Совок-9

Я кивнул на гнилую картошку, которую я несколько часов назад собственноручно навалил из загородки.

— Минуту тебе даю! — посмотрел я на циферблат наручных часов, — Либо рассказываешь всё до самой последней мелочи и излагаешь потом всё это на бумаге, либо остаёшься здесь на съедение крысам!

— Я денег тебе дам! — поперхнувшись и долго откашливаясь, сделал мне встречное предложение Шалаев, — Отпусти меня сейчас и получишь тридцать тысяч! Пятьдесят! — поправился Шалаев, заметив, что первая названная сумма должного впечатления на меня не произвела.

— Осталось двадцать секунд! — показал я торговцу своими коленями циферблат часов, — Ты думаешь, я шутил насчет твоих коленок? Впрочем, хер с тобой, кого ты послал по мою душу, ты мне всё одно сейчас расскажешь!

Не сдерживаясь, я уже изо всей силы ударил кулаком в поддых упрямца. Замотав ему рот всё той же изолентой, я принялся вязать ему ноги. Для предстоящей процедуры это нужно было делать особым порядком. А потом еще этого борова придётся тащить наверх к тискам. Без них никак. При проведении данной процедуры, пациента не удержат даже десять здоровых мужиков.

По дико вращающимся глазам, я понял, что Николай Тихонович пришел в себя раньше времени и, что он что-то имеет мне сказать. Слабо я ударил его в «солнышко». Не та квалификация у юного тела.

— Будешь орать, вырублю надолго! И пока коленку не продырявлю, слушать тебя не буду! Понял? — решил я дать еще один шанс своему недоброжелателю, так как очень хотелось обойтись без занятий с дрелью. Слишком уж предстоящая процедура обещала быть хлопотной и грязной.

Интенсивно задёргавшаяся голова товарища Шалаева дала понять, что он меня понял и, что готов к конструктивному диалогу.

Глава 6

Инстинкт самосохранения заставил меня прежде всего выяснить у сильно умерившего норов технолога, кто был за рулём ГАЗ-53. Кто тот самый гастелло, который так беззастенчиво протаранил мою «шестёрку». Подлейшим образом покусившись на самую величайшую ценность эпохи развитого социализма. На мою жизнь, то есть. Про первую «торпеду» технолога Шалаева, а именно про мокрушника-экспедитора, недавно отправленного мной в городское подземелье принимать водные процедуры, я даже не стал интересоваться. Кому надо, пусть тот и ломает голову над пропажей лихоимца и честного каторжанина Витьки Лобачова.

— Этот грузовик из колхоза, — неохотно разродился пленник, — На нём зерно и свёклу с картошкой возят на спиртзавод, — опасливо косясь на дрель в моих руках, без особого энтузиазма начал рассказывать товарищ Шалаев. Делая неоправданно большие паузы и болезненно морщась. Мне его такая медлительность пришлась не по душе.

— Кто водила? За рулём кто был⁈ — положив дрель на стеллаж, я второй раз, коротко, но резко размахнувшись ногой, въехал носком ботинка собеседнику в ту же самую щиколотку.

Главный технолог ликёро-водочного завода, очевидно, непривыкший к подобному обращению и уже решивший, видимо, что самое страшное позади, вполне ожидаемо взбодрился. И издал душераздирающий вопль. Многократно усиленный замкнутостью ограниченного пространства. Из глаз его, самым натуральным образом брызнули слёзы. Не потекли, а действительно брызнули. Его столь болезненную реакцию вполне можно было понять. Поскольку даже при неяркой освещенности подвала было заметно, как сильно распух голеностопный сустав его ноги. Еще от первого моего удара. А тут снова и ровнёхонько по той же самой косточке. Время работало против меня. И я подумал, что, может быть, после этого Николай Тихонович перестанет тянуть с выдачей актуальной для меня информации и станет немного разговорчивей.

Мои скромные ожидания полностью оправдались. Этот человек, который уже дважды посягнул на мою жизнь, после второго недружественного воздействия на костяшку его щиколотки, стал гораздо оживлённее. И принялся торопливо излагать всё то, что переполняло его память и тяготило его технологическую совесть жулика и убийцы.

— Это Лунёв! Он в «Красном луче» живёт! — по-женски взвизгнул, до того общавшийся со мной исключительно начальственным баритоном Шалаев, — Это Сашка Лунёв! Он, подонок, он пять тысяч взял за работу! Пять тысяч!

Меня сильно покоробило, что моё запланированное убийство, вот этот привалившийся к стене утырок, назвал просто и буднично — работой. Мне захотелось и в третий раз прикоснуться ботинком к его опухоли на ноге. От всей души и со всей классовой ненавистью добропорядочного советского потерпевшего. Но дело есть дело и все сторонние эмоции, способные как-то навредить процессу получения информации, следовало строго контролировать. И, разумеется, я сдержался.

— Он, пидор, деньги наперёд взял, а дело, уже полностью оплаченное, так и не сделал! — утратив от жуткой боли самое элементарное здравомыслие, завывая, сполз на грязный пол интерьвьюируемый. Вслух и искренне, на полном серьёзе переживая в моём же присутствии, что меня так и не убили по его указанию.

— Где его искать? — отводя ногу назад и делая вид, что примериваюсь для нового мануально-терапевтического воздействия, негромко задал я следующий вопрос.

— Не надо! — пуще прежнего визжа и заливаясь слезами, начал поджимать под себя задние конечности испытуемый, — Я всё вам расскажу! Я же говорю, он в «Красном луче» живёт! Хватит уже! Не бейте меня, мне очень больно! Я всё и про всех вам расскажу!

В очередной раз я убедился, что, как и нанятые ими грозные киллеры, сами заказчики мокрух почти всегда тоже плачут. Оглядевшись, я снял с полки деревянный ящик с какими-то заграничными или прибалтийскими деликатесами. И, поставив его на пол, поудобнее сел на него сверху.

— Ты готов рассказать мне всё, что знаешь? Еще раз повторяю, абсолютно всё рассказать!! — стараясь разглядеть в глазах Шалаева любую неискренность или малейшее лукавство, спросил я его.

В глубине души содрогаясь от того, что сейчас придётся делать, если этот уё#ок начнёт пуржить и пытаться изображать из себя молчаливого штирлица-сепаратиста.

— Учти, если мне придется тебя еще хоть самую малость покалечить, то ты уже отсюда никуда не выйдешь. Ты это понимаешь, Шалаев? Если ты утратишь товарный вид, то неминуемо прямо здесь и сдохнешь! Ты уж извини, но с просверленными коленками я тебя в СИЗО не повезу. Сам понимаешь, такое вызывающее непотребство категорически исключено! МВД СССР, Шалаев, это тебе не какое-то там гестапо! Да и кто мы с тобой такие, чтобы лишать советское общество основополагающих иллюзий⁈ Идеология и догмы — наше всё! Ты ведь меня понимаешь, Шалаев? Как коммунист комсомольца?

— Я понимаю! Я всё понимаю! — всхлипывая, как третьеклассница, не дотерпевшая до перемены и описавшаяся прямо на уроке, закивал головой милейший Николай Тихонович. Который, я готов был поспорить, ни разу не просрочил уплату членских взносов в первичную партийную организацию своей «ликёрки».

Вот он, образцовый строитель коммунизма и нашего светлого будущего. Этакий предприимчивый технологический упырь. По случайному недоразумению и с завидной последовательностью поочерёдно насылавший на меня двух убийц. Один из которых должен был размозжить мне череп, а второй раздавить меня грузовиком всмятку, вместе с моей машиной. Он бы и третьего послал, но сложилось по-другому.

Но, при всём при том, в данный отрезок времени товарищ Шалаев злодеем нипочем не выглядел. Напротив, он выглядел несчастным человеком и очень расстроенным очкариком. Тяжело переживающим свою физическую боль и испытывающим непереносимые страдания. И вполне мог бы вызвать у кого-нибудь нормальную человеческую жалость.

У кого-нибудь мог бы. Но не у меня.

— Я всё понимаю и обязательно всё расскажу! Я вам все-все свои деньги отдам! У меня очень много денег, поверьте, товарищ следователь! Вы даже не догадываетесь, как много их у меня! Только не надо больше меня бить! Я вас очень прошу!

В погребе была отличная звукоизоляция и только по этой причине я не стал поднимать приведённого в кондицию фигуранта наверх в гараж. На всякий случай. Уж больно он, как оказалось, не только щедрый, но и голосистый.

Более часа я расспрашивал товарища Шалаева под тусклой лампочкой, задавая ему остро интересующие меня вопросы. Касающиеся, как меня лично, так и те, которые необходимо было задать в рамках находящегося в моём производстве уголовного дела. Все мои предыдущие манипуляции, которые на первый взгляд несведущему человеку могли показаться негуманными, все они, как и следовало ожидать, оказались далеко небесполезны.

Да, после них, криминальный технолог время от времени болезненно морщился и иногда даже запинался, коротко всхлипывая. Но на все мои вопросы он отвечал правдиво и со всеми необходимыми уточняющими деталями.

— Ведь вы меня не оставите здесь? — оглядывая мрачные стены, несколько раз переспросил он меня между своими ответами, преданно заглядывая в мои глаза, — Вы же меня в тюрьму после нашего разговора отправите? Правда? Скажите, вы же обещали! Отправьте меня, пожалуйста, в тюрьму!

— Сейчас напишешь всё собственноручно и тогда, обещаю, я отвезу тебя в камеру! — посулил я, — Всё, что только что рассказал, ты сейчас очень подробно напишешь на бумаге и своей рукой! От самого начала и до самого конца! И, если мне твоё изложение понравится, даю слово, что отвезу тебя в камеру! А, если не понравится, то ты уж извини, Шалаев, ты останешься здесь. Навсегда!

И после этого, еще почти полтора часа ушло на рукописное повествование. Николай Тихонович старался изо всех сил. Он то и дело вспоминал новые вехи своих преступных деяний и торопливо изливал их на бумагу своим аккуратным убористым почерком. Я уже начал опасаться, что для всех прегрешений товарища Шалаева у меня попросту не хватит бумаги и потому велел ему писать на обеих сторонах листов. Наконец-то технолог полностью испражнился криминальным содержимым своей черной души. Он остановился, поставив точку и расписавшись внизу, указав дату. Шалаев клятвенно заверил меня, что выдал всё, не утаив ни одного эпизода. Включая организацию двух покушений на жизнь несчастного следователя Октябрьского РОВД лейтенанта Корнеева. Имевшего глупость влезть в это гибельное для себя спиртовое дело.

Да, покушения остались незавершенными. Но, как справедливо и в соответствии с законом, следует отметить, по независящим от криминального технолога обстоятельствам.

— А теперь пиши еще одно признание! — протянул я новый лист бумаги спиртовому мафиози-мокрушнику, — Пиши, что за неисполненный заказ моего убийства, ты ударом ножа в правую почку убил своего подельника Лобачева Виктора! Да, да! Убил и сбросил его в коллектор. В какой коллектор, ты точно пока не помнишь. Из-за непереносимого стресса и волнения ты забыл точное место. Но обязательно вспомнишь позже! Пиши, сука, чего замер⁈

Шалаев покорно взял бумагу. Я понимал, что, будучи морально сломленным до теперешнего своего скотского состояния, он мне сейчас напишет всё, что угодно. Но, тем не менее, последнее признание делать он не сильно торопился. Боялся и трясся, подтягивая под себя ноги, но всё же тянул время.

— Пиши, тварь! — встал я с ящика, — Эта бумажка у меня останется. На тот случай, если ты вдруг у прокурора или на суде жопой крутить начнёшь! Тогда я её обязательно выложу на всеобщее обозрение. Как вновь открывшееся обстоятельство. Случайно открывшееся! И тогда тебе уже стопроцентный вышак будет обеспечен! Без вариантов! Ты только рожу-то не криви! Ты же Витька ко мне посылал? Посылал! И ведь не просто так, а с железкой посылал? Ну так не строй мне тут жалостливые глазки, паскуда! Пиши и только попробуй, падла очкастая, буквы перепутать!

Гражданин Шалаев виновато опустил глаза и послушно начал выводить под мою диктовку обличающую себя понапраслину.

— Теперь понятно… Вон оно что, выходит… Выходит, в коллекторе Витюша упокоился… — едва расслышал я невнятный старчески дребезжащий шепот Николая Тихоновича, выводящего на бумаге нужные мне слова.

После того, как первая и главная часть марлезонского действа была завершена, я поднял обвиняемого мною гражданина из подвала в гараж. Заполнив в соответствии со ст. 122 УПК РСФСР постановление о задержании Шалаева на семьдесят два часа, я, согласно действующего законодательства, ознакомил его под роспись с данным документом. Надо признать, давно я уже не наблюдал такой радости, с которой задержанные подписывали своё заключение под стражу. Товарищ Шалаев даже не пытался скрывать своего счастья, когда окончательно уверовал, что я собираюсь везти его в ИВС из этого ужасного гаража.

В изолятор временного содержания мы с Николаем Тихоновичем поехали не сразу. Сначала мы посетили его дачу в кооперативе «Росток». Там пришлось разворошить компостную яму, расположенную, надо полагать в целях конспирации, возле вонючего сортира. А потом еще и сбросить бочку с крыши капитально выстроенного душа. Повезло, что дачный сезон уже был на излёте и никого из соседей-аграриев не оказалось поблизости. В результате проделанных манипуляций я стал богаче на два очень тяжелых полиэтиленовых свёртка. Вдобавок тщательно замотанных в широкую липкую ленту, которой обматывают магистральные трубы. Со слов технолога, это были все его накопления, нажитые на ниве сверхнормативного спаивания советских граждан. Проверять, сколько там упаковано ассигнаций и злата, я, честно говоря, поленился. Ибо устал за сегодня, аки вол, ударно перепахавший поля двух сверхплановых колхозов. А оживший и немного повеселевший Шалаев, постоянно путался в числах, пытаясь впечатлить меня размером добычи. И эти неточные числа, даже меня, старого циника, зело удручали своими размерами.

— Там очень много денег! И еще драгоценности! — занудливо гундел бизнес-наследник империи Водовозова. Как на родных детей, уводимых в сиротский приют, зыркал он на тяжеленные котомки, — Забирайте всё! Мне бы только тысяч пятьдесят хотя бы! Мне ведь тоже нужно! На адвоката и на судью с прокурором. Поверьте, я всё вам отдал, что было! Ну и семье бы тоже что-то оставить! Поймите, у меня же двое детей!

Не слушая стенаний технолога Шалаева, я привычно пристегнул его через открытое окно к стойке. Минут через сорок мы уже подъезжали к ИВС. Настроение задержанного при виде казематных интерьеров несколько понизилось. Вот и пойми этих преступников. То вынь, да положь ему тюремные нары, а как реально запахло кичей и парашей, так весь энтузиазм улетучился незнамо куда.

— Почему он так сильно хромает? — спросил капитан с красной повязкой, на которой белыми буквами было написано ДПНИВС. — Шалаев, вам врач нужен? У вас жалобы на здоровье имеются?

Я едва заметно покачал головой и Николай Тихонович, скорчив недовольно-болезненную гримасу, от медицинской помощи отказался. Находчиво сославшись на давнюю травму ноги. ИВС, это не СИЗО, здесь все гораздо проще. Завтра на утренней проверке Шалаев покажет распухшие суставы, которые за ночь еще сильнее разнесёт и расскажет, как накануне задержания неудачно подвернул ногу. И заодно расскажет, как примерно в то же время еще более неудачно зашиб колено. Думаю, что еще до обеда ему окажут посильную медицинскую помощь. А сегодня пусть обходится малым. Холодными компрессами. В камере найдётся, кому смочить тряпку под краном. Или, просто поссут на те же тряпки и обмотают ими его проблемные места.

Из ИВС я прямиком отправился к Сергею Степановичу Копылову. Для очистки совести, сначала я проехал мимо горкома партии. На вахте заслуженный старичок-тимуровец с орденскими колодками на пиджаке, ничего определённого мне сказать не смог. Или не захотел. Пришлось предъявить удостоверение и подняться на третий этаж, на котором было расположено присутственное место Копылова. Приёмная была заперта.

Оставалось надеяться, что сегодня у Сергея Степановича не скоромный день и антисемейный блуд в его вечернем расписании отсутствует. Устанавливать адреса его любовниц пришлось бы долго.

Мне повезло. Хоть и открыла мне входную дверь хмурая дщерь партийца, однако сам он оказался дома.

— Чего встал? — вместо «здрасте» неприветливо поинтересовалась Наталья, — К отцу? Проходи, вон тапки!

Одарив меня немногословностью и не забывая покачивать бёдрами, как неприличная женщина, юная прокурорша по долгому о просторному коридору удалилась в свою комнату. Надо полагать, таковое её поведение было местью за моё долгое отсутствие в её жизни. Ладно, с этим мы как-нибудь тоже разберёмся, но чуть позже. А пока первым делом еропланы…

— Здравствуй еще раз! — протянул мне руку, старательно скрывающий свою тревогу товарищ Копылов. — Что-то случилось? — задержал он мою ладонь в своей руке.

Сергей Степанович был традиционно обряжен в роскошный синий адидасовский костюм, выполняющий у него, судя по всему, функцию домашней пижамы.

— Со старшим партийным товарищем посоветоваться захотелось, вот и приехал! — дипломатично ответил я, — Но главное не это, очень уж мне интересно, чем же я так перед прокуратурой провинился, что Наталья Сергеевна уже столько времени меня избегает? Не звонит, не пишет и в гости не заходит! Сергей Степанович, ну вот почему самые красивые девушки на земле, меня всегда бросают⁈ — добавил я в свою тираду побольше громкости и обиды, заметив в отражении коридорного зеркала, что через приоткрытую дверь своей комнаты, дочурка партийца заинтересованно греет свои уши.

— Гад ты! — в тот же миг китайской петардой из своей комнаты в коридор вылетела, еще секунду назад казавшаяся обиженно-ледяной, прокурорша, — Сам две недели не звонил и не появлялся! Правильно Анька про тебя говорила, сволочь ты, Корнеев!

С удовольствием оглядев за спиной Копылова злобную, но от того не утратившую своей привлекательности Наталью, я удовлетворённо улыбнулся её отцу.

— По-моему, у меня кое-какие шансы еще есть! А, Сергей Степанович? Как вы считаете?

Родитель прокурорской работницы посмотрел на меня, как на скорбного умом второгодника и молчком принялся обуваться в стоявшие у порога полуботинки. Ничуть не смущаясь несоответствия выходной обуви, вызывающе шикарному по этим временам спортивному костюму.

— А как же чай? — в подкрепление дочери, в коридоре появилась улыбающаяся Ираида Викторовна, — Серёжа, здравствуйте! В кои-то веки появились и сразу за порог! Нехорошо!

— Служба, Ираида Викторовна! — как растерявшийся глупый пингвин развел я в стороны руки, — В самое ближайшее время непременно зайду! Если, конечно, Наталья Сергеевна не прогонит! — посмотрел я в сторону ничего не понимающей младшей Копыловой, на всякий случай сохранявшую обиженное выражение на лице.

— Я пойду, прогуляюсь! — не оборачиваясь, бросил через плечо своим домочадцам хозяин семейства и, не заморачиваясь нормами гостеприимства, практически вытеснил меня своим крупным телом из квартиры на лестничную площадку.

— Ну, рассказывай, чего там у тебя? — до того, как мы дошли до стоявшей в соседнем дворе шалаевской «двойки», Копылов, не проронив ни слова, молча следовал за мной. А теперь нетерпеливо потребовал новостей. — Как обстановка?

— Обстановка нормализуется, — пожал я плечами, усевшись на расположенную напротив шалаевской машины скамейку, — Присаживайтесь, Сергей Степанович, двумя словами мы с вами не обойдёмся!

— Ты, что ли нервы мне решил потрепать⁈ — возбуждённый Копылов, тем не менее, послушно устроился рядом на лавку, — Говори уже, что с Борисом? Проблем с ним не будет? Убедил ты его подальше уехать куда-нибудь? К прокурору, я надеюсь, ты пока не ходил?

С ответами на сыпавшиеся, как горох, вопросы я воздержался. Встав с лавки, я шагнул к машине. Еще, когда впервые сел в неё, заметил на полу заднего сиденья, прикрытый синим халатом ящик с водкой. Как оказалось, лютый хищник в водочной макроэкономике Шалаев, не стеснялся тырить и по-малому.

Выдернув бутылку из гнезда, сбитого из деревянных плашек ящика, я вернулся на лавку. Рискнув эмалью зубов, содрал с поллитры алюминиевую бескозырку и отхлебнул пару сиротских глотков. Водка зашла, как материнское молоко. Скорее всего, потому, что устал я за сегодня шибче собаки, да и день был долгий, и нервный.

— Угощаю! — протянул я бутылку сидящему справа видному партийцу, — Только вы уж не взыщите, Сергей Степанович! Что из горла и, что закуси нет!

Копылов, надо признать, не пренебрёг и не взыскал. Крутанув бутылку и глянув на воронку мелких пузырьков, приложился и в один заход ополовинил её. Потом крякнул и занюхал употреблённое тремя белыми полосками своего спортивного рукава. А бутылку честно вернул мне.

Из поведения собутыльника я сделал вывод, что партийными функционерами, скорее всего, не рождаются. Что когда-то и они были обычными живыми человеками.

— Неплохая водка! — выдал свой вердикт Копылов, — Что это за машина? Почему на моей… на своей, то есть, не ездишь? — не проявляя эмоций, спросил он, равнодушно разглядывая зеленую «двойку».

Убедившись, что мой визави, как, впрочем, и я сам, избавился от изрядной доли никчемного напряжения, я поставил бутылку за столб скамейки. И начал выкладывать всё по порядку. Копылов, надо отдать ему должное, слушать умел и меня не перебил ни разу. Вопросы он начал задавать только после того, как я умолк. Вопросы были толковые.

На какие-то из них я отвечал. И отвечал, если требовалось со всеми подробностями. На другие отвечать категорически отказывался, ссылаясь, как это не смешно звучало, на интересы службы и казенные инструкции. К моему удивлению, Копылов никаких обид, в связи с этим не высказывал.

— Сергей Степанович, пока еще всё вилами на воде писано и пока дело у меня, предлагаю рассмотреть один вариант! Если случится так, что будет упомянута ваша фамилия, то сами понимаете, ваш заклятый лучший друг Матыцын из обкома спуску вам не даст. Для него вся эта история, как подарок с небес! И вам, в свою очередь, будет непросто доказать, что вы не при делах. И даже, если докажете, то вас на всякий случай всё равно вычистят из рядов! Про должность, я даже и поминать не хочу.

— Умеешь ты, Серёжа, порадовать! — наклонившись под лавку, Копылов достал недопитую бутылку и смачно глотнул.

На этот раз он не стал по-босяцки занюхивать воровскую водку рукавом, а просто протянул бутылку мне.

— Я тебя уже достаточно хорошо изучил, Сергей, — развернувшись ко мне корпусом, наташкин отец уставился в мои глаза трезвейшим взглядом, — Ты ведь не просто так начал этот разговор? Как я понимаю, ты сейчас хочешь что-то предложить? Я тебя внимательно слушаю, Сергей! Говори, что ты придумал?

— Предлагаю сработать на опережение! Настоятельно предлагаю! Полагаю целесообразным пристегнуть товарища Матыцына к спиртовому делу! — сделав глоток, протянул я бутылку Копылову, — И не просто к спиртовому, а еще к производству в промышленных масштабах левой водки на ЛВЗ и к её последующей реализации.

Я немигающим взглядом впился в мгновенно ставшими стеклянными глаза своего собутыльника.

— Но, это, конечно, возможно только в том случае, если вас, Сергей Степанович, такой откровенный цинизм не шокирует и вашу совесть коммуниста, опять же, этот цинизм не коробит!

Наташкин отец, неподвижными глазами удава что-то очень долго высматривал в моих, много чего видавших глазах. Может быть, с минуту смотрел, а, может быть, и все десять. По моим ощущениям, окружающее нас время застыло. Я тоже за всё это время так ни разу не моргнул и не шевельнулся.

— Не шокирует. И не коробит, — наконец отмерев, Копылов посмотрел на недопитую бутылку, которую он всё еще держал в руке. Потом решительно отбросил её в сторону и встал с лавки.

— Давай-ка, Серёжа, пройдёмся по скверику, прогуляемся! Вроде бы и не холодно на улице, но, что-то зябко мне!

Глава 7

— Ты прав! Матыцын меня вместе с пуговицами сожрёт! — начал отчаянно тереть лицо ладонями Копылов, пройдя несколько шагов рядом со мной по аллейке, — Как только уши Бориса вылезут из этой поганой истории с «ликёркой», он сразу же его криминальным дерьмом меня и измажет! Уж он такого радостного случая не упустит! Со всей своей ненавистью на моих костях оттопчется! И уже до самого конца скандала, не позволит мне от этого тухлого дела дистанцироваться! Слишком многие знают в городе, что я Никитину давал свою поддержку. И да, тут ты прав, Корнеев, черт тебя побери! Прав на все сто! Самое поганое, что даже мои союзники и самые надёжные друзья за меня не вступятся! Как от чумного, от меня шарахаться будут! После событий на мясокомбинате, они в это дело даже носа своего не сунут! Никто! Даже, если будут абсолютно уверены, что я не при делах!

Я молча шагал рядом и терпеливо ждал, когда горкомовец пережжет в себе свои пылающие эмоции. И, успокоившись, возьмёт себя в руки.

— Что ты там говорил про превентивные меры? — повернул ко мне осунувшееся и посеревшее лицо Копылов, живыми на котором оставались только его глаза, — Хочется мне тебе верить, Серёжа! Ты даже не представляешь, как хочется! Однако, ни хрена не получается. Ты извини меня, но слишком уж мало времени у нас с тобой, чтобы что-то исправить! И ты, что ни говори, а всего лишь простой милицейский следователь из района! Дело это твоё проклятое, не сегодня, так завтра у тебя заберут!

Сбившись с шага и сбавив ход, Сергей Степанович, по-босяцки засунув руки в карманы штанов, принялся вслух переживать свои незавидные перспективы.

— Оно да! Парень ты, конечно, очень способный, но я-то старый битый волк и слишком хорошо знаю, как, и в какой последовательности всё будет дальше развиваться. И еще, Серёжа, я идейный материалист и потому слишком хорошо знаю, что чудес в нашей жизни не бывает! Видишь ли, всякая собака в этом городе и в области в курсе, что заместитель начальника ОБХСС города Никитин Борис Евгеньевич мой человек! Хер ему, козлу вонючему, в самое грызло! И, чтоб он им, паскуда, подавился! Все знают, что он мой протеже и мой, сука, выкормыш! А еще, всем отлично ведомо, что эту свою должность, он только благодаря моим заботам получил! Кто же после всего этого поверит, что я не в доле от его дел прибыльных и воровских?

Копылов остановившись у бордюра, потянулся рукой к обихоженной дворниками берёзе. И, оторвав ветку, принялся по одному отщипывать от неё листочки, о чем-то задумавшись.

— И потому, Сергей, — продолжил он, — Не вижу я даже самой малой вероятности, чтобы можно было хоть как-то развернуть эту ситуацию! Боря, он, мудило конченное, мало того что сам крепко замазался, так он еще напоследок от своего страха скотского, глупо засуетился и в самой непосредственной близости от меня наследил! Да еще перед тем, как в бега от закона кинуться! — отбросив ободранную ветку, Копылов поднял на меня расстроенные глаза безнадёжно больного человека.

— Эх, чует моё сердце, что мимо меня этот каток никак не проедет! А я, уж ты мне поверь, парень, всякого за свою жизнь навидался и моя чуйка меня давно уже не подводит!

Старший партийный товарищ снова остановился и, разминая пятернёй свой тяжелый подбородок, надолго задумался. Потом, встряхнувшись, озорно ухмыльнулся и обернулся в ту сторону, где осталась шалаевская «двойка».

— А, что, Серёга, скажи, водка-то у тебя там еще осталась? — как бы утратив интерес к всему предыдущему разговору, посмотрел он на меня с какой-то бесшабашной лихостью во взгляде.

— Обижаете, Сергей Степанович! — в тон ему, бодро откликнулся я, — Если вы забыли, то я, вообще-то, следователь и дело уголовное как раз по «ликёрке» веду! Так что водки у меня, хоть залейся!

Сказать-то я это сказал, но с места не стронулся. И взгляда своего пристального от сверкающих воспалённых глаз Копылова не отвёл.

— Вот только не время сейчас ею заливаться, ей богу! Нам с вами сейчас мозги очень интенсивно морщить следует! Давайте-ка, Сергей Степанович, мы с вами еще немного тут погуляем и побеседуем! А уж потом, так и быть, я вам целый ящик водки презентую! Ну, или почти целый… — поправился я, вспомнив, что одну бутылку из шалаевского ящика мы с товарищем Копыловым уже безвозвратно усугубили.

Партийный наставник, вдруг как-то, то ли неуверенно, то ли недоверчиво глянул мне в глаза, но спорить почему-то не стал. И, неопределённо пожав трёхполосными адидасовскими плечами, послушно тронулся верёд по аллейке, в указанном мной направлении.

К зелёной «двойке» мы вернулись уже часа через два. К этому времени мой компаньон по вечернему променаду, своё лицо тискать уже больше не порывался. И походка его, из уныло-старческой, постепенно превратилась, если не в спортивную, то вполне в бодрую номенклатурную.

— Ты меня всё же извини, Сергей, но как-то у тебя всё очень просто получается! До неправдоподобности просто! — в который уже раз принялся сомневаться в моих, следует признать, куцых и потому, наверное, не до конца убедительных выкладках, товарищ из горкома, — Ты, пожалуйста, не обижайся, я в твоей профессиональной квалификации нисколько не сомневаюсь! Но с чего ты вдруг решил, что все дальнейшие события будут разворачиваться именно так, как ты сейчас говоришь? Ты, прости меня и давай, пожалуйста, без обид! Но ведь ты всего лишь простой следователь и в этом своём МВД служишь без году неделя! Откуда у тебя такая уверенность? Ведь ты сам говоришь, что это дело у тебя заберут не позднее, чем послезавтра! Или, максимум, днём позже.

Это хорошо, что вечер уже не был таким ранним и на тенистый ухоженный скверик опустились сумерки. Иначе со стороны наша пара смотрелось бы, по меньшей мере, комично. Размеренно шагающий юнец и рядом солидный, в достойных летах мужчина, то и дело порывисто заступающий ему дорогу. И что-то рьяно пытающийся оспорить или выспросить.