Совок-9

Вываливать все свои козыри и доводы на паперть перед наташкиным отцом я не имел никакого желания. Ибо цена большинству из этих козырей для меня была неподъёмно велика. По действующему прейскуранту Уголовного кодекса нынешней эпохи застойно-развитого социализма, имеется в виду. По мне, так она, эта цена, даже слишком и неприлично велика. Особенно при наличии в этом УК целого вороха расстрельных статей. И главным образом, если учесть одно немаловажное обстоятельство. Что мораторий на исключительную меру в виде государственного выстрела в голову, в этой стране наступит еще совсем не скоро.

Вместе с тем, имея за плечами юного лейтенанта опыт и мудрость бурных десятилетий не самой простой жизни, я многое понимал. Понимал, прежде всего то, какие замысловатые и тягостные процессы в данный момент проистекают в мозгу товарища Копылова. Который сам, будучи многоопытным чиновно-партийным зверем, никак не мог понять и поверить, что стоящий перед ним пацан, вроде бы всё просчитал и готов вытащить его голову из уже жужжащей в непосредственной близости с ушами мясорубки. Ясно осознавая при этом, что в случае ошибки этого пацана, он, Копылов Сергей Степанович, расплатится судьбой. И не только своей собственной, но и всей своей семьи.

Поэтому, я в который уже раз, терпеливо и стараясь придерживаться уважительного тона, объяснял ему, что шанс того, что мне удастся разрулить ситуацию без существенных потерь, есть. И, что он, этот шанс, достаточно велик.

— Главное, это не делать лишних движений! — убеждал я Копылова. Опытного и даже изощрённого парт-аппаратчика, но, надо признать, никудышнего опера, — Никакого дополнительного реквизита, поверьте, не нужно. Я категорически на этом настаиваю! Это слишком рискованно. И неужели вы думаете, что у товарища Матыцына во время многочисленных обысков не будет обнаружено то, что многократно превышает его официальный доход?

— Может, ты и прав! — в очередной раз неохотно сдался старший товарищ, — Ты пойми, здесь промахнуться никак нельзя! Никак нельзя!!! Матыцын по своей должности Второго секретаря Обкома партии является номенклатурой Центрального Комитета! Его просто так на съедение не отдадут! Тем более, что мы-то с тобой знаем, что он никакого отношения к этому твоему хищению не имеет!

— Знаем, Сергей Степанович, конечно, знаем, — успокаивающе погладил я его по руке, — Только вы, пожалуйста, про это наше знание больше никому не рассказывайте! А то нехорошо может получиться! Самым настоящим оговором это дело попахивает!

Н-да… Всё-таки придётся отчасти раскрыть свои карты наташкиному папеньке. Исключительно для пользы дела, но придётся. Ибо, как говаривал незабвенный Александр Васильевич Суворов, отморозивший свою худую задницу в зимних Альпах, — «Каждый солдат должен понимать свой манёвр!». Или знать. Но это уже несущественные частности. Пусть солдат Копылов тоже знает свой манёвр. В определённых для него границах. Мною определённых…

— В общем так! Два ключевых фигуранта данного уголовного дела официально укажут на Матыцына, как на организатора и главного бенефициара спирто-водочной мафии! — глядя в глаза обескураженного партийца, твёрдо изрёк я, — Они дадут аргументированные и развёрнутые показания, что он сначала организовал, а потом в течение нескольких последних лет создавал им условия для хищений. И обеспечивал им прикрытие от правоохранительных органов. Более того, эти двое достойных граждан дадут однозначные показания на предмет того, что это именно Матыцын ввёл в их преступное сообщество заместителя начальника ОБХСС УВД города! Я еще раз повторяю, Сергей Степанович, они дадут показания, что это именно Матыцын познакомил их с Никитиным из городского ОБХСС!

— Это невозможно! — опёрся на чугунную боковину парковой скамейки Копылов и сполз на неё, — Каким образом, Сергей? Нет, это невозможно!

— Сергей Степанович, сделайте такую милость, возьмите уже себя в руки! — повысил я голос, оглянувшись по сторонам, — Или же вы всё время нашего знакомства морочите мне голову и никакой вы не коммунист⁈ В конце-то концов, неужели мне, рядовому комсомольцу приличествует напоминать вам, заслуженному члену партии, что нет в мире таких крепостей, которых большевики не могли бы взять! Ответьте мне, любезный Сергей Степанович, может быть вы не большевик вовсе⁈

Понятия троллинга в советском обществе пока еще нет и, скорее всего, поэтому родитель моей подруги смотрел на меня без уместной в данный момент улыбки. Или же он принципиально не допускал, что цинизм бойфренда его дочери может простираться настолько безгранично. Вплоть до ёрничанья над святыми догмами классиков большевизма и упоминания их постулатов всуе.

— Я коммунист! — негромко, но более или менее убеждённо заверил меня охеревший Копылов, — Я-то, несомненно, коммунист, а вот как ты их заставишь дать такие показания⁈ — до Сергея Степановича, видимо, постепенно начало доходить, что его юный собеседник, мягко говоря, нахально крутит ему бейсы. Нет, дураком партиец, определённо, не был и в моих издевательских интонациях он сориентировался быстро.

Меня это обстоятельство почти удовлетворило. Теперь я видел перед собой прежнего матёрого горкомовского жучару, грозно сверкающего глазами. В которых стремительно закипало благородное негодование.

— Это моя головная боль, как сделать так, чтобы нужные показания появились в деле! — как можно жестче и, глядя прямо в злые глаза Копылова, произнёс я. — И будьте уверены, ни у прокурора, ни на суде эти люди от своих слов не откажутся! Ни сейчас, ни потом, когда им начнут выкручивать руки! Это я вам могу обещать твёрдо! Вы ведь именно это хотели знать, Сергей Степанович?

Не давая возможности Копылову для захода на следующий, уже изрядно поднадоевший мне круг вопросов-ответов, я начал грузить его теми задачами, которые надлежало решать ему лично.

— Вы совершенно верно отметили, что сходу завалить товарища Матыцына не удастся, — издалека принялся я за детальный инструктаж, — Еще до того, как из КПК приедут лощеные москвичи в дорогих запонках, вы увидите, как уже на областном уровне его, то есть, Матыцына, начнут пытаться вывести из дела. Не слишком активно и не очень сильно давя на следствие. Будут вызывать в Обком прокурорского следака, которому от меня передадут дело. И там местные товарищи будут томно закатывать глаза к потолку. Мыча, что есть де мнение не порочить святые партийные ряды. Откровенно давить они побоятся, так как по первости всем будет непонятно, что это за ветер. Откуда он веет и какие камни вместе с ним летят. Потом осмелеют и уже вместе с москвичами начнут пытаться решать вопрос. С теми фигурантами, про которых я вам только что сказал. Но прокурорский следак кишками слаб и на откровенный беспредел он не решится. А, следовательно, данный вопрос они решать будут вяло и неэффективно. Какое-то время они просто будут жевать сопли. Думаю, недели две форы у нас будет.

— Ты так говоришь, будто бы это не жизнь, а какое-то кино! — не выдержал и прервал меня Копылов, — И будто бы ты это кино уже видел!

Потерянный мужик смотрел на меня, как желающий стать трезвенником алкаш, смотрит на Кашпировского и Чумака, единовременно втиснутых для этого в один телевизор.

— Точно так, Сергей Степанович, это кино я уже много раз видел. Только не спрашивайте, где и когда! — устав спорить с настырным партработником, согласился я с его, кажущимся ему абсурдным, предположением.

— Вы, пожалуйста, сделайте мне одолжение и больше не перебивайте меня! — я к этому вечернему часу уже настолько устал, что особо-то и не старался сдерживать своего накопившегося раздражения.

Копылов собирался мне в этот момент что-то сказать, но правильно уловивший мой посыл и внимательно всмотревшийся в моё лицо, резко осёкся. И как-то даже преобразился, выпрямив спину и по-другому глядя на меня.

— Так вот, когда наши обкомовские вместе с москвичами сочтут, что они контролируют ситуацию, тут-то мне и понадобится ваша помощь, Сергей Степанович! — почувствовав тупую боль в затылке, я с хрустом потянулся и сделал несколько махов руками, разгоняя кровь.

— Говори! В чем она будет заключаться, эта моя помощь? — деловито отреагировал дисциплинированный партиец.

— Вы, наверное, слышали про недавний скандал с областным драмтеатром? Мы еще с вами его на натальином дне рождения вспоминали, если вы не запамятовали, — пытливо посмотрел я на своего партийного соратника, намереваясь угадать степень его детальной осведомлённости в поднятой мною теме, — Там небольшой скандал приключился с одним из закройщиков швейного цеха.

— Это не драмтеатр, это помойка! — брезгливо скривился традиционно-воспитанный партработник, — Епархия Матыцына, кстати!

— Вот тут я с вами категорически согласен, уважаемый Сергей Степанович! — преодолевая головную боль, кивнул я своему попутчику, аккуратно подталкивая и направляя его к зелёному ВАЗ 2102.

Прав Копылов, в этой жизни чудес не бывает. Или почти не бывает, если принять во внимание моё перемещение в политических формациях и во времени. Но на мои контузии, судя по ноющей боли в затылке, чудеса, точно, не распространяются.

Отомкнув заднюю дверцу, я выдернул из реечного гнезда еще одну бутылку и, хлопнув дверцей, шагнул к ближайшей скамейке.

— Дай! — забрал у меня бутылку Копылов, — Ты зубы-то свои побереги! Это тебе сейчас их не жалко, потому что их у тебя пока много!

Достав из кармана спортивных штанов связку ключей, он сноровисто сковырнул алюминиевую нашлёпку и протянул флакон мне в руку.

Сделав глоток, я вернул бутылку. Но Копылов, приняв её, пить, почему-то не стал.

— Ты не договорил! — напомнил он мне про прерванную беседу, — Что там с театром и чем я там должен посодействовать тебе?

Я с облегчением отметил, что боль в затылке постепенно начала уходить. И, протянув руку, снова забрал у старшего товарища бутылку. А, забрав, приложился к ней еще раз.

— Как я и рассказывал, в театре была большая кража! Настолько большая, что ущерб потянул на особо крупные размеры! — смотрел я прямо перед собой, но как вытянулось лицо Копылова, боковым зрением всё же заметил.

— Это раз! — голова болеть почти перестала и пить водку я больше не хотел.

— Еще в этом театре и примерно в то же самое время было совершено покушение на убийство! Это два!

Покрутив бутылку в руках, я, как и в прошлый раз, поставил её под лавку за столбик.

— Но самое для нас интересное, это то, что поножовщина произошла на почве нежной пидорской любви между работниками театра! Это три!

Я повернулся к сидящему рядом горкомовцу и вопросительно умолк, оценивая его реакцию на изложенные мною факты и свои измышления относительно их. Мне было интересно, насколько быстро соображает Сергей Степанович Копылов.

А Сергей Степанович Копылов упорно молчал. Его необычайное волнение выдавала лишь обильная испарина, выступившая по всему его лицу. Но он её не замечал. Он буравил своими ничего не видящими глазами стоящее напротив скамейки шалаевское авто.

— И кражу в особо крупных, и покушение на убийство, по указанию Второго секретаря Обкома партии Матыцына, если вы помните, бессовестно и вопреки советскому законодательству затоптали. И милицейские учеты, касательно этих преступлений, так же подчистили! Но это ерунда, там всё белыми нитками заштопано. Стоит чуть копнуть и всё вылезет наружу! Я подскажу где копнуть и покажу, как копнуть! — закончил я.

Копылов продолжал упрямо молчать и потеть. А мне уже хотелось домой. Чтобы принять душ и завалиться в постель. Но прежде следовало взбодрить старшего товарища. Я слегка потряс его за плечо. Копылов ответил мне вполне вменяемым взглядом.

— В том и состоит ваша задача, дорогой Сергей Степанович, чтобы в нужный момент предать широкой огласке всё то, о чем я сейчас рассказал. Вернее, напомнил. Но сделать это следует не раньше, чем те двое-трое холёных товарищей, что приедут из Москвы от КПК, доложат в свой центр. Доложат, что ничего страшного и предосудительного за достойнейшим членом партии Матыцыным нет!

— Почему не сразу? — колючие глаза того, прежнего Копылова сверлили меня, пытаясь проникнуть в мозг.

— Так надо. Нужен внутренний конфликт. Мне нужна их попытка обмануть ЦК! Потому что после этого вопиющего пидорского безобразия Михал Андреич всерьёз возбудится. Не на шутку и без дураков! Не верю я, что Суслов упустит такой повод, чтобы запалить свой любимый костёр инквизиции! У него с молодости приключилась тяжелая форма сахарного диабета. Сильно застудился. И с тех же пор у него елда ни хрена не маячит. Импотент. Он и аморальщину-то в партийных рядах ровно потому люто ненавидит. К тому же, у его сына в ранние доармейские годы что-то недоброе с гомосеками приключилось! И Михаил Андреевич по этому поводу имел острые переживания! Уверен, он и сейчас о них помнит! — достав из-под лавки бутылку, я еще разок приложился к ней.

— В общем, так! Сначала радужный доклад о том, что ничего страшного за товарищем Матыцыным нет, а потом сразу горькая, но правда! Про воровство расстрельных масштабов и про резню гнусных пидарасов в идеологическом очаге советской культуры! И вот тогда уже вашему заклятому другу Матыцыну точно наступит хана!

— Вы не забывайте Сергей Степанович, Пельше с его грозным Комитетом партийного контроля, это, конечно же, махина в Политбюро! Но именно Михаил Андреевич Суслов, при всём уважении к Арвиду Яновичу, является вторым человеком в партии после Брежнева! И уж вы мне поверьте, он не упустит такого случая, чтобы всем об этом показательно напомнить!

Копылов смотрел на меня округлившимися глазами, не замечая, как из бутылки, которую он поднял с асфальта, ручьём льётся ворованная водка.

Глава 8

— Пойдёмте, Сергей Степанович, я вас провожу! — предложил я Копылову, осторожно взяв его за локоть, — Мне тут еще в одно место заехать надо, а потом уже сразу домой рвану! Отдыхать! Надо будет обязательно как следует выспаться. А то, что-то мне подсказывает, что день у меня завтра будет необычайно хлопотным!

Я ожидал, что со стороны собеседника последуют новые вопросы, а затем и предложение продолжить разговор за столом, в компании со следующей бутылкой. Но старший партийный товарищ без лишних слов поднялся с лавки и тяжело ступая, направился в сторону своего дома.

Я, как и обещал, шагая сбоку, прогулялся с Копыловым до его подъезда, у которого мы и распрощались, ограничившись молчаливым, но крепким рукопожатием.

Задержав в своей лопатообразной ручище мою ладонь, недавний партнёр по распитию спиртных напитков в неположенном общественном месте, хмуро поинтересовался, напряженно уставившись мне в переносицу.

— Скажи, что у тебя с моей Наташкой? — он явно не собирался отводить своего взгляда до получения от меня ответа и его вопрос не показался мне риторическим.

На предпринятую мной попытку освободить пальцы, я почувствовал, что их сжало, словно стальными тисками, еще сильнее.

— Скажу сразу и не стесняясь, я насчет твоих баб справки наводил и с этим мне, вроде бы, всё понятно. Сам мужик и хорошо понимаю, что без феодальных утех у нормального человека с такой службой, жизни не бывает. Ты мне вот, что объясни! Поговаривают, будто бы ты всё никак свою еврейку покойную забыть не можешь? Да ты не закипай, я не ради пустого любопытства интересуюсь. Я просто по-человечески понять хочу, всё ли у тебя с головой в порядке? В чем тут дело? Чем это она тебя так зацепила? Времени-то с той поры, как она умерла, достаточно уже прошло!

По-прежнему не размыкая рукопожатия, Копылов пристально изучал что-то в моих глазах, приблизившись ко мне совсем вплотную.

Что-либо придумывать и, как обычно, словоблудничать, тем самым маскируя свои эмоции, мне не хотелось. По причине навалившейся невозможной душевной и физической усталости. И от желания, как можно быстрее свалить поближе к горячему душу и к своей койке. Поэтому решил ответить, не лукавя, как есть.

— Она мне помогла разобраться с одним давно мучавшим меня вопросом, — с усилием всё же выкрутил я свои затёкшие пальцы из лапищи партийца.

— Это с каким-таким вопросом? — с неменьшим интересом подался еще ближе ко мне Копылов. — Поясни!

— Войдёт ли в горящую избу Рахиль Исааковна Гинзбург. В том смысле, что войдёт ли из-за меня. И еще! Люблю я её. Вы верно сказали, нет Сони уже давно, а я её всё также, по-прежнему люблю. Такая вот странная штука! — растерянно улыбнувшись, пожал я плечами.

Вспомнив вирши мудрого и пока еще нестарого еврея, честно ответил я отцу своей половой партнёрши с прокурорскими петлицами на мундире. Этот непраздный вопрос, еще год назад и в самом деле был для самого меня актуален. В прошлой моей жизни, среди иных, были две, как мне думалось, по-настоящему любивших меня женщины. Относившихся к богоизбранному иудейскому племени. Так вот они такого понимания мне дать так и не смогли. Даже, несмотря на искренние и взаимные, как мне казалось, наши чувства. И даже принимая во внимание наших совместных детей, я уверен, в любви зачатых.

А Соня своей смертью всё расставила по местам. И ответ на не только свой странный вопрос теперь я знаю. Правда, обошлось мне это знание слишком дорого. А ей оно обошлось еще дороже…

— Вы идите, Сергей Степанович, мне действительно пора ехать! — как и он давеча, я невольно провёл пятернёй по своему лицу, словно пытаясь стереть с него тяжелую паутину, — Ей богу, я очень сильно устал, Сергей Степанович! Идите уже домой!

За богатой, вычурно сработанной дубовой дверью своей парадной, Копылов скрылся, не промолвив ни слова и не попытавшись утаить, что находится в сосредоточенной задумчивости.

Развернувшись, я тоже зашагал, набирая скорость, к своему временному транспортному средству зелёного цвета.

По причине вечернего времени, городские дороги были сейчас гораздо свободнее, чем днём. И до ликёро-водочного завода я добрался без малейших помех, а потому очень быстро. Красная никитинская «шестёрка» стояла на том же самом месте, где я её и оставил. Принадлежащую главному технологу «ликёрки» ВАЗ-2102, я припарковал на стоянке перед заводом на её прежнем месте, тщательно заперев все двери. Поразмыслив немного, я снял с «двойки» номера и сунул их под коврик «шестёрки». По-хорошему, её бы следовало отогнать к райотделу и там поставить во двор. Но на меня на одного, сейчас были эта и еще одна машина. И по этой уважительной причине, мне было никак не разорваться, чтобы надлежащим образом обиходить весь накопившийся у меня автопарк. И обеспечить ему гарантированную сохранность.

Управляя никитинской «шестёркой», я снова отметил её превосходное техническое состояние и резвую динамику более мощного двигателя. Салон её так же отличался в лучшую сторону от моей несчастной белой машинки.

Заместитель городского ОБХСС ужом извернулся и таки сумел вырвать себе любимому экспортный вариант отечественного автопрома. Я снова с грустью подумал о своей «шестёрке», которую сегодня так безжалостно и так варварски угандошил некий гражданин Лунёв. Пока еще мне незнакомый, но получивший, сука, предоплату, аж в пять косарей за моё физическое устранение. И с которым мне непременно следует вскоре познакомиться. Еще до того, как областная прокуратура изымет из моего производства уголовное дело по хищениям на ЛВЗ. И надёжно спрячет от меня этого ублюдка в СИЗО. А это не есть хорошо и, тем более, не есть правильно. Ибо православное толстовство мне категорически чуждо. И потому, каждое недоброе слово, а уж, более того, злонамеренное деяние, совершенное по отношению ко мне, должно быть щедро вознаграждено. Даже, если все иконы в ближайших поповских офисах обильно замироточат. И в этом случае, зло, намеренно обращенное ко мне, никак не должно остаться без моей личной благодарности. Особенно, если принять во внимание, что в данном конкретном случае, крепко пострадал еще и мой друг Стас Гриненко.

Завернув во двор дома Левенштейн, я припарковался и закрыв никитинское авто, направился к подъезду.

Если ты протянул руку к бутерброду, то асфальт обязательно прилипнет к нему со стороны масла. Закон Мэрфи в очередной раз неоспоримо доказал мне своё существование. В моей, далёкой от скучных банальностей жизни, это уж во всяком случае почти всегда сбывается. Лифт в доме Паны, где меня ждали близкие мне люди, горячий душ и чистые простыни, не работал самым возмутительным образом.

Поминая добрым словом специалистов «ЛифтРемСервиса» и жалея, что в шаговой доступности у меня сейчас нет этих добрых людей и достойных специалистов, а впридачу к ним какого-нибудь завалящего пистолета, я мужественно принялся преодолевать лестничные марши.

Пока я шоркал и скрежетал ключами в замках входной двери, к ней с обратной стороны, на мою или на свою беду, подтянулись домочадцы. Обе.

— А меня сегодня в школу записали! В девятый «А»! — горделиво похвалилась Елизавета, нетерпеливо пританцовывающая тапками, привезёнными из земли обетованной. И зачем-то держащая в руках деревянную толкушку.

— Ты, что, душа моя, так сильно писать хочешь, что спокойно стоять у тебя сил уже нет? — снимая туфли и ища глазами свои шлёпанцы, спросил я, с неудовольствием глядя на налипшее на толкушку картофельное пюре. Быть обляпанным пропитанной молоком и маслом субстанцией, мне совсем не улыбалось.

— Сергей! — благородно возмутилась моими словами, доселе присутствовавшая молча Пана Борисовна, — Как тебе не стыдно! Ты в этой своей милиции уже окончательно превратился в невоспитанного грубияна! Ты забываешь, что Лиза уже взрослая девушка и поэтому, будь любезен, веди себя с ней прилично! И я настоятельно прошу тебя, Сергей, слова, в общении с ней, так же подбирай соответствующие!

— У неё еще сиськи не выросли, чтобы я слова для неё подбирал! Тем более, соответствующие! — думая в эту секунду о своих тяготах и лишениях, на автопилоте огрызнулся я без какого-либо злого умысла.

Однако, еще не закрыв рта, завершая, на мой взгляд безобидную, хоть и не совсем корректную фразу, я, смутившись, умолк. Запоздало, но вполне отчетливо осознав, что мысли о нацеленных на меня мокрушниках, и о, в хлам разбитой машине, а также о прочих проблемах подобного свойства, надо было оставить за порогом этой квартиры.

— Дурак! — со сноровкой тренированной городошницы, швырнула в меня свою скалку пельменная воровка. Мою голову спасла реакция и острое нежелание отхватить очередную контузию при таких, до крайности, пошлых обстоятельствах.

А «взрослая девушка», не дожидаясь следующей моей реакции, размазывая по физиономии сопли и слёзы, метнулась прочь по коридору. Наверное тут еще и ПМС имеют место быть, добросовестно сожалея о содеянном, предположил я.

Своей, по моему мнению, надуманной обиды Лизавета не сдерживала и потому со стороны кухни уже отчетливо слышались её исступлённые театральные рыдания.

— А ведь ты и вправду дурак, Серёжа! — грустно глядя на меня, как на убогого базарного побирушку без обеих ног и сверкающего единственным бельмом, уверенно констатировала, ненамного сгустившая краски в своей оценке Пана.

Сочувственно покачав мне головой, и развернувшись, она, что-то осуждающе бормоча, торопливо проследовала вслед за приблудившейся ко мне и этому дому вздорной урюпчанке. Которая, судя по некоторым, отмеченным мною деталям, а, главное, по поведению Паны, уже успела приобрести в этих стенах статус, как минимум, не уступающий моему.

Всё правильно, давно уже пора переезжать туда, где я официально прописан, — гвоздём-двухсоткой и с безжалостной житейской логикой вонзился в мой мозг назревший железный аргумент. Закономерно родившийся в результате глупого недоразумения, случившегося только что. Так нелепо и, практически, на ровном месте.

Найдя наконец свои шлёпки, я, прежде, чем предпринять все доступные, хоть и заведомо некорректные меры к примирению, зашел в ванную вымыть руки. Нарушить этот ритуал меня не заставила бы даже атомная война между такими близкими моему сердцу Мордовией и Чувашией. Потомком этносов которых, в зависимости от настроения и количества выпитого, я периодически себя чувствовал. К тому же и моя баба Феня в моём давнем детстве частенько говаривала мне, что я упрямый и поперечный, как мордвин. Про какие-то мои чувашские особенности, она мне, будучи в сердцах, тоже рассказывала.

Когда я зашел на кухню, непреложная и интернациональная женская аксиома «Все мужики козлы!», не просто витала в воздухе. Она была настолько осязаема, что её можно было нарезать ломтями тут же лежавшим на столе ножом и мазать на хлеб.

Еще разумом прошлой жизни я давно и хорошо усвоил, что голод, он ни фига не не тётка. Даже, если тётку зовут Паной Левенштейн. А кушать, между прочим, мне уже часа три как хотелось по-взрослому. Я безошибочно рассудил, что, если срочно не восстановить мир с двумя, в данный момент неприязненно взирающими на меня разновозрастными мегерами, то мне будет еще хуже. Необходимо, не откладывая ни на минуту выстроить хотя бы относительно добросердечные отношения. В противном случае, спать мне придется ложиться голодным. Или собирать на стол, резать хлеб, зелень и всё остальное прочее, нужно будет самому. Но делать всё это мне было, честно говоря, лень. Мне не нужны были пчелы, мне бы сразу хотелось мёда. Следовательно, сейчас опять придётся прибегнуть к несложной оперативной импровизации. Слава богу, хоть мастерство и профессия выручает!

Я сделал озабоченную сосредоточенность на лице и принялся пристально рассматривать юную страдалицу.

— Ты, Лиза, зря полотенцем свои прекрасные лучезарные глаза натираешь! — мягко упрекнул я плакальщицу, не обращая в этот момент никакого внимания на Пану. Стоящую позади неё и бережно гладящую пельменную воровку по горемычной голове, — Заодно и щёки свои натрёшь и они тоже, как у пьяной колхозницы у тебя покраснеют! И станешь ты сразу некрасивой, а я напрочь разочаруюсь в твоей внешности! Да, Лизавета, скорее всего, так и случится! Пожалуй, что я передумаю на тебе жениться! Я уж лучше тогда на Лиду или на Наташку внимание своё посильнее обращу! И не тебя, а кого-то из них в жены себе выберу! Они, по крайней мере, в меня скалками не швыряются и ужином всегда готовы вовремя накормить! — демонстративно оглядев голодными глазами пустой стол, мстительно вздохнул я.

Мадам Левенштейн, собиравшаяся по первости встрять в мой коварный монолог, обескуражено замерла, так и не прикрыв своего безупречно сработанного в Израиле фарфорового рта. А внимательно слушавшая меня Лизавета, вдруг опомнилась и, подскочив, как сайгак, унеслась в сторону ванной.

— Ну и засранец же ты, Сергей! Мерзавец ты, ей богу! — осуждающе качая головой, через минуту отмерла и Пана Борисовна, — Я всё, конечно, понимаю, но так же нельзя! Лиза же еще совсем наивная дурочка! — она шагнула к плите и, всё еще сомневаясь, стоит ли меня кормить, принялась переставлять какие-то кастрюльки разных цветов и размеров. При этом неодобрительно вздыхая.

— Я сама! — завопила, взбесившимся метеором залетевшая на кухню Елизавета. И почти отпихнув от плиты Пану, взялась греметь посудой, — Ты ничего не понимаешь! У твоей Лидки сиськи еще меньше моих! А эта твоя кобыла Наташка, чтоб ты знал, она готовить вообще не умеет!

— Господи! — охнула и ладонью прикрыла глаза Пана Борисовна, — Лиза, ну разве так можно⁈ Ты же приличная девушка! Ты не должна выражаться в подобном тоне! Запомни, никто из приличных молодых людей и даже Сергей, на дух не переносят хабалок!

Выдав эту фразу, Левенштейн почему-то смотрела не в сторону Лизаветы, которой она предназначалась, а на меня. И взгляд этот был, ничего хорошего мне не обещающим.

Да, определённо надо перебираться в свою трёшку! За время нашей разлуки со ставшей мне родной тёткой, слишком уж отвык я от жесткой руки и добродетельного нрава ортодоксального преподавателя истмата и истории КПСС. Следует поберечь её сердце и заодно свои нервные клетки.

А между тем, охочая до семейного счастья Елизавета, исправно метала на стол тарелки с разносолами. Которые, как оказывается, ожидаючи меня со службы, они с Паной наготовили в избытке.

Под строгим взглядом Левенштейн я старался вести себя пристойно и еду руками с посуды не хватал. Пережевывая идеально отбитого и прожаренного цыплёнка табака, я с величайшим удовольствием щурился, начисто позабыв про все свои невзгоды и даже про разбитую машину. Я наслаждался и гурманствовал, не забывая подкладывать в рот взбитое на сливках и сдобренное сливочным маслом нежнейшее, как воздух, картофельное пюре.

Жизнь, весь непростой сегодняшний день, без всякого сострадания лупившая меня своей жуткой прозой по голове и по всем прочим частям моего тела, уже не казалась мне такой беспросветной и жестокой.

— Видишь, Серёжа, какая Лизонька молодец! — прервала мои гастрономические грёзы тётка, — Честно говоря, я и сама в высшей степени удивлена! Можешь не верить, но почти всё, что на столе, это лизиных рук дело!

— Да! Я всё сама! — гордо подтвердила тёткины слова искрящаяся гордостью девчонка, — Пана Борисовна тебе чистую правду говорит! А Наташка твоя ни в жизнь так не приготовит! — категорично заявила Лиза, не заметив, как едва заметно поморщилась Левенштейн, не оценив изящества её прямолинейности.