Помоги проекту - поделись книгой:
В то время я парил в небесах. Я был центром всего происходящего, и в то же время меня ничто не касалось и не могло коснуться. Раскаленное добела пламя славы было рядом, я проводил сквозь него руку, но оно пока еще меня не обжигало; я был неким инертным центром. Я еще не знал, что слава не заполнит эту пустоту, но в то время мне казалось, что она заполнила ее полностью.
Первый сезон сериала «Друзья» стал настоящим хитом, а во втором я уже буквально купался в лучах славы. Я обошел по популярности Леттермана и скоро должен был «сделать» Лено. Мы появлялись на обложках журналов People и Rolling Stone, когда оба они были еще очень популярны. Посыпались предложения сняться в кинофильмах. Почему бы и нет? Я получал все, что хотел. Предложение сняться в фильме за миллион долларов здесь, предложение сняться в фильме на миллион долларов там… Я, конечно, не сравнялся с Джулией Робертс, но и таких актеров, как я, было не так уж много.
А затем случилось то, что происходит только со знаменитостями. Ко мне подошла Марта Кауффман и сказала, что я должен послать цветы Джулии Робертс.
— Вы имеете в виду ту самую Джулию Робертс, величайшую звезду во вселенной? — сказал я. — Ну ладно, отлично… Только зачем?
Как оказалось, Джулии предложили сняться во втором сезоне, в «Эпизоде после Суперкубка», но она согласилась участвовать в шоу только в том случае, если ее появление будет встроено в мою сюжетную линию. Позвольте мне повторить это еще раз: она согласилась участвовать в шоу только в том случае, если ее роль будет встроена в мою сюжетную линию. (Так у меня был хороший год или нет?) Но сначала я должен был за ней поухаживать.
Я долго думал, что написать на открытке. Мне хотелось, чтобы письмо выглядело профессионально, как послание от звезды к звезде. (Ну ладно, от звезды к гораздо более крупной звезде.) Но я также хотел, чтобы в письме было что-то немного кокетливое, чтобы оно соответствовало тому тону, которым говорила она. И я до сих пор горжусь тем вариантом письма, на котором я остановился. Я послал ей три дюжины красных роз, а на открытке написал:
«Единственное, что может быть более захватывающим, чем перспектива вашего участия в шоу, — это то, что у меня наконец-то появился повод посылать вам цветы».
Неплохо, правда? Я боялся ложиться ночью спать, но когда это требовалось, то мог просто-таки изойти своим очарованием. Впрочем, моя работа оказалась далека от завершения. Джулия ответила, что согласится участвовать в шоу, если я сумею объяснить ей азы квантовой физики… Ух ты! Мало того, что я нахожусь в переписке с женщиной, для которой была изобретена особая губная помада! Теперь я должен еще и засесть за учебники!
На следующий день я отправил ей трактат о корпускулярно-волновом дуализме, принципе неопределенности и переплетении квантовых состояний, и лишь часть этого трактата была метафорической. Много лет спустя Алекса Юнге, штатный сценарист шоу, рассказала в интервью журналу The Hollywood Reporter, что «Джулия заинтересовалась Мэттью потому, что он был совершенно очаровательным… У них было много флирта по факсу. Она высылала ему анкеты с вопросами типа: «А почему я должна встретиться с тобой?» И все, кто находился в это время в комнате сценаристов, помогали ему объяснить ей, почему. Он, конечно, вполне мог обойтись и без нас, но у нас не было никаких сомнений в том, что мы составляли команду Мэттью и должны были попытаться сделать это для него».
В итоге наши совместные усилия увенчались успехом. Мало того что Джулия согласилась сниматься в шоу, так еще и прислала мне в подарок бейглы, много-много бейглов. Действительно, а почему бы и нет? Ведь это была сама Джулия Робертс!
Так началось мое трехмесячное ухаживание путем ежедневного обмена факсами. Это было до интернета, до сотовых телефонов — именно поэтому вся наша переписка шла по факсу. Писем было много — сотни. Поначалу все это балансировало на грани романтики: я посылал ей стихи, просил назвать лучшую тройку нападающих хоккейной команды Los Angeles Kings и все в таком духе. И не то чтобы мы при этом не были заняты: я снимался в самом популярном телешоу на планете, а она снималась в фильме Вуди Аллена «Все говорят, что я люблю тебя» и, конечно, находилась во Франции. Но при этом я три-четыре раза в день садился у своего факсимильного аппарата и смотрел, как на широкой бумажной ленте медленно появляется ее следующее послание. Я волновался так, что иногда на какой-нибудь вечеринке в разгар обмена комплиментами с привлекательной женщиной прерывал разговор и мчался домой посмотреть, не пришел ли новый факс. В девяти случаях из десяти он уже был на месте. Ее письма были такими живыми и изящными… Как она соединяла предложения, как видела мир, как формулировала свои неповторимые мысли! Все это было так очаровательно… Нередко я перечитывал эти факсы по три, четыре, а то и по пять раз, глупо ухмыляясь над факсовой бумагой, как какой-то придурок. Мне казалось, что она была отправлена на эту планету для того, чтобы заставить улыбаться наш мир, а теперь, в частности, и меня. Я лыбился, как пятнадцатилетний мальчишка на первом свидании.
И при этом мы не то что не встречались, но даже и не разговаривали друг с другом по телефону.
Но однажды рано утром все изменилось. От Джулии пришел очередной факс. Только он был предельно романтичным. Я бросился звонить одному своему другу:
— Слушай, у меня это не укладывается в голове. Приезжай прямо сейчас, скажи мне, прав я или нет.
Когда друг приехал, я показал ему факс, и он сказал:
— Да, ты прав.
Неудивительно, что это не укладывается в голове.
— Так что мне ответить?
— Ну а ты как думаешь?
— Да отвали ты со своими вопросами, — ответил я. — Просто скажи, что писать.
Так мы с Сирано составили и отправили факс, который тоже был очень романтичным. Потом мы стояли у факса и смотрели друг на друга. Двое мужчин просто стояли и смотрели на факсимильный аппарат.
Минут через десять квартиру наполнил долгожданный резкий скрип. Под хлопки, жужжание и шипение ко мне пришло сообщение из дальнего космоса.
«Позвони мне» — вот все, что в нем было написано. Внизу страницы был указан ее номер телефона.
Я взял трубку и позвонил Джулии Робертс. Я чертовски сильно нервничал, нервничал так же, как при первом появлении в шоу Леттермана. Но разговор прошел легко — я рассмешил ее, и… Ребята, какой же это был смех! Она явно была чрезвычайно умна и обладала огромным интеллектом. Я уже тогда мог сказать, что она заведомо входила в тройку лучших рассказчиков, которых я когда-либо встречал. На самом деле ее истории были настолько хороши, что в какой-то момент я спросил ее, не пишет ли она их заранее.
Пять с половиной часов спустя, когда наш разговор подошел к концу, я понял, что больше не нервничаю. После этого мы уже не могли остановиться: пять часов разговоров сегодня, четыре часа завтра… Мы находились в состоянии свободного падения. Я не знал, куда мы упадем, но падение продолжалось.
Стало ясно, что мы находимся в глубоком ауте.
Однажды в четверг у меня снова зазвонил телефон.
— Буду у тебя дома в два часа дня в субботу.
Клик!
Вот нас и накрыло…
Как она вообще узнала, где я живу? А что, если я ей не понравлюсь? Что, если факсы и телефонные звонки были действительно милыми, но, когда дело дойдет до реальной жизни, она больше не захочет меня видеть?
Почему я не могу бросить пить?
И, конечно же, в субботу ровно в 14:00 в дверь постучали. Дыши глубже, Мэтти! И когда я открыл дверь, то там оказалась она! За порогом стояла улыбающаяся Джулия Робертс.
По-моему, я сказал что-то вроде:
— О, да это Джулия Робертс!
Даже в такие моменты многие шутки просто пролетали мимо меня. Крэйг бы среагировал быстрее, но его там не было. Она смеялась так, как смеялась Джулия Робертс, та женщина, о которой Кристофер Марло написал: «Не твой ли лик спустил на воду сотни кораблей?» Всякое напряжение попросту испарилось.
Она спросила меня, как я поживаю.
— Я чувствую себя самым счастливым человеком в мире. А вы как?
— Наверное, теперь ты позволишь мне войти?
Я впустил ее к себе — и фигурально, и буквально. Так начались наши отношения. К тому времени, когда в «Друзьях» приступили к съемкам «Эпизода после Суперкубка», мы уже были парой.
А еще до того, как мы снялись в сериале, случилась новогодняя ночь в Таосе. Наступал новый, 1996 год. Я встречался с Джулией Робертс. Я даже познакомился с ее семьей. После моего приватного прилета она забрала меня на своем оранжевом «Фольксвагене-жуке». Я-то думал, что у меня были деньги. Это у нее были деньги!
Весь день мы играли на снегу в американский футбол. Потом Джулия посмотрела на меня, посмотрела на часы — они показывали 23:45, — взяла меня за руку и сказала: «Идем».
Мы запрыгнули в большой синий грузовик и умчались в горы. Вокруг клубился снег. Я понятия не имел, куда мы едем. Казалось, мы рвемся прямо к звездам. В конце концов мы добрались до вершины горы. На мгновение небо прояснилось, так что для нас открылся вид на Нью-Мексико и дальние дали, которые простирались вплоть до Канады. Пока мы там сидели, она дала мне возможность почувствовать себя королем мира. Пошел пушистый снег — и с этого момента для нас начался новый, 1996 год.
В феврале Джулия появилась на шоу Леттермана, и он стал донимать ее вопросами о том, встречаемся мы или нет. Она только что снялась в качестве приглашенной звезды в сериале «Друзья» в «Эпизоде после Суперкубка». Этот эпизод был перенасыщен приглашенными звездами: Джулия, Жан-Клод Ван Дамм, Брук Шилдс, Крис Айзек и другие, и потому его посмотрели 52,9 миллиона человек. Это оказалось самое популярное шоу, когда-либо следовавшее за финалом Национальной лиги по американскому футболу. Одни только доходы от рекламы уже были ошеломляющими — более полумиллиона долларов за тридцать секунд эфирного времени! Стало ясно, что наше шоу теперь прочно заняло место главной «дойной коровы» канала NBC.
(И все же я до сих пор помню пару ночей, когда думал, что мне лучше было бы вызвать неотложку, чем сниматься в «Друзьях». Мне по-прежнему недоставало внимания. Эта проблема все так же была со мной, она стала моей неотъемлемой особенностью, как отпечатки пальцев или цвет глаз.)
Джулию в сдвоенном эпизоде снимали через несколько дней после Нового года — с 6 по 8 января. Мне подготовили реплики типа: «И тогда я использовал юмор как защитный механизм — слава богу, я больше так не делаю» и «Я встретил идеальную женщину». А наш поцелуй на диване был настолько похож на настоящий, что зрители подумали, что он настоящий.
Да он таким и был! Джулия в сериале была великолепна, и химия наших отношений, казалось, разлилась из телевизоров по всей Америке.
А в ответе Леттерману Джулия в очередной раз показала свою способность отшить кого угодно:
— Да, я встречалась с Мэттью Перри, и по какой-то причине, может быть, из-за того, что я участвовала в «Эпизоде после Суперкубка», люди подумали, что это Мэттью Перри из «Друзей». Но на самом деле так звали продавца мужской одежды, которого я встретила в Хобокене, штат Нью-Джерси. Впрочем, Мэттью Перри из «Друзей» тоже хорош, так что и против такой ошибки я не возражаю.
Она также назвала меня «ужасно умным, забавным и красивым».
Все тогда так и было.
В апреле, когда мы закончили работу над вторым сезоном, я отправился в Вегас для съемок в своем первом художественном фильме. Мне заплатили миллион долларов за роль в картине «Поспешишь — людей насмешишь» с Сальмой Хайек. На сегодняшний день это, наверное, мой лучший фильм.
Если бы я сейчас снимался в таком фильме, то приехал бы на съемки с тремя спутниками — в основном потому, что боюсь оставаться один. Но в те времена я приехал соло. Меня не переполнял страх, как это происходит сейчас. Я думаю, именно поэтому отправляют на войну молодых людей. Они молоды, им не страшно, они непобедимы.
Не поймите меня неправильно, но перед съемками фильма «Поспешишь — людей насмешишь» я очень нервничал. Я оказался в Вегасе, на моих плечах лежала ответственность за фильм ценой 30 миллионов долларов… Когда в первый день меня повезли домой, я попросил водителя остановиться, а когда он остановился, я выскочил из машины, и… меня вырвало от страха прямо на обочине.
На съемках художественного фильма работа идет медленно, а роль получается только в том случае, если вы действительно чувствуете то, что пытаетесь изобразить как чувство. Актерам ТВ бывает трудно перейти к более глубокой по содержанию работе, а мне это показалось еще труднее, потому что режиссеры художественных фильмов склонны снимать сцены не в том порядке, в котором они потом будут показаны на экране.
Помню, на второй день съемок фильма «Поспешишь — людей насмешишь» мы снимали сцену в кабинете акушера, где герои впервые услышали, как бьется сердце их ребенка. Я понятия не имел, как все это прочувствовать, учитывая, что я впервые видел Сальму. А потом, как я помню, снималась сцена, в которой я должен был заплакать, и я тоже очень боялся с ней не справиться. Как быть? Я думал об этом весь день и беспокоился об этом всю ночь, но в конце концов как-то ухитрился справиться с задачей. Собственно говоря, уловка была проста — нужно было думать о чем-то таком, что заставляет вас сильно грустить. Проблемы в том, что: а) необходимо сделать это точно в нужное время, и б) вы должны повторять это снова и снова.
В тот день на съемках фильма «Поспешишь — людей насмешишь» я проплакал все рабочее время. Я подошел к режиссеру Энди Теннанту и сказал: «Слушай, мы занимаемся этим уже десять часов. Во мне ни одной слезинки не осталось».
На что Энди ответил: «Друг, нам осталось всего два дубля».
Такая перспектива заставила меня расплакаться. Мы оба рассмеялись и согласились в том, что в баке должно было остаться еще немного слез. (На самом деле мне легче играть драматическую роль, чем комедийную. Я смотрю на сцену и думаю: «Что, так мне не обязательно быть смешным? Это будет совсем не сложно». За свою жизнь я был номинирован на четыре премии «Эмми». Одна из них в комедии и три — в драмах.)
Я начал придумывать всякие нестандартные стратегии для того, чтобы задействовать настоящие чувства и стать скорее лидером, чем забавным актером ситкома. В полдень в отеле Stratosphere в Вегасе устраивают большой фейерверк. Я пригласил Сальму заглянуть в это время в отель, чтобы понять, как чувствовал себя мой персонаж, когда впервые встретил ее героиню.
Сальма тоже старалась изо всех сил. Однажды в начале съемок она зашла в мой трейлер со словами «Давайте немного полюбезничаем».
Я сделал все возможное, чтобы изобразить Чендлера; дважды бросил на нее сардонический взгляд и произнес: «О, хорошо! Давайте немного полюбезничаем!»
У Сальмы всегда были очень сложные и путаные идеи о том, как нужно играть ту или иную сцену, но ее многословные объяснения не всегда помогали. В фильме есть сцена, в которой я признаюсь ей в любви. Она стала предлагать нам не смотреть друг на друга — скорее, мы должны были вместе смотреть в будущее. Прослушав эту чушь минут двадцать, я наконец сказал: «Слушай, Сальма, в этой сцене я говорю тебе, что люблю тебя. Поэтому ты смотри куда хочешь, а я буду смотреть на тебя».
На протяжении всего процесса создания фильма я просматривал сценарий и постоянно шутил с Энди Теннантом, который оказался очень умным и невероятно милым парнем. Он постоянно меня осаживал: когда я начинал прыгать и вообще вытворять свои забавные штучки, он отводил меня в сторону и говорил: «Ты не должен этого делать. Ты достаточно интересен и без всяких твоих штучек».
Такой ход мыслей позволил ему добиться от меня одного из лучших выступлений в моей карьере. Ну разве можно было найти иной способ сказать: «Мэтти, хватит!» — слова, которые я хотел услышать всю свою жизнь? (Энди снял десятки фильмов, в том числе «Правила съема: Метод Хитча» с Уиллом Смитом в главной роли. Думаю, снимет и еще: как говорится, хорошие парни не приходят к финишу последними.)
Энди также был всегда готов выслушать ваши предложения. Однажды мой друг Эндрю Хилл Ньюман, который пришел посмотреть на меня на съемочной площадке, придумал для меня фразу: «Ты — все, чего я никогда не знал и чего всегда хотел». Я написал эту фразу и передал ее Энди Теннанту. Режиссеру она понравилась, а потом понравилась и зрителю. Более того, она стала самой известной фразой в нашем фильме. А я всегда говорю, что это, наверное, самая лучшая реплика из всех, какие я произнес в кино.
Однажды во время съемок на водохранилище Мид я увидел на заднем плане кучу людей на гидроциклах, и я спросил, могу ли я покататься на такой штуке во время обеденного перерыва. Это происходило в самом начале работы над фильмом, и мне сказали, что это слишком опасно.
Но тогда мне все было можно, поэтому я просто сказал им: «М-м-м, а ведь правильный ответ на этот вопрос — „Да!“».
Итак, я направился к водохранилищу Мид. Солнце стояло высоко; голубая вода искрилась, как пламя. Катаясь на гидроцикле, я мог видеть вдалеке плотину Гувера, где должен был сниматься кульминационный момент фильма, и гору Уилсона, которая нависала над всем пейзажем как последнее предупреждение. Но предупреждение — кому? Не мне же?! В моей жизни все было идеально. У меня была подруга — самая красивая и знаменитая женщина в мире. Я снимался в американском телешоу номер один. Я зарабатывал кучу денег, снимаясь в фильме, который просто не мог не стать самым кассовым хитом. Я сильно раскрутил гидроцикл и почувствовал, что слабо связан с водой. Я вертелся туда-сюда, волна заставляла меня скакать на сиденье вверх и вниз, а моя правая рука все поворачивалась, поворачивалась и поворачивалась, подталкивая гидроцикл к его предельной скорости.
А потом я резко повернул гидроцикл вправо, но мое тело продолжало лететь прямо. Я взлетел было в воздух, но очень скоро из него выпал. Вынырнув, я оглянулся туда, откуда начал свой путь, и увидел на берегу человек сорок, которые просмотрели весь этот рискованный фильм, а теперь все разом нырнули в водохранилище Мид, чтобы спасти меня.
Вернувшись с их помощью на берег, я понял, что ранен. В ту ночь нам нужно было снимать большую сцену — сцену рождения ребенка, ключевой момент фильма, и я должен был встретить ее во всеоружии. Но у меня болело все тело, а особенно шея. Съемочная группа хорошо понимала, что я борюсь с сильнейшей болью, поэтому они вызвали врача. Врач подошел к моему трейлеру и протянул мне одну таблетку в пластиковой упаковке.
— Прими после съемок, — сказал доктор. — Все будет хорошо.
Я спрятал эту таблетку в карман… Богом клянусь: я считаю, что если бы я тогда не проглотил эту таблетку, то следующие три десятилетия моей жизни прошли бы не так, как они в действительности прошли. Хотя кто знает? Я просто совершенно точно знаю, что у меня они прошли очень плохо.
Мой персонаж в фильме «Поспешишь — людей насмешишь» — девелопер недвижимости, который водит красный Mustang. Мы снимали эту сцену всю ночь и завершили работу уже перед рассветом. Я почувствовал, как солнце приближается к горизонту.
— Слушай, как ты думаешь, я смогу перегнать этот «Мустанг» обратно в Вегас?
К моему удивлению, даже после аварии гидроцикла они все равно на все мои вопросы отвечали «да». И в этом случае тоже.
Когда я выехал со стоянки, первые лучи солнца в Неваде уже скользили по горе Уилсона. Я опустил крышу кабриолета и проглотил таблетку. Я думал о Джулии; я думал о том, как бы перелететь через водохранилище Мид, наплевав при этом на весь мир. Я думал о своем детстве, которое осталось где-то далеко-далеко. Когда подействовала таблетка, во мне что-то щелкнуло. И это был тот щелчок, за которым я гонялся всю оставшуюся жизнь. Я думал о славе, о Крэйге Бирко, о братьях Мюррей, о своих друзьях. Приближалось лето, мимо меня в мягком воздухе пустыни летели сплошные розовые перистые облака. Это было мое розовое небо. Мне было так хорошо, что если бы меня в этот момент сбил поезд, то я бы просто повернулся бы к машинисту и сказал: «Ну, ничего. Всякое бывает, брат». Я лежал на траве у себя на заднем дворе в Канаде, в очередной раз заблеванный братьями Мюррей. Я не мог понять, почему мне было так хорошо. Я находился в состоянии полнейшей и чистейшей эйфории. Таблетка заменила кровь в моем теле теплым медом. Я был на вершине мира. Это было величайшее чувство, которое я когда-либо испытывал. Ничто и никогда не могло пойти не так. Помню, когда я доехал на этом красном «Мустанге» с откидным верхом до арендованного дома в Вегасе, я подумал: «Если выживу — повторю». Конечно, на фоне того, что последовало потом, это плохое воспоминание. Но для меня это и хорошее воспоминание. В то утро я стоял рядом с Богом. Я понимал, что такое рай, — а это понимают немногие. В то утро я пожал руку Богу.
Но был ли это Бог или кто-то другой?
Когда в то утро я вернулся домой, то первое, что сделал, — это связался с тем доктором и сказал ему, что таблетка сняла боль (на всякий случай Бога я решил не упоминать). Я пошел спать, а когда проснулся, то мне на дом доставили еще сорок таких таблеток. Эврика!
Будь осторожен, Мэтти, то, что кажется хорошим, должно иметь свои последствия. Теперь я знаю, что это за последствия — о боже, да знаю ли? Но тогда я их точно не знал. Хотел бы я, чтобы все, что можно было рассказать о фильме «Поспешишь — людей насмешишь», — это веселые «бейсбольные» истории о том, как снимаются такие фильмы. Меньше всего мне хотелось быть человеком, который развенчивает сказки об отношениях между селебрити и киноиндустрией, но должен сказать, что за гламуром, бокалами мартини и профессиональными камерами тоже течет реальная жизнь. Однако тогда никто не мог предвидеть, что чья-то жизнь вот-вот рухнет во врата ада — и, на первый взгляд, это была жизнь наименее вероятного кандидата.
Через полтора года я уже принимал по пятьдесят пять таких таблеток в день. Когда я зарегистрировался в реабилитационном центре Hazelden в Миннесоте, я весил 58 килограммов. Моя жизнь лежала в руинах. Я был в диком страхе — я был уверен, что скоро умру, но понятия не имел, что со мной случилось. Ведь, начиная всю эту историю, я не пытался умереть; я просто хотел чувствовать себя лучше.
Конечно, строчка «Мэттью Перри находится в реабилитационном центре» сразу же попала в топ новостей. Мне даже не дали возможности решить свои проблемы наедине с собой. Все уже все знали. Эта новость была на обложках всех журналов — я даже не заслужил той степени анонимности, какой обладали все остальные. Я был напуган. Но я был и молод, поэтому быстро пришел в норму. Через двадцать восемь дней я снова встал на ноги и выглядел совершенно здоровым.
Это сообщение тоже стало большой новостью, но, конечно, не такой масштабной, как предыдущая.
Кино — это не телевидение. На съемке «Друзей», если ты о чем-то грустил, ты обыгрывал это так, как будто ты самый несчастный человек в мире, — в основном это делается для последнего ряда живой публики, присутствующей на съемках. В игре обязательно есть что-то вроде подмигивания зрителям, как бы говорящего: «Эй, вы все, смотрите сюда, вам это понравится!» Когда ты снимаешься в комедийном сериале, то как будто каждую неделю играешь одноактную пьесу. В зале сидит триста человек, и ты должен открыть перед ними душу.
Киноработа идет медленнее, намного медленнее. Снимается общий план, затем крупный план, затем еще более крупный план… И если ваш персонаж был грустным, то вы должны сыграть его просто грустным. Здесь не было «подмигивания» — и в этом были свои плюсы, детка. А вот на съемке «Друзей» мы даже репетировали быстро. Я помню, как Алек Болдуин, который однажды снялся в качестве приглашенной звезды, сказал: «Ребята, куда вы гоните?»
В нашем шоу все время участвовали приглашенные звезды, а это означало, что нам всегда приходилось придумывать что-то на ходу. Один из моих любимчиков, Шон Пенн, появился в двух эпизодах восьмого сезона и блестяще справился с задачей. Его сюжетная линия требовала от меня одеться розовым кроликом (дело было в Хэллоуин, поэтому в завершение читки сценария я сказал: «Я всегда мечтал о работе с Шоном Пенном, но никогда не думал, что мне для этого придется нарядиться розовым кроликом»).
Настоящая четвертая стена квартиры в «Друзьях» отсутствовала, но мы так и не сломали метафорическую четвертую стену. Ближе всего к решению этой задачи подошли мы с Шоном. Я придумал один тег (тег — это такая короткая финальная сцена, которую играют после того, как закончилось основное действие). Тег был такой: я стою за кулисами в костюме зайчика и курю. Когда мимо меня проходит Шон, я ему говорю:
— Шон, можно тебя на секунду?
— Конечно, Мэттью, привет!
— Слушай, я тут много думал и вот о чем хотел поговорить с хорошим человеком. — При этом я гашу сигарету своей огромной кроличьей лапкой и продолжаю: — Не пора ли мне переключиться на драму?
Шон Пенн внимательно осматривает меня с головы до ног — долго, примерно пять тактов — и произносит лишь одно слово:
— Удачи!
Во время читки сценария над этой шуткой смеялись все. Но в шоу она не вошла, поскольку нарушала правило, которого мы неукоснительно придерживались все десять лет съемок. Даже такой влиятельный человек, как Шон Пенн, и я, выглядевший максимально нелепо в огромном розовом костюме кролика, не смогли получить добро на разрушение «четвертой стены». Она осталась на месте, ровно там, где ей надлежало быть.
У каждого из актеров сериала «Друзья» были свои звездные годы, когда об их героях говорил весь мир. В первом сезоне таким человеком был Дэвид Швиммер; во втором сезоне это была Лиза; в пятом и шестом — Кортни и я; Джен блистала в седьмом и восьмом сезонах, а «самый лучший друг» Мэтт — в девятом и десятом. Некоторые из актеров получили за свои удачные сезоны премию «Эмми», а все мы должны были заработать больше, чем заработали. Но мне кажется, что в Нью-Йорке есть некоторое предубеждение против привлекательных и богатых людей с квартирами, которые слишком велики для местной реальности… хотя и в них, как я уже говорил, не было четвертой стены.
Однажды в моей гримерке появился Дэвид — это было в первый год съемок, в его год. Он привнес в шоу оригинальное выражение лица своего персонажа и вообще был чертовски забавным. Он также первым из нас снял рекламный ролик, побывал на шоу «Сегодня вечером» на канале NBC, купил дом, снял свой собственный фильм. Он вообще в первый год был горячим парнем, и это правильно. А еще он был уморительно веселым и забавным.
В тот день в моей гримерке Дэвид сел напротив меня и начал говорить примерно следующее:
— Мэтти, — сказал он, — я тут подумал… Мне кажется, что когда мы пересматриваем наши контракты, то должны делать это как команда. Мы все должны получать одинаковые суммы…
Поделиться книгой: