Совок-9

В канцелярии суда меня встретили неприветливо. На этот раз мне не помогли ни природное моё обаяние, ни намёки на готовность поступиться комсомольскими принципами в плане коммерческого подкупа служительниц Фемиды. Мои посулы возложить к пьедесталу правосудия самый большой торт, который только отыщется в ближайшей кондитерской, должного эффекта не произвели. И да, на предложенную мной кулинарную мзду, ответом были алчущие глаза четырёх разновозрастных женщин. Со всей безусловной очевидностью, желающих вкусить из моих рук свежей выпечки и прочих бисквитных излишеств. Однако их готовность соблазниться, разбилась об отрицательное движение головы их начальницы.

— Осуществляйте, как положено выемку и только после этого вы получите дело! — жестяным голосом ответила мне завканцелярией. — И никак иначе! Ваша расписка, это, извините меня, филькина грамота!

Но оставлять несмываемые следы своих сомнительных действий в судебном ведомстве мне не хотелось. Свою расписку, я бы, после того, как вернул дело, так же забрал бы назад. И через совсем непродолжительное время, с учетом непрерывного документооборота, никто бы и не вспомнил о моём интересе к архивному уголовному делу. Но, видимо, не судьба. Что ж, значит, как когда-то выразился брат бомбиста и цареубийцы, мы пойдём другим путём!

— Хорошо, так мы и сделаем! — сверкнул я жизнерадостной улыбкой и оптом распрощался сразу со всеми неприветливыми тётками, не выделив взглядом даже тех двух сисястеньких, которые оказались очень даже ничего.

Выйдя из неприветливой судейской канцелярии в коридор, я огляделся. Нужно было определиться с направлением.

— Здравствуйте, я следователь Корнеев из Октябрьского РОВД! — заглянул я через два кабинета в третий, — А где у вас тут располагается архив?

— Направо по коридору и вниз по лестнице! — даже не повернув головы, направила меня упитанная особа средних лет, что-то сосредоточенно выстукивающая на машинке.

На мою благодарность, вежливо выраженную лицом и словами, эта добрая женщина как-либо отреагировать не сочла нужным.

А вот в полуподвале, куда я спустился по её наводке, ко мне отнеслись с гораздо большим вниманием.

Миловидная девица, едва ли, как полгода назад перешагнувшая унылый период буйства прыщей на лбу и заднице, подняла на меня стёкла очков. Архивной девушке с комсомольским значком на остроконечной груди, на мой дилетантский взгляд, не доставало главного. Ей остро не хватало общения с силами добра. И, чтоб непременно, гендерной противоположности. Исходя из увиденного, я ей улыбнулся с такой плотоядной нежностью, словно пришел делать предложение.

В глазах судейской барышни, надёжно защищенных от мирских соблазнов стёклами в палец толщиной, затеплилась искра робкой надежды. И буквально через несколько секунд, из этой искры начало возгораться пламя.

Произошло это сразу же после того, как я, беспринципно наплевал на чувство меры и на объективную реальность. В полный голос, восхитившись бездонной синевой глаз этой полуподвальной мышки.

— Но у меня же серые глаза! — неуверенно попыталась мне возразить бесцветная принцесса архивного полу-подземелья. Щеки у которой заметно зарумянились после высказанной мной восторженности.

— Душа моя, всё дело в том, что следователь я только по профессии, — грустно поведал я ей сокровенное, беззаветно распахнув створки своей души, — А по призванию, уверяю вас, я рождён быть художником!

С этими словами я сгрёб с измазанного засохшими чернилами стола её хрупкую лапку с неискушенным самодельным маникюром.

— И, как художник, я имею полное право на своё видение мира! Кроме того, я должен со всей ответственностью вам признаться, что у ваших чудных глаз есть весьма редкая особенность! Но такая неповторимая исключительность встречается не чаще, чем одна на миллион! Ваши прекрасные глаза, милая девушка, меняют свой цвет в зависимости от степени восхищенности ими! Как раз в данную минуту и в моём присутствии, они ярко синие! Как утреннее небо над альпийской лужайкой! Как только что распустившаяся фиалка на горном склоне! Но извините, я не расслышал, как вас зовут, милая девушка?

— Люся! — заторможено представилась архивистка. — Людмила, то есть, — быстро поправилась она.

Она с трудом оторвала взгляд от висящего на противоположной стене небольшого мутного зеркала. В котором она пыталась разглядеть свои глаза и оттенки, воспетой мною синевы в них.

— Вот видите! — снова в полный голос обрадовался я услышанному, словно двум дополнительным выходным, — Надо же! Людмила! Такого просто не может быть! Вы, наверное, мне сейчас не поверите, но меня зовут Сергеем! И сожалею я лишь об одном. Что я не Руслан! Но это всё мелочи! Надо же, как во всём остальном у нас с вами удачно складывается! — продолжал я упиваться своей и люсиной удачей.

Девушка хлопала по внутренней стороне своих окуляров ресницами и самым решительным образом ничего не понимала. Со стороны это было хорошо заметно. Впрочем, она и не пыталась скрывать своей обескураженности. Она просто не поспевала своим недюжинным разумом за потоком моих, сверкающих разными цветами, слов.

— Мне срочно нужна ваша помощь, Люся! — продолжил я конструктивное общение с девицей, которая до сего момента так и не решилась забрать из моих рук свою вспотевшую ладошку.

Бережно вернув на стол её изящную конечность, я запустил руку в карман брюк.

— Ну так, что, Люсенька, вы мне поможете?

— Да! Ну, конечно же, я готова! — вскинулась растревоженная Люся-Людмила, — Но вот только, чем же я могу вам помочь⁈ — за время, которое понадобилось ей, чтобы произнести эти фразы, она дважды поправила свою немудрёную прическу.

— Видите ли, наипрекраснейшая из Людмил, — снова начал я засыпать сознание барышни словесами, — По пути в ваш, не побоюсь этого слова, народный суд, я зашел в галантерею универмага и купил вот этот самый галстук! — ткнул я себя в грудь указательным пальцем, — Вы меня понимаете, Люсенька? — решил я удостовериться в том, что меня хотя бы слышат.

— Понимаю, но я не понимаю, причем здесь я⁈ — жалобно и тавтологично пискнула комсомолка.

— Посмотрите, милая девушка, — вытащил я из кармана одну шуршащую упаковку с колготками, — На сдачу к галстуку мне дали вот это! — положил я немецко-демократическое изделие на стол. Непосредственно перед девушкой Люсей с весьма условно синими глазами.

Условно-синеглазая Люся рефлекторно потянулась к колготкам, но, застеснявшись своего порыва, отдёрнула руку.

— Сам я носить это, скорее всего, не стану, — продолжил я, пододвинув по столу шуршащий пакетик ближе к девушке, — Мне такой фасон не нравится и, чего уж там, размер совсем не мой. Поэтому я к вам и зашел, чтобы попросить вас, Люся, избавить меня от этой бесполезной и ненужной в моём гардеробе детали туалета. Прошу вас, примите от меня в подарок эту зряшную для меня вещицу! И заметьте, милая Люся, я вас сейчас не просто так, а как сознательный комсомолец, не менее сознательную комсомолку прошу! Люся, скажите мне честно, вы ведь сознательная комсомолка? — на всякий случай решил уточнить я.

Архивистка, по-прежнему пребывая в состоянии растерянности, граничащей с анабиозом, всё же нашла в себе силы и заверила меня, что комсомолка она сознательная.

Какое-то время мы еще пререкались на предмет уместности такого подарка приличной девушке со стороны малознакомого милиционера. Но я без труда доказал Люсе, что мы с ней уже минут десять, как не чужие. И, что дополнительные колготки, к уже имеющимся у приличной девушки двум, по определению лишними быть не могут. Особенно, если эта девушка божественно хороша собой. И уж, тем более, если к тому же зовут её Люся.

— А скажи мне, душа моя, уголовные дела, по которым приговоры вступили в законную силу шестнадцать лет назад, они где у вас хранятся? — приступил я к тому самому, за чем пришел сюда.

— Здесь! — не задумываясь, махнула себе за спину в сторону деревянных и металлических стеллажей барышня, увлеченно рассматривающая упаковку с колготками, — Здесь в основном. И еще какая-то часть в бомбоубежище. Там специально комнату отгородили. А вам зачем?

— Видишь ли, Люся, мне с одним делом надо ознакомиться, а вашей канцелярии такие замшелые бюрократки сидят, что у меня аж зубы заныли после общения с ними! — тоской и скорбью, которые я изобразил на лице, можно было бы квасить капусту.

— Ваша завканцелярией требует, чтобы я официально произвёл выемку! — обиженно вздохнул я, — А мне там всего-то и надо, чтобы с одним уголовным делом ознакомиться по-быстрому! Мне его на пятнадцать минут всего и надо-то! — намеренно отвернулся я в сторону от благодарно-жалостливых люсиных глаз, чтобы, не дай бог, не сбить нужную волну её настроения.

— Номер дела у тебя есть? — похоже, что добрая девушка приняла нужное мне решение.

— Номера нет, но есть установочные данные осужденного, статья и дата вынесения приговора, — боясь спугнуть удачу, быстро проговорил я, — Так даже проще будет искать!

— Хорошо, ты, пожалуйста, выйди в коридор, я тебя минут через пять-десять позову! — решительно сверкнула линзами Люся. — Я здесь второй месяц и еще не очень хорошо знаю, что и где. В общем, обожди в коридоре!

Позвала она меня назад к себе даже меньше, чем через пять минут. А еще через минуту я сидел сбоку от Людмилы и перелистывал материалы уголовного дела, сшитых в две отдельные корки. Начать я решил с обвинительного заключения. Да, собственно, им и закончить.

Примерно через двадцать с небольшим минут я уже хорошо понимал, что из себя представляет дважды судимый гражданин Лунёв Александр Захарович. На что он способен, чего от него можно ждать во время неприятной беседы на повышенных тонах и какого обращения с моей стороны он достоин.

— Спасибо тебе, Люсенька! — подвинул к девушке я уголовный двухтомник и, наклонившись к ней, чмокнул её в щеку, — Ты настоящий друг!

Взяв из стопки аккуратно нарезанных бумажек один прямоугольник, я написал на нём свой рабочий телефон.

— Понадобится помощь, звони обязательно! — распорядился я, — Чем смогу, помогу! А пока до свидания, душа моя! Тороплюсь, день у меня сегодня сумасшедший!

Покинув гостеприимный полуподвал и загрустившую Людмилу, я поспешил к машине. После полученной информации, мне мог понадобиться огнестрельный инструмент.

Усевшись в машину, я прикинул, в какой гараж мне лучше ехать. Специфика ситуации и опыт девяностых подсказывали, что в данном случае, гараж мне нужен не мой, а никитинский. По той простой причине, что в моём гараже хранился бандитский ПМ, а в никитинском, всё в той же эмалированной кастрюле лежал «наган». Имевший перед Макаровым сразу два наиважнейших преимущества. Наличие которых, в случае применения, позволит мне оставить этот ствол у себя на вооружении. А от ПМ пришлось бы избавляться.

Хорошо, что в прошлый раз я не поленился осмотреть этот любимый девайс революционных матросов и расстрельных команд ВЧК времён красного террора. Заглянув в каморы барабана на предмет количества находящихся в нём патронов, я заметил, что притопленные в гильзах пули не имеют оболочки. Вариантов по этому поводу было немного. Всего два. Либо это патроны глубоко старорежимных времён, либо они вменяемого возраста, но просто спортивные. Меня устраивали оба варианта. Поскольку, во-первых, все гильзы после стрельбы останутся в барабане нагана. А безоболочечные свинцовые пули, в свою очередь, при попадании в цель, деформируются настолько, что идентифицировать их по нарезам не представится возможным. Даже эксперту-криминалисту самой высшей квалификации. Это, во-вторых.

Если уж на то пошло, то револьвер я взял на всякий случай. Чтобы просто подстраховаться. Контактировать с Лунёвым я сегодня не рассчитывал. Даже при моём цейтноте, для начала следует провести рекогносцировку на местности. Выяснить как можно больше деталей. В том числе и адрес, где реально проживает нужный мне объект.

Колхоз «Красный луч», а в миру просто село Елховка, находился в двадцати четырёх километрах от города. Проехав мост через одноимённую с селом неширокую речку, я притормозил на обочине. Движение по этой дороге было настолько редким, что номера на машине я поменял прямо здесь, не съезжая с дороги. Невелика хитрость, но некоторую сумятицу шалаевские номера, снятые с его двойки, все равно внесут в разбирательства. Если таковые, конечно, последуют.

Места эти я помнил по прошлой-будущей жизни очень даже неплохо. Начиная с девяностых, Елховка стала культовым поселением. Еще совсем недавно все, от мала до велика были оголтелыми атеистами. Не верили ни в бога, ни в черта. И даже в победу коммунизма верить перестали. Но как-то так случилось, что в одночасье, почти все народонаселение богом проклятой страны поголовно ринулось в православие. Даже не озаботившись тем, чтобы для начала хоть немного протрезветь и осмыслить происходящее. Все и сразу стали верующими. В своей истовой православной запальчивости зачастую крестясь слева направо и ничуть этого не стесняясь. Включая и большинство уверовавших в Христа замполитов и прочих секретарей КПСС. Случилось это чуть позже эпохи перестройки.

Именно в ту пору ельцинского алкоголизма и оказалось, что Елховка место далеко непростое. Что во времена тотальной коллективизации случилось здесь чудо чудное. Многим селянам, и в том числе не сильно пьющим, здесь массово являлись христианские святые самого разного пошиба. Апофеозом тенденции было признано чудесное обнаружение в роднике за деревней лика Казанской иконы Божьей Матери.

К этому времени коммунисты, где недобрым словом, а где просто револьвером и расстрельными списками, но уже почти победили дремучую поповщину. Почти. Они и народную тягу к святому месту уж как только не душили. Уж они душили, душили… Но так до конца и не додушили. Партийный актив и ведомые им комсомольцы упорно ломали купели, которые как-то сами собой возводились в низинке у того самого родника с найденной иконой. И часовенку несколько раз сносили. Но несознательные граждане и гражданки по-прежнему круглый год приезжали со всего света и окуналось в эти самые ледяные омуты. Кто-то нырял за остро желаемой беременностью, а были и те, которые погружались за семейным счастьем, за богачеством, либо еще за чем.

Но голь, как говорится, на выдумки хитра. Кто был ничем и вдруг ставший всем, таки докумекал проспиртованным в самогонке мозжечком до наиподлейшего богохульства. Своим коварным вероломством достойным самого антихриста, пришедшего в семнадцатом на Россию. И в скором времени на горушке, прямо над низинкой с родником и купелями, советская власть возвела свинарники. После чего вся вода, бившая в том месте, где когда-то нашлась чудотворная икона Богоматери, перестала благоухать святостью. И, соответственно, начала диффузировать свинячьим дерьмом.

Но нет в этом мире ничего вечного и на территорию, идущего против шерсти цивилизации, большевизма вдруг пришли лета девяностые. В связи с чем, все свинарники, равно, как и коровники с птичниками, местные пейзане в момент растащили по своим углам и подворьям. Всех животин и пернатых, кто еще не подох от голода и холода. Стырили, мгновенно съев или продав общественных свиней, коров и птиц. И постепенно святость в осквернённые родники, и купели вернулась. А там и полдюжины попов, не теряя времени на сантименты, подтянулись на хлебное намоленное место. Бизнес, есть бизнес! И попы, как никто другой, всегда лучше всех это понимают! Если есть в природе свечки, то должны быть и люди их продающие. Ибо не терпит природа пустоты. Н-да…

В населённый пункт я сразу соваться не стал. Сначала я решил получить хоть какую-то первоначальную информацию. Поэтому и обратился к путающейся в соплях конопатой девчонке, наблюдавшей неподалёку от дороги за десятком коз. С вопросом о том, где же здешний бомонд принимает солнечные ванны и совершает пляжные омовения. Потратив несколько минут, я не без труда выяснил, что деревенская ривьера находится на диаметрально другом конце поселения.

Справившись у той же пастушки относительно объездного маршрута к этому пляжу, я неторопливо покатил по пыльной грунтовке. С непраздным интересом разглядывая пасторально-колхозные окрестности.

Последние дни лета были на исходе и Илья-пророк давным-давно уже набрызгал своих выделений во все православные водоёмы. Однако несколько пацанов с синими губами и гусиной кожей самоотверженно процеживали вдоль берега речку. В качестве браконьерской снасти они использовали двухметровый кусок оконной тюли, намотанной концами на две кривые палки.

Своё пацанство я не забыл и потому с вопросами к рыбакам не полез. Подогнав машину поближе к воде, я разделся до трусов и начал её намывать. Благо, у хозяйственного Никитина в багажнике нашлись и ведро, и кусок поролона.

Все произошло, как и должно было произойти. Сначала малолетние рыбаки утратили интерес к своему рыбному промыслу и просто переместились ближе к сверкающей лаком и хромом «шестёрке». Потом от них последовали вопросы о тактико-технических характеристиках автомобиля. Без малейшего преувеличения, являющегося несбыточной мечтой всех без исключения особей мужского пола в СССР. Независимо от возраста, вероисповедания и принадлежности к КПСС.

Я охотно отвечал на вопросы пацанов, время от времени так же интересуясь деталями и тонкостями их деревенской жизни. Всё в соответствии с наукой, в узких кругах называемой ОРД. Оперативно-розыскной деятельностью, если по-русски.

К завершению автопомывки я уже знал, что дядя Саша Лунёв является специалистом самого широкого профиля и управлять умеет не только грузовиком. Что аккурат в это самое время он на своём тракторе сгребает говно на свинарнике. Именно так пацаны и выразились — «сгребает говно». Ну, говно, так говно, не мне городскому чистоплюю, здешние патриархальные нравы и диалекты переиначивать.

Получив всю нужную мне информацию, но не обрывая резко беседы, я закончил помывку автомобиля. После чего, отойдя повыше по течению, искупался сам. И только после этого, неторопливо одевшись, сел в машину и тронулся от речки к дороге. Вспоминая, как удобнее для задуманного мной активного спецмероприятия, можно будет подъехать к уже упомянутым свинарникам.

Глава 11

Нужные мне объекты ассенизаторской борьбы с опиумом для народа я сначала унюхал, а потом уже и увидел. Два длинных, параллельно друг другу расположенных строения показались на недалёком пригорке, как только дорога обогнула берёзовую рощицу. Я одновременно увидел и услышал ДТ-75, тарахтящий дизелем на холостых оборотах. Трактор стоял со стороны торцовых ворот строений, метрах, в пятидесяти от них. Отвалом в сторону начинающегося в десятке метров оврага. Того самого, идеологически выверенного оврага, по руслу которого антирелигиозное свинячье дерьмо и стекало к культовому источнику.

Механизатора, то есть, искомого мною гражданина Лунёва, в кабине трактора, как и вблизи от него, видно не было. Заглушив метров за десять до ДэТэшки машину, я достал из-под сиденья револьвер. Проверил оружие и сунул его себе сзади за брючной ремень. На автомате вынув из замка зажигания ключи, положил их в боковой карман пиджака. После чего, стараясь не вляпаться в антирелигиозную субстанцию, тут и там покрывающую бетон площадки, я вылез из машины и огляделся по сторонам.

Вокруг не было ни души. Только издаваемый тракторным двигателем шум, напоминал мне, что где-то рядом должна быть эта живая человеческая душа. Опять же, это, конечно, если у такой сволочи, как Александр Захарович Лунёв эта самая душа есть. И еще меня очень сильно отвлекало густое амбре свиных испражнений. Ядовито-токсичное, вплоть до рези в глазах.

Вдруг от ДТ раздался звук резкой перегазовки. Потом это повторилось еще и еще. А из вертикальной выхлопной трубы один за другим вылетели черные клубы жирной копоти.

Осторожно обойдя трактор сзади, я увидел мужика, копошащегося с левой стороны работающего двигателя. В непосредственной близости от которого вонь свинячьего дерьма уверенно перебивалась запахом солярки. Настолько сильным, что казалось, будто бы она льётся ручьём где-то совсем рядом.

Мужик слышать, как я подошел, не мог. Но он каким-то образом почувствовал моё присутствие и резко обернулся.

Это был Лунёв. От себя, запечатленного на фототаблицах уголовного дела много лет назад, он, разумеется, отличался. Но не настолько, чтобы я его не узнал. Морда, да, стала шире и взрослее. На ней появились морщины, свидетельствовавшие, что не всегда этот мужик был счастлив в жизни. Но его свинцово-стылые глаза остались по-прежнему, всё те же. Как и на фото шестнадцатилетней давности. Настороженно-наглые и маскирующие свою безграничную хитрость за еле заметной насмешливой ухмылкой. Очень внимательные у Лунёва были глаза. Глаза хищного зверя. Ждущие удобного момента, чтобы воспользоваться чьей-либо неосторожной оплошностью. Или, если получится, чтобы таковую создать кому-то. Такие твари, по ошибке рождённые в людском обличии, любого человека априори считают своей потенциальной добычей. Им всё равно, кто ты есть. Мужчина, женщина, старик или ребёнок. Для них ты просто добыча. Если только ты не сильнее и не коварнее их.

В правой руке Лунёва я заметил маленький гаечный ключ и отвёртку. То, что ключик, как мне показалось, был десять на восемь, говорило о том, что мой объект, скорее всего, занимается регулировкой топливной системы. Присутствие отвёртки только подтверждало моё предположение. Плюс, отчетливый запах тёплой солярки.

— Какого хера? Тебе чего здесь надо? — быстрым движением тракторист сунул инструменты в карман спецовки. — Ты кто?

Задавая свои вопросы, он руку в кармане не задержал и сделал скользящий полушаг назад. И так получилось, что его правая рука оказалась на раскладке с гаечными ключами и какими-то инструментами. И зашарила по ним. Остановилась она на торцевом ключе на тридцать два, с приваренным к нему для увеличения рычага обрезком трубы. Из чего я сделал вывод, что данный гражданин испытывает ко мне далеко не шутейную неприязнь. И, что он знает меня в лицо. Или, как минимум, понимает, что я из милиции.

Пришлось и мне взяться за железо. Которое, пусть и уступало лунёвскому по массе, но зато оно было непререкаемо своей огнестрельностью.

— Не балуй, Александр Захарович! — с показным добродушием обратился я к упырю, взводя большим пальцем зацепистый курок нагана, — Разговор у меня к тебе есть. Ты сейчас ответишь на мои вопросы и я отсюда уеду! А ты благополучно останешься здесь дышать свежим деревенским воздухом!

Произнесённые мною слова на сельского труженика не подействовали. Мой немногословный собеседник, в видавших виды грязных кирзачах, мне не поверил. Может быть, он откуда-то знал, что наганы, в отличие от ТТ, уже давным-давно сняты с вооружения оперсостава МВД. И, стало быть, я здесь представляю кого угодно, но только не советское государство. А, значит, и действовать буду без оглядки на социалистическую законность.

Во всяком случае, он не внял моим словам и, подхватив увесистую железяку, неуклюже попытался крутануться в сторону, чтобы сорваться с линии огня. И, очевидно, чтобы метнуть мне свой снаряд в голову. Поступок отчаянный, но вполне оправданный. Ведь заматеревший в лагерных условиях Лунёв сейчас видел перед собой юнца. Который за свою короткую пионерско-комсомольскую жизнь, вряд ли кого-то успел отправить с этого света на тот. А потому этот розовощекий юноша, то есть я, должен был потратить какое-то время, чтобы решиться на выстрел в живого советского человека.

Но я был другим и решаться мне было незачем. Я даже не стал рисковать и переводить ствол ему в ноги, чтобы, как положено по инструкции, не задеть жизненно-важных органов. Однако, пофиг мне было на любые жизненные органы Лунёва. Поэтому, как изначально направил ему наган в живот, так, не мудрствуя, туда и выстрелил.

Безоболочечная свинцовая пуля калибра семь шестьдесят два, это страшная штука. Она пострашнее большего калибром девятимиллиметрового ПМ. А уж, тем более ТТ. Потому что мягкий свинец, не усиленный оболочкой или сердечником, входя в человеческую плоть, сразу же деформируется и наносит страшные повреждения.

Лунёв успел поймать мою пулю еще до того, как вошел в свой пируэт и завалился он на полуобороте. Сразу же, как и бывает при таком ранении в живот, он инстинктивно зажал рану обеими руками. Выронив железку. И подтянул колени, мелко суча ступнями. Бандит утратил ко мне всяческий интерес, скрючившись в грязи и жалобно подвывал движку своего ДТ-75.

Не сводя с поверженного ублюдка ствола, я подошел ближе и окинул взглядом содеянное. Вроде бы всё выглядело натурально и естественно. Сквозь пальцы Лунёва, зажимающие рану, обильно проступила кровь. А бледность и, напрочь утраченная наглость, позволяли полагать, что мой оппонент испытывает именно те самые чувства. Которые должен испытывать человек при слепом ранении в живот. И которые я в данный момент наблюдаю. Сунув наган на прежнее место за ремень, я приступил к работе. Не обращая внимания на страдальческие вопли и завывания клиента, я развернул его на спину и, стараясь не испачкаться, начал исследовать его карманы. Однако, несмотря на все мои усилия, кроме полупустой коробки «Казбека», спичек и технической мелочи, я ничего не обнаружил. Не пришедший пока еще в себя от шока и своего нового состояния полупокойника Лунёв, на мои вопросы упорно не откликался. Меня это не сильно огорчило, это ничего, минут через десять он придёт в себя и станет намного коммуникабельнее.

Пришлось лезть в кабину трактора, где я заметил висящий на задней стенке пиджак. Изрядно ношенный, но по виду, до состояния подменной спецовки еще не определённый. В нём я и нашел всё то, что ожидал найти у своего злобного недруга. И даже немного более того.

Документы и триста пятьдесят рублей одинаковыми, как близнецы-братья, хрустящими десятками в отдельном от других мелких купюр кармашке, меня удивили не сильно. А вот моя фотография, обнаруженная внутри книжки водительского удостоверения, впечатление на меня произвела. Порадовало то, что это не было стандартное фото девять на двенадцать из моего личного дела, хранящегося за семью печатями в кадрах УВД. Судя по сопутствующим изображению декорациям, меня скрытно засняли где-то на территории «ликёрки».

Но напрягало то, что сиженный и опытный в таких делах Лунёв эту убойную для себя улику не выбросил и по сей день держал при себе. Исходя из этого обстоятельства, я сделал неприятный для себя вывод. Что свою, уже оплаченную работу, он намеревался довести до логического завершеня. И этот вывод лишний раз и со всей объективностью подтвердил профессиональную правильность моего решения. Принятого еще вчера относительно судьбы, покалечившего Стаса Лунёва. Который, кстати, ко всему прочему исковеркал мою машину. И пусть девяностые еще не наступили, но в отличие от нынешних ментов-вегитарианцев, боящихся произвести даже предупредительный выстрел, я буду действовать по уже проверенной и отработанной процедуре. Имитация мастурбации в отношениях с организованной преступностью, которая, как и секс, в СССР отсутствует, это точно, не мой метод.

Спрыгнув с гусеницы, я шагнул к болезненно шевелящемуся, как свернувшийся перед рыбалкой червяк, гражданину Лунёву. Он уже отошел от первоначального шока и теперь, испытывал только боль и утроившуюся ко мне ненависть. И надо полагать, что боль он испытывал очень сильную. Если судить по не только его белому лицу, но и по губам такого же бескровного цвета. Тем не менее, выводы из произошедшего, этот ушлёпок сделал неправильные. Наверное, он всё еще воспринимал меня недостаточно серьёзно. И оттого ждал от меня привычных для него цивилизованных поступков. Поступков, охолощенного совковой пропагандой молодого мента-комсомольца. Который непременно станет действовать сообразно служебной инструкции и идеям гуманизма. Да еще в рамках социалистической законности. Н-да…

— Чего ты стоишь, мент⁈ — стараясь быть услышанным, шевеля мертвенными губами, прохрипел, лежащий на боку в позе эмбриона Лунёв, — Вези меня быстрее на больничку, гад! Чего ты вылупился, тебя же, дурака посадят, если я после твоей стрельбы окочурюсь! В больничку меня быстрей вези, сука!

Я оказался прав в своих предположениях. Гражданин не понимал происходящего и потому, наша с ним полемика могла затянуться. А мне это было ни к чему, потому что время сейчас работало против меня. Хорошо еще, что со стороны свинарников нас за трактором не было видно. И выстрел, я уверен, тоже остался никем не услышанным. Я даже имел некоторые основания полагать, что до вечерней раздачи корма, ни в самих свинарниках, ни поблизости никого из людей, кроме нас с наёмным мокрушником, нет.

Но, тем не менее! Всё это ни разу не повод нарушать незыблемые правила оперативной работы. Я наклонился над презренным наймитом.

— Заткнись, урод, и слушай меня! Ты отвечаешь на мои вопросы и только тогда, возможно, я подумаю, везти мне тебя в больницу или нет! — высказал я простые и понятные условия корчившемуся в дерьме упырю.

— Сука! В больничку меня вези! — продолжал кобениться Лунёв, демонстрируя свою босяцкую духовитость и из последних сил пытаясь настоять на своём перед милицейским салабоном. — Вези, пока я тут не загнулся! У меня все кишки порваны! Ты же за меня сядешь, дурак! Надолго сядешь, падла!

Достав из старой ЗИПовской раскладки отвёртку покрупнее, я шагнул к недострелённому киллеру. Бандюк, почувствовав что-то недоброе, насторожился и кроме поскуливания, почти неслышного из-за работающего движка, больше ничего из себя не выдавал.

Я покрепче ухватил за локоть Лунёва и, оторвав его правую руку от дырки в животе, поднёс к пропитавшейся кровью рубахе длинный штырь отвёртки.

— Я тебе, рыло козлиное, эту железяку сейчас в пузо через дырку засуну и пошурую там, как кочергой в печке! — не чинясь, ткнул я для пущего форсу во вторую злодейскую руку отвёрткой. — Тогда тебе уже никакая больничка не поможет! И подыхать ты, харя петушиная, будешь в говне и адских муках!

По тому, как панически дёрнулся от меня Лунёв и, увидев его исказившееся от ужаса лицо, я понял, что до него начало доходить, что милиционер ему нынче достался неправильный. И что вовсе не факт, что в ближайшей перспективе ему светит хоть какая-то больничка. А затем, пусть и не шибко приятные, но зато такие привычные, и, главное, живые лагерные будни.

— Ты чего, начальник⁈ — из «гада» и «суки» перевел меня сразу в начальники труханувший Лунёв, — Ты, если что-то узнать хочешь, то спрашивай! Что знаю, я тебе отвечу. Ты только давай, побыстрей со своими вопросами! У меня гореть в животе начинает, мне в больничку надо, пока антонов огонь не начался! — теперь уже просительно-жалобным голосом разговаривал со мной злодей, трепетно хранивший у самого своего сердца моё фото.

Минут десять я расспрашивал своего несостоявшегося убийцу. Махнув рукой на сохранение каких-либо преступных секретов, колхозный наёмный мокрушник, не задумываясь над моими вопросами, торопливо вываливал любую инфу, какой я интересовался. Несмотря на то, что был он в лево-водочном синдикате практически пехотинцем, в силу его природной хитрости и тяге к знаниям, кое-что ему было известно. И этим кое-чем Лунёв меня порадовал.

— Вези уже начальник меня на больничку! — между словами, стискивая от боли челюсти, молил тракторист, — Подохну я! Сил нет терпеть, как печет в животе!

Дальнейшие мучения Лунёва мне были ни к чему. Поэтому, с усилием уперев ему под левую лопатку ствол нагана, я нажал на тугой спуск самовзвода. Выстрел получился негромким, так как большая часть сгоревших пороховых газов ушла в раневой канал и тело жулика сработало, как ПБС. Прибор для бесшумной стрельбы, то есть.

Злодей дёрнулся и расслабленно разогнулся в обратную сторону, после чего застыл, неровно вытянувшись.

Оглядевшись по сторонам и ничего, что могло бы меня насторожить, не заметив, я взялся за плечи покойника. Перетащить его и устроить перед отвалом бульдозерного ножа оказалось не так уж и легко. Лезть на кучу осклизлого дерьма и тащить на её верх мертвеца мне не хотелось. Для этого пришлось бы по колено и насквозь измазаться. Поэтому я оставил труп перед кучей, которую Лунёв уже нагрёб, для того, чтобы свалить её в овраг.

Когда-то, еще во время первой чеченской командировки, жизнь заставила меня освоить «мотолыгу». Другими словами, многоцелевой транспортёр-тягач легкобронированный. МТЛБ, если уж совсем официально. Уповая на давние свои навыки управления «мотолыгой», я снова полез в кабину ДТ. Нож-отвал находился в нейтральном положении и рычаг гидроусилителя, стоявший в среднем положении, я трогать не стал. Оглядевшись, я убедился, что управление ДТ-75 мало чем отличается от МТЛБ. Выжав сцепление, включив скорость и не прикасаясь к фрикционам, я нажал на ручку газа. Трактор заурчал громче, дёрнулся и медленно пополз вперёд к оврагу.