусности, велел просить изваяние у философа, предлагая ему весьма много золота. Но философ, мало ценивший деньги и в высшей степени желавший угодить владыке, преподнес его в дар.

Ради этого искусного творения государь построил близ дворца огромный и прекрасный сераль, который был четырехугольным, и в его углах, один из которых смотрел на реку, другой – на конюшню, третий – на кухню, четвертый – на винный погреб, велел устроить четыре роскошнейшие жилища. В этом серале он приказал поставить изваяние на высоком подножии и, когда бывал свободен от дел, часто ради развлечения приходил туда и, беседуя со своими баронами о разных предметах, иной раз вставлял в свои рассуждения неправду, побуждая изваяние смеяться, что доставляло ему великое удовольствие. Этот государь был человек, несравненный в науках и усердно предававшийся ученым занятиям. Прочтя у многих авторов, сколь злонравное и вероломное существо – женщина, он еще в юности решил никогда не жениться. От этого все его подданные были в невероятной печали, ибо он был государь добродетельный и посему весьма любезный каждому, так что они хотели видеть от него потомство, которое наследует его державу.

Однажды пришли к нему четыре первейших барона и многими доводами пытались убедить его, что хотя в большинстве женщин обретаются многочисленные обманы и что они – создания весьма несовершенные, однако же не то чтобы среди них вовсе не было мудрых и добрых; заключали они тем, что ему не дóлжно оставаться безбрачным; говорили, что брак в особенности необходим тем, кто, подобно ему, властвует над великой державой, дабы оставить по себе преемников. Этими доводами, прибавляя к ним многие другие, они увещевали его жениться, говоря также, что даже если бы он почитал женщину весьма вероломным созданием, ему можно выбирать из восьми или десяти, так что легко может случиться, что между ними окажется одна добрая, которая, сделавшись его женой, родит наследника державы. Склонив слух к сим речам, хотя они и были чужды его помыслам, государь решил это проверить, чтобы народ впредь не имел оснований порицать его упрямство.

Известившись о красоте и свойствах четырех девиц, дочерей четырех великих владык, его друзей, он отправил четырех послов, приглашая их к себе. Получив от отцов драгоценные дары, послы в скором времени доставили девиц к государю. Приняв их радостно и с великой честью, он дал приказ отвести каждой один из четырех покоев, что были устроены по углам сераля, где находилось изваяние. А как час был уже поздний, он велел привести одну из девиц к нему в комнату и начал ласкать ее и обнимать; и в то время, как они беседовали о разных вещах, он, опустив руку в корзину розовых лепестков, стоявшую подле него, взял несколько, желая рассыпать их по грудям девушки: и случилось так, что один крохотный лепесток упал на ее лицо. Делая вид, что от удара, нанесенного лепестком, ощущает сильнейшую боль, она притворилась, что падает в обморок. Весьма опечалившись, государь кликнул слуг, велел подать уксусу и, смешав его с розовой водой, поднес к носу девушки и смочил ей виски: тогда она сделала вид, что опамятовалась. Отдохнув немного, она поднялась на ноги; государь взял ее за руку и потихоньку подвел к окну. Подняв глаза к изваянию, он увидел его смех и немедленно постиг, что обморок, причиненный ударом лепестка, был один обман и лукавство. Но, скрыв это, он беседовал с девушкой о сем происшествии, стоя подле окна, как вдруг она закрыла лицо руками. Она сделала это из притворства, будто бы приняв изваяние за мужчину, которому, как она хотела показать государю, не позволено ее видеть; но тот, постигнув первый обман, проник и во второй и, обернувшись к изваянию, увидел, что оно смеется. Удостоверившись, что злонравная девица полна лукавства, он, однако, дабы она не заметила, что обман ее разгадан, решил этой ночью спать с нею; а рано поутру поднявшись и обласкав ее, отправил обратно в покои, что смотрели на конюшню.

Потом, по обычаю мусульман войдя в баню и омывшись, он приказал привести вторую девушку. С радостным видом он встретил ее во внутреннем дворе дворца и, взяв за руку, повел в свою комнату; а так как он был облачен в горностаевое одеяние, случилось так, что, когда он подошел к ней и обнял за шею, мех горностая накрыл ее груди. Делая вид, что терпит великое беспокойство, она сказала:

– Увы, сир, сделайте милость, отодвиньтесь немного, ибо я чувствую, как мех вашего одеяния сильно царапает мне тело и причиняет бесконечное неудобство.

Познав из сих слов злонравие и лукавство девушки, государь обернулся к изваянию и, увидев его смеющимся, убедился в ее лжи. Скрыв это, он отвечал:

– Воистину, у тебя весьма нежное тело, а так как ты чувствуешь, что великую тяготу причиняет тебе мех моего одеяния, я уверен, что, если таково твое тело, лицо твое должно быть еще нежнее.

И, таким образом с ней беседуя, подошел с ней вместе к зеркалу, бывшему в комнате, и приложился щекой к ее щеке; и когда они оба поглядели в зеркало, она немедленно закрыла лицо руками. Когда же государь спросил, отчего она так сделала, она сказала:

– Потому что не позволительно видеть меня другому мужчине, кроме вас.

Уже разгадав ее лживость, он снова обернулся к изваянию и увидел, как оно смеется. Тем не менее, все скрыв, он этой ночью спал с девушкой, а рано поутру поднявшись, отослал ее обратно в покои, что смотрели в сторону кухни. Войдя в баню и проведя там некоторое время, он приказал привести к нему третью девушку.

Когда она явилась, он встретил ее с радостным лицом и вошел с нею в дворцовый сад, где они сели на свежей траве, беседуя о разных вещах. Там было прекраснейшее озеро, весьма привлекательное для взора по множеству разных рыб, в нем примечавшихся. Когда они приблизились к воде, девушка внезапно накинула покров на лицо; на вопрос государя, отчего она так сделала, она отвечала:

– Потому что в этом озере есть рыбы мужского пола, коим не пристало меня, женщину, видеть.

Догадавшись по таким речам, что она не лучше двух прежних, и желая в том удостовериться, государь оборотился к изваянию и увидел его смеющимся. Вскоре случилось вот что: на озере была маленькая и прекрасная ладья с распущенными парусами и множеством резных фигурок, подобная большим кораблям, что ходят по глубокому морю; ветер сорвал ее и носил по воде туда и сюда, пока она не пошла ко дну. При виде этого девушка, притворившись, что теряет чувства, упала наземь; когда же она опамятовалась и государь спросил о причине такой тревоги, она сказала:

– Зрелище того, как тонет эта ладья с корабелами, что на ней, причинило мне величайшую муку.

Видя лживость и злонравие девушки, изобразившей обморок из-за деревянных фигурок, которые тонули на ладье, он поднял глаза к изваянию и, видя, как оно ухмыляется, убедился, что не ошибся. Но, не подав девушке ни знака, он обласкал ее и провел с нею ночь. Рано поутру отослав ее обратно в покои, что смотрели на реку, он, едва вышел из бани, велел привести четвертую.

Явившись пред его очи, она из благоговения не решалась подойти; он же взял ее за руку и начал оказывать ей всяческие ласки. Видя, что она скромна и украшена добронравием, и гадая, злонравна ли она, подобно прочим, он обернулся к изваянию и не заметил, чтобы оно смеялось, ибо девушка была подлинно доброй и скромной. Он провел с нею ночь, а наутро отослал в покои, что смотрели на винный погреб. Но так как по скромности и великой почтительности, какую она выказывала, он решил, что она, должно быть, дочь не государя, но какого-нибудь бедного и незначительного человека, он в дальнейшем проводил время с остальными тремя, с нею же спать не желал.

Случилось так, что, пойдя однажды вечером в покои той, что изобразила обморок, когда ее ударил по лицу розовый лепесток, он, после ужина улегшись с нею и проведя много времени в разных беседах, наконец уснул; а через некоторое время пробудившись и думая, что девушка подле него, увидел, что ее нет в постели. Придя от этого в великое изумление и тотчас поднявшись, он зажег светильню и тщательно искал ее во всех углах покоев; найдя все двери запертыми, он увидел, что открыта лишь та, что ведет в конюшню. Распаленный жестоким гневом, он взял меч и, войдя через дверь, которую нашел открытой, услышал громкий крик девушки; спрятавшись в угол, он увидел, как конюх жестоко бьет ее ногами и кулаками, потому что она заставила его долго ждать. Она же, плача навзрыд и оправдываясь, что не могла прийти раньше из-за господина, с которым спала этой ночью, сказала, что, едва он уснул, поднялась из постели и пришла сюда со всею поспешностью, моля и заклиная, чтобы перестал ее бить.

Видя это, государь, полный негодования, едва удержался от того, чтобы убить их обоих; блюдя свое достоинство, он решил отложить наказание злонравной женщины, молвив в сердце своем: «Злонравная женщина, как можешь ты сносить такие жестокие побои, если твое лицо так нежно, что от удара одним розовым лепесточком ты предо мною лишилась чувств?» Он понял, что изваяние подлинно сделано с великим искусством. Он ушел из конюшни, вернулся в постель и ни слова не сказал никому о виденном, дабы иметь возможность убедиться в злонравии остальных.

На другой день в обычный час он послал за второй девушкой, которой были отведены покои близ кухни, и до позднего часа наслаждался беседами с нею, а когда был приготовлен ужин, они вдвоем уселись за столом. Много времени они провели в приятных разговорах, а когда со стола убрали, государь притворился, что засыпает; по прошествии часа или двух девушка уверилась, что он в самом деле уснул. Неслышно поднявшись и отворив дверь, она направилась в сторону кухни. Но государь, который ничуть не спал и все примечал, тихонько последовав за нею, увидел, как девушку, едва она пришла на кухню, крепко обнял повар. Взяв ее за руку, он уложил ее на груду колючих сучьев, где они приятно проводили время в любовных забавах. Придя от этого в немалое изумление и видя, что та, которая от горностаевого одеяния, слегка коснувшегося ее грудей, так натерпелась, что едва не упала в обморок, не чувствует, как досаждают ей колючие сучья, он сказал сам себе: «Воистину, эта скверна и злонравна не меньше другой, и теперь я понимаю, что и о ней изваяние судило самым справедливым образом». Тем не менее, смолчав обо всем этом, он вернулся в постель, с великим нетерпением дожидаясь следующей ночи, чтобы испытать и третью.

Поднявшись рано поутру, вплоть до вечернего часа он обращал свои мысли лишь к тому, как наказать преступных женщин. Потом он велел привести к нему третью, жившую в покоях близ реки, и хотя не ждал от нее ничего лучшего, чем от других, все же начал ее ласкать и в отрадных беседах проводил с нею время до ночи, а когда приготовили трапезу, они сели ужинать. Некоторое время они слушали самую изысканную музыку, а потом отправились спать; государь улегся и, так как ему в высочайшей степени хотелось удостовериться в злонравии и этой девушки, вскоре сказал ей, что чувствует себя усталым, и притворился, что его клонит в сон. Она легко в том уверилась и, думая, что он уснул, неслышно, подобно прочим, оставила место рядом с ним, потихоньку отворив дверь, вышла из комнаты и направилась к лестнице, что вела на реку. Придя к реке, она разделась и положила свое платье на голову, взяла большой глиняный горшок, что стоял там пустой, и, ухватившись за него, чтобы не утонуть, перебралась на другой берег. Когда она оказалась там, ее встретил и крепко обнял какой-то крестьянин, и они, улегшись на насыпи, долгое время наслаждались любовными утехами.

Все это государь прекрасно видел, ибо, поднявшись с ложа, тайно следовал за нею до реки, так что понял, что и эта не менее порочна, чем остальные: та, что, изобразив обморок из-за маленькой ладьи, которую на озере потопил ветер, и закрыв лицо, чтобы ее не увидели рыбы мужского пола, в такой великой опасности перебралась через реку, подлинно полна лжи и обмана, как показало изваяние своим смехом. Тем не менее, не сказав о том ни слова никому, он вернулся в комнату и, улегшись в постель, с великим нетерпением ждал следующего дня, чтобы устроить и для четвертой испытание, которому подверг остальных.

Поднявшись рано поутру и вплоть до вечернего часа занимаясь своими делами, он приказал привести к нему девушку; с нею в саду он допоздна проводил время в разных беседах, а потом они уселись за богато приготовленную трапезу. За нею последовали самая изысканная музыка и пение, а затем они улеглись в постель. После долгих бесед государь притворился, что засыпает, и девушка, неслышно поднявшись и одевшись, взяла книжечку и пошла в соседнюю комнатку помолиться. Но государь, который все видел, уверенный, что и эта его обманет, без всякого шума тоже оделся и последовал за нею; и, увидев, что она там молится, за всем тем еще не желал поверить ее добродетельности. Но, проведя там некоторое время и закончив молитву, она направилась к двери, чтобы выйти из комнатки, и государь, чтобы она его не заметила, тотчас вернулся в постель; она же разделась и снова тихо легла подле него. Он, однако, еще не мог поверить ее добродетели, думая, что она хочет обмануть его притворной набожностью, а потому решил спать с ней следующие три ночи и все это время удерживал ее при себе. Увидев, что девушка подлинно честна и добронравна, ибо постоянно примечал ее неустанные молитвы, он, избрав ее себе в жены, решил сурово отомстить за обиды, нанесенные остальными тремя.

Среди многих диких животных, которых он имел в изобилии и обыкновенно использовал в зрелищах, заставляя биться друг с другом, был огромный и страшный мул. Однажды поздно вечером позвав слуг и войдя с ними в конюшню, он приказал вывести мула и привязать там, где, как было известно государю, должна была пройти порочная женщина. Когда они это исполнили, чтобы конюх не увел мула прочь, государь приказал слугам в ту ночь оставаться на конюшне. Вернувшись в свою комнату, он велел, чтобы явилась к нему девушка, жившая в покоях близ конюшни.

Скорая на исполнение, она тотчас пришла к государю, который, встретив ее с радостным лицом, велел готовить пышный пир и уселся с нею за стол. Долгое время они наслаждались музыкой и песнями, а когда убрали со столов, так как час был уже поздний, государь взял ее за руку и повел с собою спать. Едва улегшись, изображая усталость, он притворился, что засыпает. Когда подлая женщина это увидела, так как душа ее была с конюхом, она, взяв свое платье и тихонько поднявшись с ложа, как делала прежде, направилась к лестнице, ведшей на конюшню. Она спустилась и, думая, что конюх будет ждать ее там же, где ждал в прошлый раз, пришла и легла подле свирепого мула. При виде этого он так накинулся на нее копытами и зубами, что в скором времени причинил ей горькую и жестокую кончину. Назавтра слуги, остававшиеся с конюхом, известили о том государя, который, хотя и выказал великую скорбь, был невероятно доволен.

А так как он решил умертвить и остальных двух, то велел явиться той девушке, чьи покои были близ кухни; с ней, как с той, что была убита мулом, отужинав и весело проведя время, так как час был уже поздний, отправился в постель; однако сперва он велел своему доверенному слуге выломать четыре первые ступени лестницы, ведущей в кухню. Тот все исполнил, а государь, долгое время проведя с девушкой в любовных беседах, притворился, что засыпает. Она, будучи злонравна и пылко любя не государя, а повара, потихоньку поднялась из постели и, взяв свое платье под мышку, направилась к кухне. Она подошла к лестнице, поставила на нее ногу, чтобы спуститься, и, не найдя ступени, покатилась стремглав; и так как падение ее было свысока, она, переломав все кости, тотчас скончалась. Государь был этим чрезвычайно доволен и весел, хотя пред тем, кто принес ему такую новость, выказал великую печаль.

Так как оставалось отплатить третьей девушке, на следующий день в поздний час он велел ее позвать, а когда она явилась, начал пылко ее ласкать и развлекался с нею, как с другими двумя, в разных беседах вплоть до часа сна, а потом они пошли в постель. Однако еще днем он велел своему доверенному барону похитить горшок из обожженной глины, который она обхватывала, чтобы безопасно перебраться через реку, а на место, где он стоял, поставить похожий, но из сырой глины. Тот тщательно все исполнил. Государь лег с преступной женщиной и долго беседовал с нею о любовных приключениях, как и с другими, а потом притворился, что засыпает. Как только она это заметила, тихонько поднявшись и взяв свое платье, вышла из комнаты и, направившись к берегу, положила платье на голову, взяла горшок из сырой глины и, обхватив его, уверенная, что он прежний, вошла в реку, где горшок утонул, потому что был сырым, и она немедленно захлебнулась. Когда поутру об этом донесли государю, он пришел в великую радость, ибо сурово наказал трех скверных и злонравных женщин.

Потом, желая целиком исполнить свое намерение, он взял в жены четвертую девушку, усердно предававшуюся молитве, из-за честности и редкой добродетельности, какую в ней нашел, и справил свадьбу с величайшей торжественностью. В скором времени породив с нею трех сыновей, он дал бесконечное утешение своим подданным, желавшим видеть его потомство, и, вместе с женою каждодневно подвизаясь в делах добродетели, много лет провождал жизнь бестревожную и счастливую.

* * *

Великую жалость возбудила в императоре участь трех злонравных женщин, которых государь-мусульманин привел к жестокой и горькой кончине. Но все же он порицал их преступление, сурово обличая и вероломство женщин вообще. Кончив с этими рассуждениями, он велел, чтобы двор, облекшись в коричневое[23], в каковой цвет был убран шестой дворец, на следующее утро, в субботу, ехал туда. Ранним утром он пустился в путь со всеми своими баронами, и за три часа они добрались до дворца; обнаружив там девицу, он взял ее за руку и, проведя с нею некоторое время в разных беседах, уселся за стол, обилующий самыми драгоценными яствами. После обеда отдохнув немного в своих покоях, он велел позвать шестого рассказчика. Тот, явившись пред императором, почтительно поклонился и начал свою повесть.

* * *

Вкраю моем, весьма отсюда далеком, что зовется Серджер, безмерно очаровательном по красоте садов и ясных ключей, есть приморский город Летцер, где правил некогда великий король-мусульманин; дружески обращаясь с гражданами и чужеземцами, он в короткое время сделался весьма славен. Посему город его неизменно был полон богатыми купцами – христианами и сарацинами. Этому королю после его смерти наследовал сын; далекий от отцовской добродетели, он, по злобной своей природе досадный и тягостный всякому, стал предметом величайшей ненависти для подданных и чужеземцев.

По этой причине большинство купцов покинуло город, и остались лишь немногие. Меж ними были два старика, близких друга, люди весьма почтенные и владельцы великого богатства; будучи христианами и блюдя заповеди Божьи, они жили бы в совершенном покое и благоденствии, если б у них обоих были дети. Однажды они вместе печалились об этом и в конце беседы уговорились, если у них когда-нибудь родятся дети, мальчик и девочка, поженить их.

Вскоре случилось так, что их желание было услышано: почти в один и тот же день их жены, к величайшей их радости, родили – одна мальчика, названного Феристено, другая девочку, нареченную Джулла; оба были воистину дивной красоты. Их воспитывали в добродетели до того времени, как сделалось можно отдать их в школу, а потом препоручили человеку ученому и святому, чтобы наставил их в науках и благонравии. Их замысел не оказался тщетным, ибо дети, наделенные прекраснейшим разумением, усваивали все, что преподавал им наставник, и, хотя были еще в нежных летах, так любили друг друга, что не могли переносить долгой разлуки. Так как их наставник, помимо прочих его дарований, умел укладывать букеты роз или других цветов так, что легко изображал черты лица, мужского или женского, дети много наслаждались этим искусством, в котором, помимо прочих умений, достигли такого превосходства, что в недолгое время далеко обогнали учителя.

Когда же девочка достигла двенадцати лет и выучилась всем искусствам, приличным этому возрасту, отец, забрав ее из школы, отдал на попечение матери. Феристено, опечаленный, как не был опечален никто и никогда, в разлуке с той, которую так сильно любил, чувствовал, что умирает от тоски. Так он провел год; и, чувствуя, что с каждым днем любовь поражает его все сильнее, он решил известить девушку об этом. Уложив купу роз и других цветов с таким искусством, что ее лицо в них зрелось как живое, он тайно передал ей цветы со своим слугой.

Когда Джулла получила от своего Феристено, которого любила сильней всего на свете, подарок столь редкий и благородный, то, многократ его поцеловав, немедленно побежала в свой сад, где, собрав много цветов и в их купе изобразив живые черты Феристено, вручила их тому же посланцу. И хотя Феристено увидел их с великою радостью, однако от безмерной любви был вскоре поражен тяжелым недугом. Отец его, примечая, что причиною тому чрезмерная любовь сына к Джулле, без промедления отправился к отцу девушки, которая была в том же состоянии, и сказал ему:

– Договоры, дражайший друг, надлежит исполнять. Твоя дочь уже достигла брачного возраста, и Феристено твердо намерен взять ее в жены. Потому я любезно прошу тебя, давай справим их свадьбу немедля, чтобы избавить их, так пылко любящих друг друга, от верной смерти.

Отец Джуллы, вполне к этому готовый, устроил великий пир, чтобы справить свадьбу со всею торжественностью. А так как девушка была дивной красоты, молва о том тотчас достигла до слуха короля. Он никогда ее не видел, но, слыша, как славят ее красоту, решил на нее посмотреть; немедленно через своих слуг позвав к себе стариков-отцов Феристено и Джуллы, он велел им в тот же день без всякого промедления привести пред его очи детей, чью свадьбу только что справили. Исполняя его приказ, добрые отцы отправились в королевский дворец с детьми, одетыми в богатое платье, как подобало их состоянию. Когда они явились перед королем, тот, едва удостоверившись в красоте невесты, которая показалась ему даже замечательнее, чем разгласила молва, почувствовал, что жестоко поражен любовью, и обратился к Феристено с такими словами:

– Я повелеваю тебе подыскать другую жену, а эту девушку оставить для моей особы, потому что я намерен располагать ею как мне заблагорассудится. А если ты этого не исполнишь в три дня, знай, что я велю снести тебе голову с плеч.

Такие речи причинили Феристено бесконечную муку, и он отвечал королю:

– Сир, неслыханным и жестоким мнится мне ваше предложение; и, чтобы вы могли быстро исполнить ваше суровое намерение, хотя я никогда не был убийцей и потому не заслуживаю смерти, которую вы мне сулите, объявляю вам, что, пока я жив, не отдам свою жену ни вам, ни кому-нибудь другому.

Король посчитал, что сим ответом нанесена ему великая обида (ибо он убил своего брата, за чьего сына отец их король, прежде чем уйти из жизни, велел ему выдать свою дочь; это преступление он совершил, чтобы не исполнять отцовского приказа, а потом осудил племянника и дочь, которой надлежало стать его женой, на вечное заточение), и, зная, что сам он убийца и, по словам Феристено, заслуживает смерти, сказал себе: «Итак, поскольку я убил моего брата, этот юнец хочет своими речами показать, что не он, а я заслуживаю смертного приговора». Полный враждебности, он велел служителям связать юношу и заключить в темницу, а на следующее утро в ранний час бросить в море. Потом, обратившись к отцу девушки, сказал:

– А ты, пока я не дам другого распоряжения, охраняй свою дочь, на которой я в ближайшие дни намерен жениться в согласии с моим законом.

И, кончив свои речи, отпустил от себя несчастных и опечаленных отцов, которые от такой беды пребывали в великом смущении. Когда же он остался один, то, хотя был жестоко распален любовью к Джулле, однако еще сохраняя некую искру разума, захотел спросить мнения своих ученых по поводу сказанного Феристено. Велев им явиться, он изложил все по порядку и приказал дать ему совет. Когда ученые выслушали речь короля, понимая, что у него нет никакого права карать Феристено, самый старый из них отвечал так:

– Я считал бы, сир, лучшим решением выпустить юношу-христианина из темницы: так как он не убийца, несправедливо будет наказывать его смертью. В нашем законе мы находим обещание Магомета, что в день суда он будет гневом своим враждебно преследовать мусульман, которые причинили какую-нибудь обиду христианам, платящим дань.

Хотя эти слова внушили королю великий страх, он не захотел оставить жестокого своего намерения и, снова призвав своих служителей, велел, чтобы несчастного Феристено на следующее утро бросили в море.

Но Бог, справедливый судия невинного юноши, желая избавить его от неправедного королевского приговора и утешить несчастного и скорбного отца, нашел средство к его спасению. У наставника Феристено был сын по имени Джассемен, который, помимо прочих умений, в искусстве копать подземные ходы с помощью жезла был так сведущ, что в короткое время мог проложить дорогу в три или четыре мили; а доходя до любой толстой стены, он тем же жезлом ломал ее и вновь укладывал так, что никто, даже самый приметливый, не мог ничего заметить. Этот юноша вернулся из долгого путешествия поздно в тот самый день, когда приключились все описанные несчастья, и, услышав о жестоком и несправедливом приговоре, вынесенном королем, по нежной любви к Феристено решил избавить его своим искусством от такой беды. Он пошел в комнату к отцу и, все ему объявив, совершенно его утешил.

Когда настала ночь, Джассемен отправился туда, где был заточен Феристено, и, взяв жезл в руку, проложил под землею путь к узилищу. Разрушив стену темницы, он обнаружил несчастного юношу, предававшегося святой молитве. Позвав его и взяв за руку, он долго беседовал с ним и просил хранить бодрость, обещая, что тот еще будет наслаждаться в покое своей Джуллой; и, выведя его из темницы и вернув стене прежний вид, отвел к старому скорбящему отцу. Тот, увидев сына, заплакал от безмерной радости и обнял его. Потом, так как близился день и нельзя было мешкать в долгих разговорах, отец, оборотившись к Джассемену и воздав ему подобающую благодарность за оказанное им великое благодеяние, любезно его просил, чтобы он, избавив Феристено от смерти, спрятал его где-нибудь в городе, покамест они что-нибудь придумают. Джассемен, изъявив готовность, получил от старика много денег, сделал нужные запасы и, сняв дом в соседнем городе подле стен[24], отвел туда Феристено.

Едва настал день, королевские служители, дабы исполнить приказ, направились к темнице, но, войдя, не нашли Феристено; зажегши много светилен, чтобы посмотреть, нет ли где пролома, они увидели, что все цело и невредимо. Ошеломленные приключившимся, они немедленно побежали поведать обо всем королевским советникам. Те, придя в великое изумление, различно толковали это дело; некоторые говорили, что если в темнице нет пролома, это произошло чудесным образом из-за невинности юноши. Другие не соглашались, говоря, что христиане обременены грехами, а причину спасения Феристено усматривали в короле, вынесшем приговор вопреки мусульманскому закону. Но, зная свирепую природу короля, который при мысли, что подкупленные служители позволили Феристено бежать, предал бы их жестокой смерти, они заключили, что этого не надобно ему открывать, и велели служителям вывести из темницы какого-нибудь злодея, заслуживающего смерти, бросить его в море и без дальнего отлагательства возвестить королю, что поутру предали Феристено смерти.

Служители, исполнив это без промедления, принесли весть о смерти Феристено королю; не описать, каким весельем и радостью это его наполнило. Он велел отцу Джуллы, затем что Феристено, бывший ее муж, лишился жизни, привести к нему, королю, свою дочь, на которой он желает жениться в согласии с законом. Боязливый старик, страшась, как бы приключившееся (как он думал) с Феристено не произошло с его дочерью и с ним самим, если сей же час не исполнить волю короля, известил того, что он может располагать его дочерью и всем добром по своему усмотрению.

Несчастная девушка, находясь в столь жалком и горестном положении и зная, что должна доставлять наслаждение тому, кто для своей потехи предал смерти Феристено, навзрыд плача, словно совсем отчаявшаяся, решила лишить себя жизни. Она взяла нож, чтобы перерезать жилы, но ее удержала дочь кормилицы по имени Акель, которая неотлучно с нею находилась. Та сурово порицала Джуллу, говоря, сколь великий грех отчаяние и что, если бы она себя убила, душа ее навек была бы осуждена гореть в карающем пламени преисподней. Такими и многими другими доводами отведя девушку от ее жестокого намерения и немного утешив, она начала говорить, что не надобно так легко верить словам тирана, который разгласил по городу, что предал Феристено смерти, чему она сама никоим образом не может поверить.

– Я хорошо знаю, милая Акель, – с плачем отвечала Джулла, – что ты, видя, как я нуждаюсь в утешении, по безмерной любви ко мне всеми способами стараешься отвести меня от намерения умереть. Но скажи мне, пожалуйста, если даже я не убью себя и останусь в столь злосчастном состоянии, лишившись моего любезного мужа, ты находишь разумным, что я должна принести мое девство в дар столь жестокому и нечестивому тирану и врагу нашей веры?

– Ничуть, – сказала Акель, – и я никогда не стала бы вас к этому побуждать, ибо показала бы мало приверженности и вам, и вере Христовой, с помощью Которого, надеюсь, мы найдем средство от этого бедствия. Вы должны хорошо знать, что нашего духовника всякий почитает человеком весьма доброй и святой жизни; если вам угодно, мы попросим его немедленно прийти к нам. Мы поведаем ему о вашей нужде и желании, и я уверена, что по милости Божией он даст нам полезный и добрый совет.