Совок-9

Из кабины не было видно трупа. Но и по бокам движения, он тоже отсутствовал. Это означало, что вместе с идеологическим и антирелигиозным оружием совка он в едином порыве движется к своему закономерному финалу.

Спихнув сдвигаемую кучу в овраг, я остановил ДТ на краю. Следовало убедиться, что бренные останки душегуба сверзились вниз. Стараясь не касаться одеждой лоснящихся внутренностей кабины, я выбрался на гусеницу и, поискав глазами свободное от свинячьего навоза место, спрыгнул. Подойдя к краю, заглянул вниз.

Различить, где среди желто-зелёных масс находится мертвец, было невозможно. Оно и понятно. За десяток метров, пока жмур сдвигался вместе с полу-жидкой массой к своему последнему пристанищу, всё стало одного цвета. Одежда обнулённого злодея насквозь пропиталась тем, что вместо земли теперь будет ему пухом. Разглядеть что-то инородное среди зловонного свиного дерьма, на треть заполнившего овраг, я, как ни вглядывался, но так и не смог.

Всё получилось быстрее и даже лучше, чем я планировал. Свиной навоз потому и не используют в качестве удобрения в отличие от любого другого. Потому как он ядовит, токсичен и ненамного уступает кислоте. Пройдёт совсем немного времени и даже отвёртка с гаечным ключом, которые Лунёв сунул себе в карман, растворятся. Что касается трупного материала и одежды, то их агрессивная среда уничтожит гораздо быстрее. А далее будет работать неписанная, но неоспоримая догма. Нет тела, значит, нет и дела.

Отогнав трактор на прежнее место, я заглушил его. Как ни присматривался к окружающему пейзажу, ничего нежелательного или подозрительного я не заметил. Прихватив из кабины пиджак злодея, я загрузился в «шестёрку» и вырулив на грунтовку, покатил к трассе.

На асфальт я выбрался, не встретив никого, кто направлялся бы в сторону свинарников. Посчитав это добрым знаком, я прислушался к своим чувствам. Ничего, кроме удовлетворения от добросовестно исполненной работы, я не ощущал. Именно удовлетворения, а не удовольствия. Ровно для того я потратил время и какие-то усилия, посетив Волжский суд, где ознакомился с материалами уголовного дела Лунёва. Если уж на то пошло, то мне хватило бы и информации ИЦ УВД, из которой следовало, что судим этот упырь был по части третьей сто семнадцатой статьи. Изнасилование несовершеннолетней в составе группы, на мой взгляд, уже достаточное основание, чтобы живьём утопить мерзавца в дерьме. Так что я поступил еще гуманно, предварительно застрелив гада.

Из обвинительного заключения, которое мной было очень внимательно изучено, я доподлинно узнал, как всё произошло шестнадцать лет назад.

Дело было в последних числах мая. После завершающего учебный год урока, практически уже семиклассники в составе всего класса и под руководством молодой училки, вышли в ближайший лесок, чтобы отметить окончание учебного года. Понятно, что никакого спиртного там не могло быть. Бутерброды, пирожки и газировка. И футбольный мяч с бадминтоном.

Зато у компании ублюдков, большинство из которых были рождены после пьяного зачатия, оказалось достаточно дешевой бормотухи. Достаточной для того, чтобы появившиеся на поляне шесть разновозрастных особей генетического мусора, решили развлечься в свойственной им манере.

Выродки, появившиеся на свет в результате запущенной в семнадцатом году отрицательной селекции. А как по-другому, если большевики даже не стеснялись писать в газетах о целесообразности физического уничтожения целого социального слоя буржуазии и интеллигенции. И уничтожали, с большевистским энтузиазмом, перевыполняя планы и лимиты по расстрелам. Почти начисто вырезав предпринимателей, офицерство и профессуру. А кого не вырезали, тех, к счастью последних, просто выгнали из страны. Оставшиеся, кто был ничем, стали плодиться и размножаться. И всё бы ничего, но от осины не родятся апельсины. Вот и превысилась критическая масса уродов в соотношении к нормальным людям. Но зато все эти уроды, продолжавшие попадать в лагеря за грабежи и убийства, были социально близкими новой власти. О чем эта самая власть не стеснялась упоминать не только в газетах, но и в своих законах.

Школьникам шестнадцать лет назад сильно не повезло. Пьяная быдломасса, сначала ради своего эстетического удовольствия до беспамятства отмудохали пацанов класса. Просто так отмудохали, для куража и физической разминки. А потом взялись за школьниц, пустив их по кругу. Не избежала сей участи и учительница, отработавшая классным руководителем свой первый год после института и так неосмотрительно вытащившая своих ребятишек на природу.

Из материалов уголовного дела совершенно точно было видно, что Саша Лунёв, которому на тот момент было немногим более семнадцати лет, фигурировал одним из инициаторов и самых активных участников скотства. От максимального срока его тогда очень удачно спасло несовершеннолетие.

В общем, нормальный представитель пролетариата. С короткой приставкой «люмпен» спереди. Хотя нет, он же колхозник. Был. Значит, люмпен-колхозник.

Н-да… А недавно он еще и моё фото раздобыл. И, что-то мне подсказывает, не для того, чтобы мирно любоваться на мой мужественный лик.

Нет, не мучили меня ни хрена разного рода глупости. Ни сомнения, ни угрызения совести. Совсем не мучили. Он, сука, еще и Стаса покалечил! И мало того, этот паскудник машину мою угандошил. Так что, всё правильно, по грехам ему, ублюдку, и муки! Из говна он вылез, пусть в говне и сгниёт!

Глава 12

До въезда в город и не доезжая до моста, по ту сторону которого располагался стационарный пост ГАИ, я спустился к реке. От свинства пришлось отмывать не только туфли, но и коврик. Во избежание недоразумений, решил еще дополнительно подстраховаться. Задрав капот и ослабив винт хомута, сдернул шланг с топливного насоса. Затем, стараясь не попасть на горячий коллектор, накачал на тряпку бензина и протёр ей подошвы, коврик, и пятаки педалей. Сегодня нет, а завтра обязательно заеду на мойку вазовского СТО. Там уже в эти дремучие времена автомобили мыть умеют по фирменной технологии. И даже с использованием специальной химии. Устранение досадных нюансов нужно провести со всей ответственностью. Чтобы потом не было мучительно больно за упущенные мелочи.

Впрочем, душегуб Лунёв не девочка-припевочка с розовыми бантиками на макушке. Его, даже при самых пиковых раскладах в розыск примут не ранее, чем через трое суток. Законом, предусмотренные. И то, только после того, как кто-то из его близких родственников или с места работы забьёт тревогу по его пропаже. С учетом того, что колхоз, это не режимное оборонное предприятие, хватиться его могут не скоро. А, может, и сразу хватятся. Хрен его знает, с кем он водит дружбу и поддерживает отношения. Сам-то он урод, это понятно, а вот окружающие его люди вполне могут оказаться внимательными и сердобольными. Хотя пацаны, повстречавшиеся мне у речки, сказали, что проживает он бобылём, то есть, без семьи.

Вытащив из лунёвского пиджака содержимое карманов, я набил их береговым песком и галькой. После чего забросил потяжелевшую хламиду подальше в воду.

Отмывшись от следов свинячьего дерьма, но всё еще продолжая к себе критично принюхиваться, я направил свои стопы, то есть, колёса, в Октябрьский РОВД.

В райотдел я зашел, со всех сторон ожидая бранных слов. Начиная от дежурного и вплоть до подполковника Дергачева. Но милицейский бог пока что сегодня был ко мне милостив и никто моей самовольной отлучки из районного органа внутренних дел не заметил.

Никто, кроме Лидии Андреевны Зуевой.

Стоило мне расположиться за своим рабочим столом, как любимая, но чрезмерно ревнивая начальница моментально появилась в моём кабинете. Её старания выглядеть спокойной и беспристрастной, сразу же пошли прахом, стоило мне только улыбнуться ей.

— Говорят, ты жениться собрался? — с плохо скрываемой неприязнью, кусая губы, задала свой главный вопрос Лида.

И не дождавшись от меня скорого ответа, продолжила.

— Чего ты лыбишься, Корнеев? Счастья своего утаить не можешь? На мне ты, значит, жениться не можешь, а на какой-то профурсетке, так запросто!

Подойдя к моему столу, Зуева стала нервно перебирать находящиеся на нём предметы. Преимущественно канцелярские. Когда покрутив в пальцах деревянную линейку, она её согнула и сломала, я понял, что инвентарь надо поберечь. И начал потихоньку отбрёхиваться.

— Окстись, любимая! Ты чего там себе напридумывала? — принялся я нагнетать на своём лице праведное недоумение, перерастающее в обиду, — Да я скорее из твоего табельного пистолета в свою голову застрелюсь, чем на ком-то женюсь в ближайшую пятилетку! Даже, если это будет внучка премьер-министра товарища Косыгина!

— Почему это из моего⁈ — ожидаемо купилась Лида на мою нехитрую провокацию и удивлённо сдвинула бровки домиком, — У тебя же свой пистолет есть!

— Ну, во-первых, из своего мне будет не так приятно себя жизни лишать! — откинулся я на спинку стула, — А, во-вторых, я не понял, Лидия, ты, что, совсем не против моего суицида? — с обидой в голосе, строго уставился я на обескураженную подругу. — Значит, ты хочешь, чтобы я застрелился?

— Ты дурак, Корнеев⁈ Конечно же я против твоего суицида! И не хочу, чтобы ты стрелялся! И вообще, не болтай ерунду! — сбрасывая навеянный мной морок, решительно тряхнула прической Зуева, — И ты, мерзавец, мне мозги не пудри, у меня информация верная! Говори, на ком жениться собрался? — возмущенно, но уже более спокойно и с явной надеждой, что я сейчас опровергну её обвинения, продолжила она.

— Твоя «верная информация», душа моя, сидит в приёмной Данилина и откликается на имя «Антонина»! — встал я из-за стола и подошел к начальнице, уже не опасаясь каких-либо эксцессов, — Тонечка давно уже сгорает от зависти, наблюдая за нашим с тобой неземным счастьем! Отсюда все её злобные инсинуации и желание разрушить наши отношения. Неужели тебе это не понятно⁈

Обойдя Лиду, я подошел к тумбочке с электрочайником и включил его в розетку.

— А ты, к моему глубочайшему разочарованию, как какая-то неискушенная домохозяйка из коммунальной квартиры, пошла на поводу у этой юной интриганки! — укоризненно покачал я головой, — А еще считаешь себя опытным следователем и даже, не побоюсь этого слова, моим начальником! Стыдно, Лидия Андреевна! Ей богу, стыдно и не профессионально!

Таки сбитая с понталыку Зуева стояла напротив меня и хлопала ресницами, как туповатая второгодница на педсовете вспомогательной школы. По её лицу волнами прокатывались разнополярные чувства. Да, кое-какие сомнения я в её мозгу посеял. Но для того, чтобы поверить мне безоговорочно, она уже слишком хорошо меня знала. И, наверное, по этой причине смотрела на меня с некоторым недоверием. Стало быть, следовало, не сбавляя экспрессии, продолжать смущение её разума.

— Знай, любимая, что сея ядовитые зёрна ревности в твою душу, Антонина имела в виду не абы кого, а несчастную Лизу! — вздыхая пожал я плечами, показывая, насколько абсурдно подобное обвинение, — Сопливую и страшно далёкую от совершеннолетия Елизавету из Урюпинска! Практически ребёнка! Да к тому же еще и мою единоутробную племянницу! Эх, Лида, Лида! — безнадёжно махнул я рукой, — Иди уже, а мне работать надо! Вы ведь с Данилиным меня делами грузите без какой-либо скидки на мою неопытную молодость! И да, тебе не кажется, что безобразная сцена, которую ты мне сейчас устроила, это есть ни что иное, как циничное кощунство и глумление над моим комсомольским сознанием? Ты, Лида, без какого-либо стеснения пользуешься моей молодостью и неопытностью в отношениях с женщинами! Тебе не стыдно, Лида⁈

Будучи в смятенных чувствах, растерянная Лидия Андреевна, медленно ступая и часто оглядываясь, безмолвно удалилась из моего кабинета.

А я, достав из кармана документы Лунёва, развернул паспорт на странице с его личной подписью. До вечерней встречи с беглым «колбасником» я решил изготовить еще один аргумент для торга с ним. Если вдруг таковой случится.

Весь день я пахал, как каторжный. Точно зная, что дело по «ликёрке» у меня заберёт, скорее всего, следственное управление областной прокуратуры, я приводил его в кондиционное состояние. Чтобы прокурорские потом не выдали мне щедрую субсидию на орехи. По самое первое число.

Потом поехал в ИВС передопрашивать Алёшу и главного технолога Шалаева.

— Александр Егорович! — сходу начал канючить Вязовскин, как только конвоир доставил его в допросную камеру. — Вы же обещали меня под подписку отпустить!

— Обещал отпустить, значит, отпущу! — внимательней пригляделся я к Алексею Мордухаевичу. — Тебя, что, обижают здесь? Грязно домогаются? Ты разве не в одиночке содержишься?

— В одиночке! — капризно прогундел нечистый на руку кладовщик, — Никто меня не обижает, но вы же сами понимаете, что кормят здесь отвратительно! Вы же обещали, Сергей Егорович!

Я нахмурился и пристальней всмотрелся в глаза представителя сексуального меньшинства страны советов. От моего взгляда половой меньшевик поёжился и своё лицо привёл в соответствие. То есть, сделал его проще. И перестал транслировать свои занудные пожелания.

— Я тебе, аферисту хитрожопому, обещал, что помещу тебя в одиночку и, что никто с тобой не будет пытаться побаловаться под хвост? — повысил я голос, — Говори, выполнил я своё обещание? Чего молчишь?

Вместо ответа сын Мордухая мелко и энергично закивал головой. Надо полагать, признавая за мной безукоризненное соблюдение наших высоких договорённостей.

— Тогда чего ты, неформал пассивный, рожу кривишь и претензии предъявлять мне тут пытаешься? Может, мне тебя для приведения в чувство, в общую камеру перевести, а? Что на это скажешь, Алексей?

— Не надо в общую камеру, Сергей Егорович! — прижал ладони к груди привередливый кладовщик, — Простите меня! Я больше не буду!

Глаза сидельца увлажнились. Теперь Алёша смотрел на меня смятенно и потерянно. Как из-за ширмы смотрит на венеролога хорошист из 10 «Г». Которому эскулап только что объявил о положительной реакции на мазок.

— Сейчас ты мне дашь более уточнённые и развёрнутые показания и я тебя завтра отсюда выпущу! — проникновенно, в интонациях доброго волшебника пообещал я Вязовскину.

Лицо последнего приобрело крайнюю степень плаксивости и он снова заскулил.

— Сергей Егорович, но я же вам всё уже рассказал! — словно Офелия после известия о смерти Полония, заломил руки Алексей, — Ничего я не могу уточнить и развернуть! Я больше ничего не знаю! Отпустите меня!

— Заткнись, гадёныш! — рявкнул я на неуравновешенного подследственного, — Голова уже болит от твоих воплей! Я лучше знаю, можешь ты уточнить и развернуть свои показания или нет! Сейчас я заполню протокол допроса, а ты его внимательно прочитаешь и подпишешь! И завтра я тебе изменю меру пресечения на подписку о невыезде! Но только завтра и никак не сегодня! Ты меня понял?

Вязовскин недоумённо замер, как испуганный суслик, а потом снова, как паралитик, воодушевлённо затряс головой. Радостно бормоча, что охотно подпишет всё, что нужно.

Минут через сорок я протянул ему четыре исписанных страницы. Алексей попытался подписать их во всех отмеченных мною местах, даже не читая содержимого. Но я категорически воспротивился этому и заставил его внимательно ознакомиться со своими показаниями. Спорить он не посмел и принялся за прочтение.

Несколько раз он прерывался и с испуганным удивлением бросал на меня затравленные взгляды. На которые я неизменно реагировал спокойным кивком головы.

— И запомни! — приглушил я голос после того, как отложив подписанные листы в сторону, Вязовскин уставился на меня, — Крепко запомни! Не приведи господь тебе потом отказаться от этих своих показаний! И не важно, где! Хоть в прокуратуре, или в суде! Ты меня понял? Если ты совершишь такую глупость, то я твою задницу от посягательств уголовных содомитов спасти уже не смогу! Ты меня хорошо понял, Алексей?

Алексей Мордухаевич горячо заверил меня, что понял он всё сказанное мною очень хорошо. И, что на своих показаниях, которые я заставил его прочитать еще раз, он будет стоять твёрдо и до конца. Не изменив их ни при каких обстоятельствах.

Вызвав электрической кнопкой конвоира, я отправил Вязовскина в его единоличные апартаменты. И попросил привести второго своего подследственного, квартировавшего в этих стенах по моей протекции.

Шалаев вошел сильно хромая и подволакивая повреждённую ногу. Он был настроен более решительно и менее конструктивно, чем Алексей. Сутки отсидки в ИВС на него повлияли не самым лучшим образом. На меня он смотрел исподлобья и сотрудничать со следствием в плане уточнений своих прежних показаний не хотел.

Пришлось объяснять главному технологу «ликёрки» всю неразумность и пагубность такого его поведения.

— Николай Тихонович, а чего это ты нахохлился и волком на меня смотришь? — почти добродушно попытался я усовестить расхитителя госсобственности в особо-крупных размерах. — Тут ничего слишком выдающегося не прибавилось. Кроме упоминания товарища Матыцына, как организатора хищений, ничего не дополнилось. И еще о его роли в привлечении к преступной деятельности работника ОБХСС Никитина. Или тебе самому хочется быть организатором хищений государственного имущества в особо-крупных размерах?

На мои увещевания Шалаев реагировал злобными высверками глаз и недобрым выражением лица. Но вслух возражать он не посмел.

— Так ты только скажи! — не стал я унижаться до уговоров, — Я прямо сейчас всё и оформлю самым надлежащим образом! Какое-то время будешь самым особо-опасным преступником на тюрьме. Правда, не очень долго. Пока не расстреляют. Ты ведь не только расхититель госимущества в промышленных масштабах! Ты же еще у нас заказчик убийства следователя. И еще непосредственный убийца исполнителя Лобачева. Ты же сам всё это собственноручно написал! Или я что-то путаю?

Смотрел на меня технолог зверем и только что зубами не скрипел.

— Я этого Матыцына в глаза ни разу не видел! — наконец после долгого молчания открыл он рот, — Слышал, что есть такой в обкоме, а видеть не приходилось.

— А сейчас и посмотришь! — успокоил я хромого технолога, — Всё учтено могучим ураганом! И не просто посмотришь, а очень хорошо запомнишь! Чтобы, когда вас сведут на очной ставке, ты его узнал, как родного. Если, конечно, ты не хочешь по этому расстрельному делу паровозом за всех отдуваться. Или хочешь?

— Не хочу! — хмуро пробурчал Шалаев.

— А тогда какого хера ты мне здесь кокетничаешь, как блядь вокзальная и еще рожу недовольную строишь? — перестал я себя сдерживать, — Я тебе дверь из расстрельного коридора приоткрыл, а ты, сука рваная, на меня, как на врага смотришь! Где твоя благодарность, падаль, и где почитание меня, как спасителя⁈ — шипел я, отпустив свои нервы на свободу. — А хочешь, Шалаев, я за сегодня всё переиграю и главшпаном в этом гиблом деле опять будешь ты? И пуля, которая сейчас отливается для товарища Матыцына, по закону и по всей человеческой справедливости достанется тебе?

— Да в том-то и дело! — вдруг взвизгнул водочный технолог, подпрыгнув с привинченного к полу табурета, — Пуля мне, а все мои заработанные деньги тебе, сопляку! — рухнул он назад, из-за подкосившейся травмированной ноги. — С какой такой радости ты, бестолочь милицейская, будешь барствовать на мои кровные⁈

Я видел, что выкрикивая в мой адрес оскорбления, Николай Тихонович Шалаев в туже самую секунду горько сожалеет об этом. Но как-то сдержать свой словесный понос просто не может. Потому что его сознание, подорванное последними событиями, болью разбитых суставов и не самыми радужными перспективами, ему в данный момент не подвластно.

Надо бы его успокоить, но я тоже человек и ничто человеческое мне не чуждо. В том числе и желание отдариться не очень гуманными словами и эмоциями.

— Ну, если мне в одиночку всю вашу шайку-лейку достало ума прищучить, то, быть может, не такая уж я и бестолочь? — намеренно благодушно ответил я жулику в государственном масштабе, — А, значит и все твои денежные, и золотые запасы мне достались по справедливости! И поэтому ты, падаль, если тебе сильно повезёт, поедешь на пятнадцать лет вечную мерзлоту долбить, а я с чувством глубочайшего удовлетворения буду здесь твои деньги тратить! А, если ты, сука, начнёшь жопой крутить, то я твою голову мигом под топор пристрою. Тобой написанных и подписанных бумажек с признаниями, на это с лихвой хватит! Ты, главное, помни об этом, когда в прокуратуре и на суде показания давать будешь!

Из ИВС я вышел совсем уже уставшим. День сегодня у меня сложился насыщенным и чрезвычайно нервным. Даже для меня прежнего и взрослого, событий за день случилось в избытке. Нервы мне сегодня не рвал и не наматывал на кулак только ленивый. Сначала Данилин, потом Лунёв, а на десерт два виноводочных утырка — Шалаев и Алёша-бздун.

И это еще не финал, впереди меня ждёт не менее содержательная и волнительная встреча с бэхом Никитиным.

Плюнув на служебную дисциплину, я решил отвлечься от надоевшей рутины и посетить своего друга Гриненко. Развернувшись через трамвайные пути, я прибавил скорости и двинулся в сторону больнички, выстраивая в голове маршрут мимо рынка или гастронома. Думать про скорую встречу с Никитиным мне не хотелось. Что-то подсказывало мне, что этот поганец задумал недоброе. Н-да…

Глава 13

В гастрономе я приобрёл несколько, даже на вид хрустящих, булочек по шесть копеек и две широкогорлых бутылки со сливками. Они были с желтыми мембранами из фольги вместо пробок. Еще купил четыре плитки шоколада на взятки медперсоналу и кольцо «краковской». Она стоила дорого и только потому, наверное, задержалась для меня на витрине.

Рынок уже был полупустой, но мне удалось после символического торга завладеть сезонными яблоками и грушами. Которые я намеревался презентовать травмированному, но, судя по послеобеденному времени, уже накормленному Минздравом оперу. Так сказать, взял раненому товарищу пестицидов на поправку. И, чтобы товарищ помнил, что друг о нём помнит. Колбасу я собирался заточить сам, так как в суете сегодняшних событий традиционно остался без обеда.

Насколько я помнил по личному опыту пребывания в медицинском стационаре, время сейчас было не приёмное. Тот самый «тихий час», когда больным положен оздоровляющий послеобеденный сон.

Поэтому, предъявив служебное удостоверение, я прошел через приёмный покой. Через те самые двери, которые никогда не закрываются и к которым машины скорой помощи круглосуточно подвозят болящих и страждущих. Невзирая на самый строгий распорядок медучреждения.

Чтобы на какое-то время замаскироваться и закосить под своего в данном заведении, за одну шоколадку я сторговал у медсестрички в аренду белый халат. Пришлось клятвенно пообещать вернуть его через полчаса. К моему глубочайшему удивлению, прижатая к груди свободная от авоськи ладонь и упоминание «честного комсомольского», прыщавую девушку в белом впечатлили. Словно бы это было обещание жениться. А, может, потому, что у неё на левой стороне халата, прямо на пупырышке недогруди, висел комсомольский значок.

На этот раз до нужной палаты я добрался без помех. Просочившись за дверь, я обнаружил, что старший лейтенант Гриненко злостно нарушает режим содержания. Он стоял у окна и тупо пялился через открытую створку на волю.

— Нехорошо, гражданин больной! — понизил я голос до солидного баритона и сделал его строгим, — Вам сейчас в постели лежать полагается! — с удовлетворением отметив, как дёрнулся бесстрашный опер и, как повернулся он ко мне с уже виноватым лицом.

— Бля! — с облегчением выдохнул Стас, сменив тревогу на радость, — Здорово, Серёга!

— Не ругайся, Станислав, ты же какой-никакой, но всё же милиционер! — пристыдил я друга справедливым чопорным замечанием, — Как себя чувствуешь? Выписать когда обещают? — по привычке уселся я на пустую соседнюю кровать.

— Пока ничего не обещают, — улыбка сползла с лица боевого товарища, — Пока вены дырявят и жопу всю уже искололи! Говорят, что рёбра и рука, это всё херня… Ерунда, то есть, а вот с головой придётся полежать. Далась им эта голова! — осторожно трогал он свою марлевую, как у Полиграф Полиграфовича Шарикова, хоккейную каску-повязку.

Договаривая последнюю фразу, Гриненко уже увлеченно потрошил принесённую мной авоську. К моему, не ужасу, но смятению, он схватил не яблоко и не грушу, а кольцо «краковской». И разломив его пополам, начал пожирать одну из половинок. Как тот полоумный поп из хрестоматийных для меня «Двенадцати стульев». Даже не потрудившись содрать с польской городской однофамилицы далеко нестерильную кишоболочку.

Из происходящего я сделал вывод, что персонал пищеблока данного богоугодного заведения обилием калорий своих нахлебников не балует. И совсем не исключено, что это не банальное воровство, а продуманная и благородная стратегия. Наверняка, даже согласованная с главврачом. Дабы подавляющее большинство болящих, как пиявки, присосавшиеся к больничному котлу Облздрава и, безусловно, являющиеся симулянтами, задерживаться в этих стенах не стремились. А побыстрее и, не солоно хлебавши, возвращались в народное хозяйство, к своему созидательному труду.

Куда деваются сэкономленные на симулянтах излишки продуктов, сомневаться не приходилось. Скорее всего, они использовались по назначению там, где этих симулянтов отродясь не было. Но не исключено, кстати, что Сульдина Таисья не одна такая умная, и часть утаённых харчей, после некоторой термической переработки, реализуется где-нибудь на железнодорожном перроне или у автовокзала. Хотя, это вряд ли. Это же не дармовая плацента разрешившихся от бремени совгражданок. Нежнейшая и свежайшая, да еще в румяных пирожках. Которые с пылу, с жару и выглядят так аппетитно. И вкусны до безумия, если верить счастливчикам, их вкусивших… Н-да…

— Рассказывай, что там нового в райотделе? — не удовлетворившись одним полукольцом одноимённой с Краковым колбасности, разохотившийся до халявы Стас принялся за второе, — И еще, Серёга, ты не узнавал, что там с розыском того урода, что меня покалечил и твою машину разбил?

Прикинув, что больше минуты на расправу с остатками колбасы проглотистому Гриненко не понадобится, я без совестливых колебаний переместил одну бутылку со сливками и пару булок к себе поближе. И только после этого вступил в диалог с раненным другом.

— Нового ничего. Нас ипут, а мы крепчаем. Работаем, в общем! — надавил я забытым за десятилетия движением пальца на алюминиевую мембрану-крышку бутылки.

Отхлебнув гостовского молочного продукта, я откусил от хрустящей булки и снова отхлебнул. Уже часа два претерпевая голодуху, в эти самые секунды я ощутил блаженство. Сливки были сливками. Настоящими и без малейшего намёка на сою. И это в какой-то степени примирило меня с действующим в стране политическим режимом коммуняк.

Впрочем, когда случилось в конце апреля 1986 года в Чернобыле, те же самые коммуняки не стали утилизировать густо припорошенные радиацией запасы. Продукты питания и прочее сельскохозяйственное сырьё. Они просто тупо всё это смертельно ядовитое добро развезли по мясо-молочным и прочим комбинатам всей необъятной страны. Для дальнейшей переработки и последующей реализации своим адептам. Вечно голодным, но почти верящим в торжество Коммунизма, совгражданам.

И ведь переработали, и даже реализовали! Порадели, суки, позаботились о блоке коммунистов и беспартийных! Сами они ту колбасу и то масло не ели. Почему знаю про всё это? Да потому что все эти перерабатывающие предприятия были расположены в промзоне Советского района. Молокозавод, куда привезли из зоны Чернобыля масло, обычное молоко и сухое. Мясокомбинат, куда пришли сотни тонн говяжьих и свиных туш. Жиркомбинат, масло-сырбаза и Росбакалея. И прочее, прочее, прочее.

А я, как раз на тот момент, в качестве участкового инспектора обслуживал всю эту продовольственную радость. С приобретением доверенных лиц на контролируемой территории у меня всегда всё было хорошо. Равно, как и с получением от них информации. И беспрепятственный доступ на все предприятия у меня так же был свободный.

Короче, секретом для меня, как и для многих причастных, не было, что во всю колбасу и сосиски для областного народонаселения идет двадцать процентов чернобыльского мяса. То же самое было с молочными продуктами, крупами и овощами. И далее по длинному списку.

Должен сказать, что всё время, пока предприятия работали на сырье, привезённом из радиоактивной зоны массового поражения, на перерабатывающих комбинатах и заводах отбывали вахту инструктора обкомов, горкомов и райкомов. Той самой руководящей и направляющей Коммунистической Партии Советского Союза. На всякий идеологический случай, следует полагать. И менты тоже дежурили. Эти уже, на случай общественно-пролетарских возмущений. Гэбня постоянно там не присутствовала, но периодически наезжала для просто посмотреть.

И еще! Всё время, пока на мясокомбинате в производство шло сырьё из Чернобыля, ни одного килограмма из этого мяса в один особенный цех, который все называли «обкомовским», не попало. Всё радиоактивное «счастье» шло исключительно в колбасу и сосиски для пролетариата, и прочего неприхотливого плебса.