Помоги проекту - поделись книгой:
Он, безусловно, находился в наилучшем положении для ведения переговоров о гонорарах, и потому я не мог поверить в то, что с таким предложением выступил именно он. Излишне говорить, что я был в восторге от этого предложения. Я был совершенно счастлив воспользоваться щедростью его души.
Это решение оказалось чрезвычайно прибыльным в будущем. Дэвид, безусловно, был в состоянии заработать больше нас всех, но он решил этого не делать. Мне хотелось бы думать, что и я бы поступил точно так же, я бы сделал то же самое, но как жадный тип двадцати пяти лет… Нет, я не уверен, что поступил бы так же. Его решение заставило нас заботиться друг о друге в ходе множества напряженных переговоров и придало нам огромные силы. К восьмому сезону мы зарабатывали по миллиону долларов за серию; к десятому сезону мы делали еще больше, до $ 1 100 040 за эпизод, — и просили снимать меньше эпизодов! Мы все были дебилами. Мы должны были благодарить Дэвида за то, что он нам предложил, и за доброту, проницательность и деловую хватку нашего товарища. Дэвид, я тебе должен примерно 30 миллионов долларов! (А мы как были, так и остались дебилами.)
Съемка сериала «Друзья» стала одним из тех уникальных событий, новости о которых с каждым днем становятся все лучше и лучше. Однако за кадром дела шли не так хорошо. В конце апреля 1996 года на шоу Джея Лено я признался в том, что теперь я одинок. Встречи с Джулией Робертс стали меня тяготить. У меня постоянно росла уверенность в том, что она собирается со мной расстаться. Действительно, а почему бы и нет? Кроме того, мне всегда и всего было мало. Кроме того, я чувствовал себя сломленным, скрюченным, непривлекательным. Поэтому, вместо того чтобы сталкиваться с неизбежными страданиями при ее потере, я сам решил расстаться с красивой и блестящей Джулией Робертс. Она, возможно, думала, что будет расставаться с жалким телевизионщиком, но теперь этот телевизионщик расставался с ней. Я не могу даже описать то выражение замешательства, которое я увидел на ее лице.
Я решил провести вечеринку на полуострове Кейп-Код с братьями Мюррей… Я понятия не имею, почему я выбрал именно Кейп-Код и почему взял с собой братьев Мюррей. Мне казалось, что это просто новое место для того, чтобы прошвырнуться по барам. Однако именно там я заметил, что вокруг меня что-то изменилось, — в игре появилась новая динамика. Ко мне подходили девушки, которые охотно со мной заговаривали. Похоже, общение с нервными женщинами с посредственными фигурами осталось в прошлом. Я просто стоял в углу с бокалом водки с тоником в руке, а они все шли, и шли, и шли…
Однако среди них не было ни одной Джулии Робертс.
За свою жизнь я 65 (шестьдесят пять!) раз проходил детоксикацию, т. е. курс лечения от алкоголизма или наркомании. Впервые — когда мне было 26 лет.
Моя привычка принимать викодин[18] уже выходила мне боком. Если вы посмотрите третий сезон «Друзей», то, надеюсь, вы ужаснетесь тому, каким худым я стал к концу сезона (опиоиды гробят аппетит и постоянно вызывают рвоту). В последнем эпизоде вы заметите, что я одет в белую рубашку и коричневые брюки и что оба эти предмета одежды велики мне минимум на три размера. (Сравните с тем, как изменился мой вид между последней серией шестого сезона и первой серией седьмого сезона — это эпизоды с предложениями, которые делает Чендлер Монике. Заметьте, в последнем эпизоде шестого сезона и в первом эпизоде седьмого ношу одну и ту же одежду, поскольку предполагается, что их действие происходит в одну и ту же ночь. Но за межсезонье я похудел, наверное, килограммов на двадцать. Вообще, за годы съемок «Друзей» мой вес менялся в диапазоне от 58 до 102 килограммов!)
Наблюдая за тем, как изменялся мой вес от сезона к сезону, вы сможете отследить траекторию моей зависимости: когда я набираю вес — это алкоголь; когда худею — значит, я сижу на таблетках; когда у меня отрастает козлиная бородка — значит, я пью очень много таблеток.
К концу третьего сезона я тратил большую часть своего времени на выяснение того, как ежедневно получать пятьдесят пять доз викодина — без него я уже не мог существовать. Это была работа на полный рабочий день: звонить, ходить по врачам, симулировать мигрень, искать нечестных медсестер, которые давали мне то, что мне было нужно…
Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что происходит. Вначале я ежедневно принимал примерно по двенадцать доз, но потом в один прекрасный день едва не сошел с ума и вообще почувствовал себя совершенно ужасно. Тут я понял, что со мной действительно что-то не так, но продолжал в дискуссиях с самим собой гнуть свою прежнюю линию: «Вот закончу сезон „Друзей“ и тогда возьмусь за лечение!»
Этим решением я чуть себя не убил. Если бы сезон продлился еще месяц, меня бы здесь уже не было.
За работой я не ловил никакого кайфа от «веществ». Я любил людей — и хотел всегда играть для них. Я, можно сказать, был вторым бейсменом профессиональной бейсбольной команды New York Yankees. Зависимость всегда просыпается раньше вас; она хочет остаться с вами наедине. Алкоголизм всегда будет побеждать. Как только ты поднимаешь руку и говоришь: «У меня есть проблемы», алкоголь усмехается и отвечает: «Ты что, собираешься что-то кому-то рассказать об этом? Ладно, тогда я ненадолго отойду. Но я вернусь!»
Он никогда не уходит навсегда.
Я быстро снялся еще в одном фильме. Это была лента «Почти герои», комедия с Крисом Фарли в главной роли (режиссер Кристофер Гест). За это мне заплатили 2 миллиона долларов. Мы снимали его не в самой лучшей части Северной Калифорнии, недалеко от города Юрика. Фарли был таким же забавным, как вы можете себе представить, хотя его зависимости в сочетании с моими привели к тому, что мы едва смогли закончить эту чертову картину. «Друзья» и «Почти герои» снимались одновременно, и я очень устал. Таблетки не давали того эффекта, как раньше, и я все увеличивал их количество, чтобы не чувствовать себя все время слабым и больным.
Еда тоже мешала кайфу, поэтому я никогда не ел. Кроме того, я всегда был так слаб, что не хотел есть. Меня постоянно рвало. Хорошо, если наедине, но не очень хорошо, когда это происходит среди декораций фильма в ходе разговора с Кристофером Гестом. Если ты понимаешь, что через тридцать секунд тебя вырвет, то важно придумать предлог для извинения и быстро скрыться, чтобы рвота застала тебя за деревьями, за камнями, в женском туалете и т. п. Я слышал рассказы о людях, которые искали в собственной рвоте кусочки таблеток, чтобы принять их снова, но я не мог себя заставить так поступить. Правда, я платил такому количеству врачей, что редко нуждался в такого рода «помощи». Как бы то ни было, рядом с туалетом у меня всегда висело два полотенца: одно для вытирания блевотины, а другое — для вытирания слез. Я умирал, но никому не мог об этом сказать.
А потом умер Крис Фарли — его болезнь прогрессировала быстрее, чем моя. (Кроме того, у меня был здоровый страх перед словом «героин», а у него такого страха не было.) Когда я узнал об этом, то своим ударом пробил дыру в стене гримерки Дженнифер Энистон. Через две недели после его смерти, когда мне пришлось выступать промоутером фильма «Почти герои», я обнаружил, что публично обсуждаю его смерть от наркотиков и алкоголя.
И в это самое время я тоже находился под кайфом!
Об этом никто не знал — ни родные, ни друзья, никто. Я все время был невыносимо болен. Время от времени я пытался бросить курить — держался то три дня, то четыре, но мне было так тоскливо и больно, что больше выдержать я не мог.
Однажды, когда ночью я был дома и пытался во всем этом разобраться, мне позвонила моя бывшая девушка.
— Я поняла, что с тобой что-то не то, — сказала она. — Давай я отведу тебя к врачу.
Тут я и посыпался. Я рассказал ей все. Я никогда в жизни столько не плакал.
Мой секрет был раскрыт. Теперь о нем узнали и другие.
На следующий день я посетил врача. Он сказал, что мне надо лечь в центр Hazelden.
— У них там есть большое озеро, — сказал доктор, и я сообразил, что это Миннесота, то есть достаточно близко к Канаде. По крайней мере, я буду чувствовать себя так, что в дерьмовую погоду сижу дома.
Но испугался я не на шутку. Это было реально, это происходило со мной сейчас. Я ехал в центр реабилитации. Мне было двадцать шесть лет.
Итак, я отправился пить таблетки в центр Hazelden, ничего о нем не зная.
План состоял в том, что перед поездкой в Миннесоту я пройду быструю детоксикацию. Во время этой процедуры вас отключают от жизни на два-три дня и накачивают антагонистами опиатов. К концу этого периода вы должны стать трезвым. (Кстати, теперь я знаю, что этот метод не работает, хотя его все еще используют для лечения.)
Я сделал экспресс-детокс, а затем отправился в Hazelden. Приехав туда, я почувствовал себя мертвым. Единственное, что они говорят об опиоидных детоксикациях, — так это то, что они не могут вас убить. Но они могут заставить вас пожелать стать мертвыми. (Детоксикация, которая может вас убить, — это алкоголь плюс бензо, то есть бензодиазепин.) Я лежал в своей палате в центре Hazelden, и мне было невероятно плохо — я был как побитая собака. От ужаса я хрипел, у меня дергались руки и ноги. Я постоянно умолял врачей облегчить мои страдания, но мне в ответ говорили: «Вы уже избавились от токсинов, теперь просто расслабьтесь».
Но, по моим ощущениям, я не проходил никакого курса детоксикации — я просто перешел с пятидесяти пяти доз викодина в день к нулю доз викодина в день. По сути, я перешел в то состояние, которое называют «решительный отказ» или «завязка», — это дикая ломка из-за полного прекращения приема наркотиков. Я стал тем, кого называют, «обнимателем стен»: для того чтобы сделать всего несколько шагов, мне приходилось хвататься за ближайшую стену.
Теперь я знаю, что если бы я не прошел быструю детоксикацию, то мне бы дали что-нибудь, чтобы облегчить агонию, но они думали, что я прошел детоксикацию, и поэтому оставили меня в покое. Мне кажется, переход от пятидесяти пяти к нулю показывает, что я, по крайней мере, чертовски сильный человек. Но, по моим ощущениям, я находился в образцовом, чистейшем аду.
Примерно через десять дней моего пребывания в центре я оказался на групповом сеансе, и тут выяснилось, что мои перспективы оказываются несколько туманными. Мне приходилось повторять «я в порядке, я в полном порядке», но на самом деле я не был в порядке. Мое детское убеждение в том, что я никогда не смогу быть плохим мальчиком, оказалось настолько сильным, что, думаю, даже во время жуткого эпилептического припадка я бы следил за тем, чтобы не раскачивать лодку.
Когда я очнулся от припадка, то снова оказался в своей палате, но теперь вокруг меня собрался весь персонал. Чувствовалось, что люди были в ужасе. Не зная, что произошло, и явно находясь еще в глубоком замешательстве, я сказал: «Боже мой, я не могу в это поверить: чтобы увидеть меня, вы, ребята, приехали в Калифорнию! Это так мило!»
— Да ты не в Калифорнии, — сказал кто-то, — ты в Миннесоте. И у тебя был сильнейший эпилептический припадок.
Я остался в этом центре еще на две недели, и к концу срока почувствовал, что управляю этим местом, что я стал королем этого центра. А удалось мне это просто потому, что я вел себя, как герой Майкла Китона в фильме «В трезвом уме и твердой памяти».
Я еще был достаточно молод для того, чтобы заметно прибавить в весе, поиграть в теннис и перестать принимать таблетки. Но в душе я знал, что скоро снова напьюсь. Как только я почувствовал себя лучше, то сразу возвратился в Калифорнию. Я не вернулся к нормальной жизни, но чувствовал себя хорошо. Но, как я уже говорил, я ничего не узнал о том, что со мной не так. Я ничего не знал об Обществе анонимных алкоголиков или о том, как жить трезвой жизнью, — все, что я сделал, это отказался от викодина. Для тех из вас, кто смотрит «Друзей», скажу: по-моему, лучше всего я выглядел в начале четвертого сезона. Все еще недостаточно хорошо с точки зрения Дженнифер Энистон, но все-таки чертовски хорошо.
Вернувшись в Калифорнию, я продержался шестьдесят восемь дней, а затем снова выпил спиртное. Моя теория заключалась в том, что пьянство — это не то, что меня чуть не убило. Меня чуть не убили опиаты; водка всегда только затыкала дыры, а так как дыры по-прежнему оставались на своих местах, то их надо было чем-то заполнять.
И я напивался каждый вечер вплоть до 2001 года.
Пребывание в центре Hazelden пришлось, наверное, на лучший год в моей жизни, год, о котором можно было только мечтать. Радости славы еще не совсем улетучились, хотя если бы я тогда умер, то на моем надгробии было бы написано:
«Здесь покоится
МЭТТЬЮ ПЕРРИ — ОН РАССТАЛСЯ С ДЖУЛИЕЙ РОБЕРТС»
или
«НУ РАЗВЕ МОЖНО БЫТЬ БОЛЕЕ ГЛУПЫМ И МЕРТВЫМ?».
В 1999 году я сильно влюбился в женщину, вместе с которой работал над фильмом. Видите? Я начал влюбляться в знаменитых женщин, как моя мать в Канаде — в знаменитых мужчин. Но рано или поздно все стены рушились, и я оставался наедине с самим собой… А мать в таких ситуациях находила себе новый предмет любви.
В принципе, я мог заполучить большинство женщин, которых хотел, но эта история по-прежнему причиняет мне боль.
Конечно, она всего лишь показывает, что исключение подтверждает правило: если я смог заполучить, то должен бросить ее еще до того, как она бросит меня. Почему? Потому что мне всегда мало и потому что меня вот-вот разоблачат. Но когда кто-то, кого я хочу, не выбирает меня, то это только доказывает, что мне ее мало или что меня разоблачили. Если выпадает орел, то, значит, они выиграли, если решка — значит, я проиграл… В любом случае и по сей день, когда кто-то упоминает ее имя, у меня сжимается сердце. Реализовался тот страх, что двигал мной каждую минуту бодрствования. Она даже упомянула о том, что проблема в моем пьянстве — том самом, благодаря которому я сумел уйти от наркозависимости. Если вы думаете, что эта история толкнула меня на путь трезвости, то на самом деле стало только хуже… Я зажег свечи по всему дому, выпил, посмотрел фильм, в котором мы играли вместе, и стал мучить себя одиночеством и тоской. Я пытался все это пережить, но мне это не удалось.
Я потолстел… Нет, меня разнесло, я выглядел ужасно, и это стало опасно для жизни.
Помню, когда я учился в Оттаве в девятом классе, то внезапно понял, что Майкл Дж. Фокс одновременно и снялся в фильме номер один, и участвовал в телешоу номер один. И уже тогда, в возрасте четырнадцати лет, я дико ему завидовал. Позже в интервью The New York Times я говорил: «Человеку всегда хочется внимания, денег и лучшего места в ресторане». Перемотаем пленку к перерыву между пятым и шестым сезонами «Друзей». Именно тогда я обнаружил, что снимаюсь в фильме «Девять ярдов», а когда в начале 2000 года фильм вышел на экраны, то среди моих достижений оказались и телешоу номер один, и фильм номер один.
Моих достижений? Я принимал тогда так много таблеток, что не мог выйти из спальни. Именно в тот момент, когда вы могли подумать, что Мэттью Перри будет праздновать и гордиться тем, что стал первым парнем на деревне, я имел дело с торговцами наркотиками, обитал в темных комнатах и жил в нищете.
В природе когда пингвин получает травму, то другие пингвины собираются вокруг него и поддерживают товарища до тех пор, пока ему не станет лучше. Точно так же поступили мои партнеры по сериалу «Друзья». На съемках были такие дни, когда я страдал от сильнейшего похмелья, и тогда Джен и Кортни, которые считали кардиотренировку лекарством от всех болезней, установили за кулисами велотренажер. В перерывах между репетициями и дублями я приходил туда и гонял на этой штуковине так, как будто меня преследовал адский огонь. Я делал все что угодно, лишь бы привести свой мозг в норму. Я чувствовал себя раненым пингвином, но был полон решимости не подвести этих замечательных людей и наше шоу.
Но все же однажды зависимость едва меня не погубила. Однажды, когда снималась сцена в кофейне, я при полном параде, в костюме, заснул прямо на диване перед работающей камерой. От беды меня спас только Мэтт ЛеБлан, который толкнул меня локтем под ребра так сильно, что я проснулся в тот самый момент, когда должен был произносить свою реплику. К счастью, никто ничего не заметил, но мне стало понятно, как близко я подошел к краю пропасти.
При всем при том я всегда оставался на экране и у меня не было отбоя от предложений.
А потом меня настиг панкреатит. Мне было тридцать лет.
Это было во время перерыва между сезонами. Я снова был один, ничего не происходило — никаких съемок фильма, ничего, просто медленное, похожее на деготь время скользило по каньонам Лос-Анджелеса к бескрайнему морю. Я месяцами просто сидел дома и пил: один, чтобы пить; пьющий, и поэтому одинокий. (Как я уже говорил, алкоголизм всегда отчаянно пытается стать вашим единственным другом.) Я снова и снова смотрел фильм «Знакомьтесь, Джо Блэк» — там есть персонаж по имени Ангел Смерти, который пытается понять, что такое любовь. Прекрасный фильм. Но у меня было такое ощущение, что это я сам являюсь Джо Блэком, которого все время спрашивают: «Что нам теперь делать?» Я сам был как смерть — я пил, смотрел фильм, вырубался, просыпался, пил, смотрел этот фильм, снова вырубался…
А потом я почувствовал, как издалека, из ниоткуда, прилетел нож и вонзился мне в живот. Он проткнул мембрану и немного покрутился, а его зазубренный край зацепился за вены, отчего моя кровь нагрелась до кипения. По мере того как этот нож входил в меня все глубже и глубже, я слышал, как кричу от боли, словно животное, которое разрывают в клочья в каньоне.
Я позвонил замечательной Джэми Тарсес, которая была тогда кем-то вроде моей девушки, и успел сказать: «Тут что-то не так».
Джэми была ангелом от Бога — она очень быстро приехала ко мне домой, посадила меня в машину и отвезла в ближайшую больницу.
В отделении неотложной помощи я кричал: «Промойте мне желудок! Нужно промыть мне желудок!»
Доктор посмотрел на меня и сказал:
— Тебе не нужно промывать желудок. Это не пищевое отравление.
— Тогда что это за хрень? — взвыл я.
— У тебя панкреатит, — сказал он. — Его можно заработать, только если слишком много пить.
На самом деле у панкреатита может быть несколько причин: у вас может быть аутоиммунное заболевание, инфекция или камни в желчном пузыре, но в основном панкреатит зарабатывают те, кто цистернами хлещет алкоголь. Панкреатит в тридцать лет — это нечто неслыханное. Ура мне, ура! Еще один рекорд!
— Да что за нах… — сказал я. — Нет. Не может быть! Я не так уж много пью…
Что это было? Стыд? Стремление виновного все отрицать? В этом состоянии мне было трудно отличить одно от другого. Что бы это ни было, я попросил Джэми отвезти меня домой.
Мы провели у меня дома примерно час, но тут я понял, что со мной по-прежнему что-то не так, и серьезно не так, поэтому мы съездили в другую больницу, но получили тот же ответ.
…В течение тридцати суток я находился в больнице, где питался жидкостью, которая поступала в меня через капельницу. (Единственный способ лечения панкреатита состоял в том, чтобы оставить поджелудочную железу в покое, а это означало, что я около тридцати дней не смогу ни есть, ни пить обычным способом.) И каждую ночь со мной засыпала Джэми Тарсес. Она пододвинула свою кровать вплотную к моей; засыпая и просыпаясь, я видел, что она все время лежит со мною рядом. (Я до сих пор верю в то, что Джэми была посланницей всеблагого Бога и что никто из нас не был ее достоин — я так точно не был.) Мы снова и снова пересматривали сериал «Западное крыло», а я тем временем курил — да, я курил в больничной палате! Не знаю, было ли это другое время или я был так чертовски популярен в то время, но на мое курение никто не обращал никакого внимания. Впрочем, в какой-то момент меня застукали и приказали бросить это дело. Я оказался в отчаянном положении, но нашел выход: выписался из больницы, выкурил сигарету и снова обратился в приемный покой.
На повторное размещение в рехабе ушло семь часов, но игра стоила свеч.
Чтобы облегчить боль, меня подключили к аппарату, который регулярно вводил в меня определенное количество препарата под названием дилаудид. Это опиоид, который меняет отношение мозга к боли. Как было бы здорово, если бы этот препарат поставлялся в человеческом обличье! Так или иначе, я полюбил дилаудид; он стал моим новым фаворитом, и, если бы они продолжали мне его давать, я бы остался в этой больнице и на сотни дней. Все тридцать дней, которые Джэми провела рядом со мной, я находился под кайфом — и был счастлив. А особенно я был счастлив тогда, когда подписывал контракт на шестой и седьмой сезоны. Благодаря самоотверженной и блестящей идее Дэвида Швиммера этот контракт принес нам 50 миллионов долларов. Я подписывал его с зондом для искусственного питания, воткнутым в руку, и потоками дилаудида, протекающими через мозг.
Но они внезапно решили меня выписать — очевидно, я требовал слишком много чудо-лекарств.
— Вы поправились, — заявил мне один из врачей. — Ваш панкреатит закончился. Мы вас отправляем домой. Завтра.
— Вы хотите сказать, что сегодня вечером вы не дадите мне дилаудид?
— Нет, — сказал он, — не дадим.
Каким-то образом я пережил эту ночь, но никто не знал, что со мною делать дальше.
И тут на сцене неожиданно появился мой отец. Слава богу, он предложил мне пожить с ним и его семьей в городке Охай — это к северо-западу от Лос-Анджелеса.
— Переезжай к нам, — сказал он. — Будешь ходить на собрания Общества анонимных алкоголиков и вообще приведешь себя в порядок.
Это был нормальный вариант, и мне ничего не оставалось, как отправиться к себе домой на Челан-уэй на Голливудских холмах, чтобы забрать кое-какие вещи. Я был трезв, но поскольку последние тридцать дней принимал дилаудид, то все еще был немного не в себе. Джэми подождала, пока я упакую сумку, а затем я последовал за ней на своем зеленом Porsche по извилистым горным дорогам. Когда я свернул налево на Челан-драйв, то увидел, что прямо посередине дороги на меня мчится фургон курьерской службы. Я дал по тормозам, но машина задела траву, вылетела на газон и, продолжая движение, въехала в лестницу, ведущую к дому, снесла ее, а потом влетела в гостиную. К счастью, дома никого не было, но машина оказалась разбита в ноль, как и лестница.
Опять эти гребаные лестницы…
Я поступил правильно: дождался приезда копов. Когда они приехали, я смотрел в небо, гадая, когда оттуда упадет мне на голову следующая наковальня, как это происходит в мультфильмах. Я простоял там достаточно долго для того, чтобы кто-то меня сфотографировал и продал снимок журналу People: вот моя машина, которая врезалась в дом, а вот и я сам еду к отцу в Охай.
Получилось так, как будто мне снова исполнилось пятнадцать лет и я снова живу с отцом в Калифорнии. Каждый день за мной приезжала машина, которая отвозила меня на съемки сериала «Друзья». Но прошло не слишком много времени, и я снова подсел на викодин, а потом опять начал употреблять алкоголь, и он, сука, опять мне понравился. Как говорил мой терапевт, «реальность — это приобретенный вкус», но мне так и не удалось его приобрести. Я постоянно приносил в дом отца и наркотики, и алкоголь, а его жена так на меня злилась, что в конце концов отец подошел ко мне и очень спокойным тоном сказал, что мне лучше уехать.
«Окей, я уеду, но ни один из вас никогда не увидит ни гроша из моих денег, никогда», — подумал я, но вслух этого не сказал.
Таким образом, я вернулся к съемкам следующего сезона «Друзей» в состоянии полной обдолбанности, и все поняли, что нужно что-то делать.
Я уже слышал о метадоне,[19] препарате, один маленький глоток которого обещал избавить вас от привычки заглатывать по 55 таблеток викодина в день. Единственная загвоздка заключалась в том, что вы должны были пить по этому маленькому глотку каждый день, иначе у вас была бы серьезная абстиненция. «Звучит заманчиво», — решил мой отчаявшийся разум. Я немедленно принял это вещество и уже на следующий день смог вернуться к съемкам «Друзей», чувствуя себя свежим как огурчик.
Мне говорили, что у метадона нет побочных эффектов. Это была неправда. На самом деле это было начало конца.
В остальном все шло отлично; «Друзья» пользовались таким же успехом, как и прежде. А потом в мой трейлер зашла еще одна персона. На этот раз это был не Дэвид, и этот визит не стал для меня хорошей новостью.
— Я знаю, что ты пьешь, — сказала она.
Я стал забывать о Дженнифер (с тех пор, как она начала встречаться с Брэдом Питтом), со мной все уже было в порядке, и я нашел способ долго смотреть на нее, не чувствуя себя неловко. Но тем не менее встреча с Дженнифер Энистон страшно меня расстроила. Сказать точнее, я был в замешательстве.
— Да как ты такое можешь говорить? — сказал я. — Я вроде никогда не работал пьяным.
Я пытался это скрыть…
— Да мы чувствуем запах, — сказала она как-то странно, но с любовью, и множественное число «мы» ударило меня, как кувалда.
— Я знаю, что пью слишком много, — сказал я, — но я точно не знаю, что с этим делать.
Иногда я был не в той форме, чтобы самому приехать на съемочную площадку (я никогда не работал под наркотой, только с похмелья). Тогда я заказывал лимузин — и это, скажу я вам, вызывало у людей косые взгляды. Все спрашивали меня, все ли со мной в порядке, но никто не хотел останавливать поезд под названием «Друзья», потому что сериал был очень прибыльным. Из-за всего этого я чувствовал себя просто ужасно. Моя самая большая радость была и моим самым большим кошмаром — я был близок к тому, чтобы загубить эту замечательную вещь.
В конце концов на работе у меня появился трезвый компаньон, но это не особо помогало. Однажды вечером, накануне съемок, я принял какое-то лекарство и запил его алкоголем. И все это сработало во время прогона на глазах у всех. Но в этом случае был любопытный нюанс: я был пришиблен этим «коктейлем», но не подозревал об этом и думал, что скрывать мне нечего. А эффект был налицо: я говорил очень невнятно, так что никто не мог понять ни единого слова.
А я об этом не догадывался.
Когда я снова вернулся в свою гримерку, там меня уже ждали едва ли не все участники шоу.
— Ну и что ты собираешься делать, Мэтти? — спросили они.
— Это все лекарство… Я исправлюсь… Мне очень жаль… — лепетал я.
В тот вечер я действительно не пил, а на следующий день пришел на работу. Я чувствовал себя как человек, идущий по тонкому льду.
Я позвонил своему менеджеру.
Поделиться книгой: