История Малороссии

В лице Кубанских черкесов Запорожцы встретили достойных себе соперников. Было место для привольной жизни, была возможность помериться рыцарскою отвагою, был повод проявить свои воинския доблести. Тем более, что здесь они стояли на страже для защиты веры и отечества.

Нужно добавить, однако, что с уничтожением Сичи на Днепровских порогах, запорожцы не сразу были переселены на Кубань. Прежде они нашли пристанище на Буге, в Слободзее. Оттуда они приняли участие и во второй Турецкой войне, отличившись истреблением турецкого флота в днепровском лимане, в штурме Березани, Очакова и Измаила. Имена Сидора Билого, Харька Чапиги, Антона Головатого и других оставили в эту войну по себе достойную славу.

И вот теперь им давалась в полное обладание вся Кубанская область.

Не желая расстаться с козацкою вольностию, Запорожцы двинулись на Кубань. Вскоре выборные из этих козаков были вызваны в Петербург пред ясные очи императрицы Екатерины.

Вот как описывают это представление Запорожской старшины Императрице Екатерине:

«1 апреля 1792 г. в воскресенье, в приемную залу дворца съехался весь двор, весь дипломатический корпус, министры и генералитет. Ожидали выхода императрицы из церкви. В это время в залу вошли депутаты Черноморского войска. Впереди всех Головатый, среднего роста, смуглый, с большими усами, и оселедцем, замотанным несколько раз за левое ухо[17]. Он был в зеленом чекмене с полковничьими галунами, в белом с закинутыми назад рукавами жупане, в широчайших шароварах и в красных сапогах, подбитых высокими серебряными подковками. Обвешанный орденами, закручивая свои длинные усы, он сурово окинул глазами все собрание и спокойно стал на указанное ему место. Свита поместилась позади его.

Обедня окончилась. В залу вступила императрица и, заметив черноморцев, с милостивою улыбкою приблизилась к ним. Головатый выдвинулся вперед, поклонился и громко на чистом русском языке произнес:

— Всепресветлейшая Монархиня, Всемилостивейшая Государыня! Жизнепитательным Твоего величия словом перерожденный из небытия, верный черноморский кош приемлет ныне дерзновение мною вознести благодарный глас свой к светлейшему величеству твоему и купно изглаголати глубочайшую преданность сердец его. Приими оную, яко жертву единой тебе от нас сохраненную, приими и уповающих на сень крилу твоея пребуди прибежище, покров и радование».

Императрица допустила Головатого к своей руке и приказала графу Зубову лично заняться делами черноморцев.

Высочайшею грамотою 30 июня 1792 г. Черноморскому войску пожалован остров Фанагория со всею землею, лежащею по правой стороне Кубани от устья к Усть-Лабинской крепости, так чтобы с одной стороны р. Кубань, с другой же Азовское море до Ейского городка служили границею войсковой земли…

18 июня Головатый вновь представлялся Императрице.

— Тамань-дар твоего благоволения, сказал он, будет вечным залогом твоих милостей к нам, верным козакам. Мы воздвигнем грады, заселим села и сохраним тебе безопасность русских пределов.

Детей природы — запорожцев в Петербурге полюбили. Головатый часто посещал Великих Князей и вельмож, — пел им малороссийския песни и доставлял удовольствие своими юмористическими остроумными рассказами. Особенно любил его великий князь Константин Павлович. Раз, встретив Головатого, он, завертел пальцами, точно хотел закрутить за ухо чуб, спросил его, почему черноморцы закручивают чуб за левое ухо.

— Все знаки достоинства и отличий, ваше высочество, как то: сабля, шпага, ордена носятся на левом боку, — ото и чуб, як знак удальства и храбрости, должен быть закручен за левое ухо.

Государыня узнала, что Головатый очень хотел бы осмотреть её комнаты и он удостоился этой милости.

Запорожцы получили грамоту на остров Фанагорию со всеми угодьями и земли между Кубанью и Азовским морем.

На черноморцев возложено было «бдение и стража пограничная от набегов народов закубанских». Войсковому атаману, войсковым старшинам и проч. положено было жалованье. Точно также им пожалованы были войсковое знамя и литавры, булава, перначи и печати.

Жутко было сначала запорожцам в новом краю. Пришлось копать землянки и в них жить. Но люди с такою энергией, как запорожцы, везде уживутся. Так было и здесь. Черноморцы сжились. Сжились и с жизнию и с врагом. Враг был новый, своеобразный. Нужно было его узнать. Многое у него позаимствовать. Многому поучиться. Черноморцы достигли всего и остались победителями. Их потомки ныне не жалуются на свою судьбу.

Здесь, по примеру старой Сичи, устроена была крепость, курени и пристанище для бездомных. Образовалось новое братство. Устроенный город на Кубани черноморцы назвали Екатеринодаром, в честь своей благодетельницы. Новые станицы были названы именем куреней.

По ту сторону Кубани жили черкесы. Собственно черкесами назывались все кавказские горцы Западного Кавказа. Это были: натухайцы, бжедухи, шапсуги, абазинцы и многие другие. Все эти народы были магометанского вероисповедания и считали своим главою турецкого султана, — а ближайшее начальство — анапский паша. Все эти дикари жили набегами и грабежом. Кроме того, до прихода запорожцев, черкесы пользовались степями и лугами по сю сторону Кубани, — теперь они их лишились. Между тем эти народы были воинственны, храбры, отважны, ловки и военное искусство и сражение признавали за честь.

Сначала все эти народы жили с черноморцами в добром согласии и мире. Но затем вышли неприятности[18] и черноморцы нажили себе в черкесах злейших врагов. Кроме того, черкесов на козаков натравляли и турки. Постоянные, неожиданные, сопряженные с разбоями, грабежами, пожарами и пленением, нападения черкесов заставляли черноморцев быть весьма осторожными. Часто черкесы для нападений выбирали ночи темные, дождь, вьюгу и непогоду. Козаки всегда должны были быть готовы к защите. Обычно на ночь выставлялись конные партии козаков, которые разъезжали вокруг поселении, выслеживая хищников. Кроме того в разных потаенных местах залегали партии козаков, которые следили за переправами и другими укромными местами. С рассветом выходили очередные на вышки и высматривали, не покажутся ли где либо черкесы. При появлении черкесов моментально зажигали маяки: пучки сена на шестах. Завидев такой зажженный маяк, должны были сторожевые по всей линии зажигать маяки. Раздавались пушечные выстрелы и всякий козак должен был быть на своем месте. Никто никогда и никуда не выходил, не будучи вооружен с ног до головы. Особенно тяжело было козакам зимою, когда Кубань замерзала и черкесам представлялся открытый путь. Помимо всего этого, козаки должны были знать все хитрости черкесския и уметь их устранить и отплатить чем нибудь еще злейшим. Много козакам пришлось вытерпеть от черкесов. Многие были убиты. Многие потеряли скот и имущество, многие были сожжены, — многие лишились близких, многие попали в плен.

Горько было козакам, но не сладко приходилось и черкесам. Каждый их набег не обходился им даром. Козаки мстили, мстили жестоко, мстили беспощадно. Спустя недели 3–4 после черкесского набега, козаки узнавали кому они обязаны были этим зверством. Собирали своих и шли жечь аулы. При этом все намеченные аулы сравнивали с землею, — все население, без различия пола и возраста, вырезывалось, а имущество уносилось. Возвращающиеся с набега козаки гнали тысячные стада овец и рогатого скота и табуны прекрасных лошадей и целые толпы пленных. Имущество возвращалось с прибылью, — но погибшие были безвозвратны.

И опять шли натухайцы, абадзехи; шапсуги, — и опять мстили козаки. Так без конца.

Благо, если атаман был лихой. А такими были почти все. Вскоре Чапигу сменил Бурсак. Он то особенно прославился в этих набегах.

В 1809 г. черкесы напали на Новогеоргиевский пост. Козаки узнали о нашествии черкесов и встретили их подобающе. Но число нападающих было в 20 раз больше. Защитников было 100, нападающих больше 2000. Все заряды были выпущены и козаки пошли в рукопашную. Защитники были перебиты, удалось спастись не более 12 человекам. Крепость сожжена и неприятель взял одно орудие.

Какая слава для горцев. Все воспрянули духом. Урус будет перерезан…

Но через месяц за Кубань в гости явился Бурсак. 18 аулов как не бывало. Все было уничтожено. Черкесы потеряли более 800 человек. Русские угнали целые стада.

Точно также жестоко поплатились черченеевцы и абадзехи за разгром Ольгина поста в 1810 г. Вся жизнь Бурсака принадлежала козакам и родному краю. Для него за делом не существовало ни семьи, ни родства. По этому поводу передается очень интересный рассказ.

На Кубань приехал герцог Ришелье. За обедом у Бурсака он повел такой разговор:

— Атаман, сколько у вас детей?

— Трохим, спросил он у козака, — скилько у мене детей?

— Одинадцать деток, пане атамане.

— Все мальчики, — продолжал допрашивать герцог?

— Трохим, скилько у мене дивчат?

— Четверо дивчат, батьку, — отвечал невозмутимый черноморец.[19]

Не мало заботился о козаках и и генерал Власов, оставивший по себе неувядаемое имя. Его геройские подвиги ставят его имя на ряду с именами героев Кавказа: Цицианова, Котляревского, Гуляева и др. Вот один из эпизодов его жизни.

«2 октября 1821 г. ему донесли на Петровский пост, что неприятель подошел к Давыдовке. Власов, собрал все, что было под рукой: 600 конных и 65 пеших козаков. Поздно вечером, в бурную осеннюю погоду, Власов выступил с отрядом, выследил переправу и пропустил партию мимо. Горцы пошли на хутора, стоявшие за 15–30 верст. Как только направление неприятеля обозначилось, Власов послал вслед ему сначала одну небольшую команду, потом другую, под начальством есаула Залесского. Козаки повели дело отлично, занявши неприятеля ружейной пальбой. Тут подоспела еще одна сотня с орудием из Славянского поста. Власов послал и ее вслед черкесам. Только что грянула от них пушка, как в ту же минуту запылали по линии маяки, раздались перекатные выстрелы, означавшие тревогу. Горцы, не понимая в чем дело, оторопели. В темноте, на далеком расстоянии и за спиной пылали огни, палили пушки, трещали ружья. Шапсуги совсем струсили. Напрасно старшины пытались их уговорить. Они повернули назад к Кубани. Но тут ждала их облава. Прямо в лицо выпалила им картечью пушка, поставленная при дороге. Они отхлынули влево, — тут с двумя орудиями встретил их Власов. Опять залп картечи. Тогда горцы, потеряв надежду пробиться, бросились врассыпную. Власов несся на перерез, двинув главный отряд слева, так что горцам оставалось спасаться в прогнойный Калаусский лиман. Покуда было можно, козаки гнали их, рубили шашками, пронизывали пиками. Те, которым удалось скрыться, погибли большею частью в болоте, вместе с лошадьми. По собственному сознанию шапсугов, они потеряли более тысячи воинов и 20 князей. Козакам досталось в добычу 500 лошадей, множество прекрасного оружия, 2 значка. И по сию пору жители находят в болотах черкесския шашки и панцыри» (Абаза).

Нет слов, черкесы представляли много своеобразного, много такого, чему черноморцы и могли и должны были поучиться. Они поучились, выучились и превзошли.

Помимо местных подвигов, черноморские козаки принимали участие и в больших войнах государства. Так, они принимали участие во взятии Праги и заслужили полное одобрение знаменитого Суворова. Не менее успешны были их действия и в персидскую войну, где они отличались под командою Головатого.

Бывали с ними и недоразумения. «Так, однажды, небольшая партия козаков на лодках сделала поиск к персидским берегам, разбила несколько приморских селений, освободила множество пленных армян и, овладев целою флотилиею персидских лодок, стругов и чаек, пошла назад к своей эскадре. На дороге их захватила страшная буря и одна из лодок, на которой находился лейтенант Епанчин, два матроса и восемь черноморских козаков, была отнесена течением к персидскому берегу. До полутораста человек персиян, заметив русское судно, боровшееся с бурею, тотчас бросилось в лодки, чтобы завладеть им, как легкою добычею. Лейтенант Епанчин и оба матроса, бросившись в шлюпку, бежали. Но черноморцы выбрали из своей среды атаманом Игната Сову и приготовились к бою. Как только персидския лодки стали приближаться и неприятель открыл батальный огонь, козаки дали залп с уговором — без промаху. Первым же залпом они уложили персидских начальников, а потом, как отличные стрелки, перебили, по выражению Головатого, и пидстарших панкив. Тогда смущенные персияне бежали и наши вернулись назад без всякой потери.

— Не загинула ще козацька слава, доносил Головатый, колы восим чоловик могли дать персиянам почувствовать, що в Чорноморцив за сила…»

Показали свою храбрость, отвагу и боевое уменье черноморцы и в отечественную войну, особенно напр. под Цейцом.

Император Николай Павлович очень ценил запорожцев и относился к ним не только милостиво, но и любовно. Он назначил своего сына, наследника, Александра Николаевича, атаманом черноморского войска. Эти козаки оказали большую услугу 12 июня 1828 г. при взятии Анапы, за что получили особые медали.

В этом же 1828 г, еще большую услугу оказали «неверные» запорожские козаки. Известно, что по разрушении Сичи в 18 г. часть запорожцев ушла в Турцию и образовала Задунайскую Сичь. Обжились здесь запорожцы очень хорошо, — только одного им не доставало — родины. Их угнетала тоска. Их тянуло к своим. Их мутило на чужбине. Правда, количество запорожских козаков за Дунаем не уменьшалось. Напротив, к ним прибывало много беглых. Но все они сознавали, что они на чужбине и всех их тянуло домой. Нужно только было найти случай.

Случай оказался. Это была война России с Турциею в 1828 г. Император Николай стоял у Дуная. Нужно было перебросить войско за Дунай, а сделать было это не легко. Переход через Дунай грозил большими потерями

Вот тут-то и явились на выручку «неверные» задунайские запорожцы.

Кошевой Осип Михайлович Гладкий взялся устроить переход запорожцев в Россию. Он стал распускать между козаками слух, что запорожцев не оставят на месте военных действий, а переселят в Египет. Вместе с тем с осторожностью проводилась та мысль, что лучше пойти под державу русского царя, нежели переселиться Бог знает куда. Запорожцы всполошились, быстро собрали они свой скарб и направились на русскую сторону. О прибытии задунайских сичовиков доложили императору Николаю Павловичу.

С раннего утра запорожцы явились на площадь пред квартирою, государя. Впереди всех стоял кошевой Гладкий. В руках у него была бархатная подушка, на которой лежала булава, грамоты и другия регалии коша Задунайского Запорожья. За Гладким стояли коренные атаманы, держащие 3 знамени и 2 бунчука. Запорожцы стояли тихо и робко.

Вдруг часовые у подъезда и караул отдали честь. Все засуетились. На крыльце показалась величественная фигура императора Николая. Запорожцы опустились на колени. Знамена и бунчуки склонились к ногам императора. Гладкий, стоя на коленях, подал государю булаву и грамоты, жалованные Сичи султаном и сказал:

— Великий Государь! прости и помилуй твоих заблудших подданных. Прими от нас все, что наше, дай только нам твое царское прощение, — окажи нам твое милосердие.

— Прости, Великий Государь, — сказали опальные запорожцы.

«Бог вас прощает, Отчизна прощает и я прощаю. Я знаю, что вы за люди.»

Искренняя и действительная радость явилась ответом запорожцев на этот привет.

Запорожцам были обещаны земли на Кавказе.

Государь спросил между прочим Гладкого, почему он не в атаманском кафтане.

— Кошевым атаманом, Ваше Величество, меня утвердил султан. Смел ли я явиться пред лицом Вашего Величества, как атаман. Я для моего государя последний козак, как и все.

«Ты будешь хорошим слугою мне и родине. Коли тебя выбрали и я тебя утверждаю»[20].

Русской армии нужно было перекинуться на другой берег. Вот в этом деле Гладкий и его сичовики оказались императору весьма полезными. Они нашли такое место в болотах, которое считалось непроходимым. Как таковое оно не оберегалось турками. Между темь сичовики знали и нашли такой ход, по которому часть русского войска спокойно перешла на турецкий берег и быстро заняла укрепления.

Турки ничего не знали о переправе русских. Вдруг в тылу у них загремела музыка и барабанный бой русской армии. Турки ошалели. Быстро крепость Исакчи была очищена дивизией Рудзевича и занята русскими.

Рудзевич не выдержал и заявил Кошевому, что если он не будет сегодня полковником, то он не хочет быть генералом и отдаст свои эполеты государю.

Между тем, Император захотел лично убедиться в положении дела.

Лодка была запорожская. На руле стал Гладкий, а на гребке сели пять куренных атаманов и семь старшин. При входе государя в лодку, взвился императорский флаг. Все осмотрев, император с ними же и вернулся.

— Благодарю, атаман. Твою храбрость и распорядительность я видел своими глазами. Поздравляю и вас, молодцы, георгиевскими кавалерами.

Так были награждены задунайские сичовики, ставшие ныне под державу русского императора.

Из этих сичовиков составлен был особый полк пешего Дунайского козачьего полка, причем командиром стал Гладкий, а офицерами атаманы.

«Неверные» запорожцы после войны поселены были между Мариуполем и Бердянском и стали именоваться «Азовскими козачьими войсками». В течении всей жизни император Николай любовно относился и к Черноморцам и Азовцам. Да и заслужили они это.

В настоящее время особенною славою, как редчайшие войсковые разведчики, пользуются пластуны. Пластунский полк существовал еще во времена Запорожья. И тогда они отличались уменьем выслеживать неприятеля и неоднократно спасали своих товарищей от внезапных нападений. На Кубани пластуны не только не исчезли, а напротив еще больше изощрились в своем искусстве и стали еще более славными и умелыми.

Выследив неприятеля, они должны были подать заметный лишь товарищам сигнал. А для этого они выучивались издавать звуки по птичьему и звериному так ловко, что сами звери заблуждались. Они умели подходить и выть по-волчьи, кричать оленем, филином, дикой козой, петухом и т. п. «Ходят они неуклюже, переваливаясь, как бы нехотя. Из-под нависших бровей глаза глядят сурово, лицо совсем бронзовое от загара и ветров. Черкеска на пластуне истрепанная, вся в заплатах, — папаха порыжелая, вытертая, хотя всегда заломленная на затылок. Чевяки из кожи дикого кабана, щетиной наружу. За плечами у него сухарная сумка, в руках добрый штуцер с тесаком, на поясе пороховница, пулечница, отвертка, шило, иногда котелок, иногда балалайка, или скрипка». (Абаза).

Пластуны часто бывали желанными гостями черкесов и нередко пользовались их расположением и любовью. Некоторые из них даже составили себе известность. Из числа таковых был Строкач. Вот что о нем передал Абаза. Строкач излюбил ходить на охоту в черкесские камыши. Когда же вернется домой, то соседи замечают у него то новую винтовку в серебре, то шашку с дамасским клинком, или кинжал новый за поясом. Как-то он вернулся с пустыми руками, не веселый. Товарищи пристали к нему и заставили рассказать свое горе.

«Забрался я в черкесския плавни и вижу, что не туда попал, куда хотел. Ну, думаю, делать нечего, — останусь. Только что хотел свернуть с битой дорожки в камыш, — глядь, черкес бежит. Отскочил я шагов пять и схоронился в густом камыше. Сижу и думаю: чтобы, напр., сделал черкес, если бы на моем месте был? Пропустил бы меня, или убил? Убил бы, думаю, — и черкеску мою взял и над телом моим наглумился… Так меня эта думка рассердила, что взвел я курок и стрельнул… Напугать только хотел, а он в самом деле с коня хлопнулся. Конь побежал в обратную. Хотел перехватит его, — нет. Шустрый такой. Ушел. Он-то мне и напакостил. Жалко, думаю, коня, а еще жалче черкеса. На чем он теперь поедет. Подбегаю к нему. Хочу подать руку, — а он не встает. Зачерпнул воды, — не хочет. Беда, думаю. Что тут делать? Распоясал я его, — знаете, как они перетягиваются… Снял шашку. На себя повесил. Не бросать же ее!.. Нет, не дышет, — хоть ты что хочешь… Давай скорей снимать винтовку, пороховницу, кинжал. Снял бурку, черкеску. Совсем, кажется, легко ему стало, — а он не ворушится. Затащил я его в терновый куст. Пошел сам дальше, — и так мне его жалко. Надо, думаю, ему пару сыскать. Что ему одному лежать… Он верно привык семейно жить. Прошел этак четверть версты. Вижу за мной едут человек 10 черкесов. Э, думаю, смерть моя пришла. Как приструнил я, как приструнил, так, я вам скажу, и лисица бы не догнала меня. А черкесы тоже, как приструнят, как приструнят, так в глазах и помутилось. Душа замерла. Не от страху, — нет, ей-Богу. От жалости, что один. Скучно… Островок там есть, такой славный. Кругом трясина и топь такая, что ни зимой, ни летом не проедешь. Шлепнул я в эту трясину, саме по пояс, дальше увяз по шею. Карабкаюсь, что есть мочи, — и выбрался на островок. Ну, думаю, слава тебе, Господи… Теперь еще потягаюсь. Только успел спрятаться за куст, а черкесы вскочили в плавню. Я схватил черкеску, что с убитого у меня невзначай осталась, — раскинул ее сверху, а сам перескочил в другой куст, — потом дальше. Один дурной выстрелил в черкеску. Все туда бросились. Думали, что я убит. Накинул я тогда на куст бурку. Покрыл ее папахой, — да вместо того, чтобы бежать дальше, разобрала меня охота — потешить себя: как шарахнул в самую кучу, — аж перья посыпались. Озлобились они здорово. Кинулись к моему кусту. Не тут-то было — я уже сидел за дальним. Однако, по всем приметам, мне-бы пропадать тут надо. Всего оставалось камышом шагов 200. Дальше — чистая поляна, — негде зацепиться. Думал, что они задержатся буркой. Пока расчухают, я успею перебегать чистоту. А вышло совсем другое. Сколько то черкесов бросилось к кусту, а один прямо на меня с гвинтовкой в руках. Так и лезет, бестия, в самую гущу, без всякой опаски. Э, думаю, убить тебя — не убью, а проучу, — на всю жизнь будешь помнить… „Атю, дурный!“ как крикну ему в самое ухо, что было мочи. Как вскочит от меня черкес, как побежит, и гвинтовку свою выпустил… Я ее зараз прибрал… Теперь у меня два заряда. Черкесов же осталось только четверо, бо ранил одного, — перепугал до смерти другого.

Стали черкесы смеяться над своим товарищем, что он с переляку и гвинтовку бросил. Смеются, — аж мне весело стало.

„Эй, Иван, шалтан-болтай, гайда сарай!“ кричали мне из-за кустов. — Чорта с два, озвался я по-ихнему. Еще кого-нибудь убью, а меня не подстрелите, чортовы диты. Им хотелось взять меня живьем, потому что чести больше. Свои же могут засмеять, если узнают, что насели на одного… Передумал я это, что им стрелять не приходится, — да как завихрил, — в один дух перемахнул чистоту, даже сам себе удивился… Черкесы стреляли, да ничего. Руки-то дрожат при скорости. Кинулись догонять, — не такия ноги, чтобы догнать пластуна. Вскочил я в камыши, взял вправо, влево и лег под кочкой. Послушаю, шолохтят неверы. Я опять прилягу, выжду. А как пройдут и полезу вслед за ними так, чтобы не розниться от их шагов. Да все в сторону, в сторону, — то в одну, то в другую. Двое суток вылазил, а не поймали. Только дуже проголодался…»

Попадали пластуны и в железный ошейник. Только с них мало было толку черкесам. Дело не хотели делать. «Не вмию…» А непременно бежит. Если нужно, пластун часами лежит не шелохнувши, как мертвый, — а ползет в траве, — травка не шелохнется. При охране пластунов, можно было спокойно спать. Внезапные нападения были невозможны.

В 1862 г. огромнейшая толпа натухайцев сделала нападение на Липкинский пост. Там козаков было не более 35. Кругом оцепили натухаевцы пост. Волками взвыли муллы, возбуждая правоверных на приступ. В крепости полное молчание. Много раз черкесы бросались на приступ, — но меткий залп валил толпы черкесов и быстро охлаждал их пыл. Наконец, натухаевцы подсекли забор и бросились внутрь. Пошли в рукопашную. Один за другим падали пластуны. Долго львом бросался на черкесов сотник Горбатенко, — но и он пал. Пал Горбатенко, но его быстро сменила его жена. Как фурия налетела она на черкеса. Черкесы оторопели. В жизнь свою они не видали и не слыхали, чтобы в бой вступала «молодушка». А между тем фурия свирепствовала. Черкесы падали и от выстрелов её и от штыка. Бросились горцы на паню Марьяну и изрубили ее в куски.

Осталась кучка пластунов. Заперлись они в казарме и решили дорого продать себя. Но натухайцы перехитрили. Они обложили казарму хворостом и соломой, и зажгли. Напрасно они сманивали козаков выйти, обещая помилование. Пластуны не сдались и живыми сгорели.

Натухайцы победили. Но не веселая была победа. Многих, многих и они лишились. Несравненно больше легло черкесов, чем козаков. А при том важно и то, что это были не люди, — а черти… «Горели, сгорели, — но не сдались…»

А тут еще «Марушка» опоганила их… Видано-ли, — черкесы пали от рук «Марушки…» Плохо дело. Пропадать прийдется. И они пропали. Ныне ни одного натухайца нет на русской земле. Они или пали в битве, — или погибли в Турции.

А черноморские или кубанские козаки и пластуны живы во славу царя, веры православной и отечества.

* * *

Есть один момент в истории Малороссии, который несправедливо понимается и неправильно освещается. Этот момент «Гайдаматчина». Этот момент рассматривают, как период разбойничества, а на гайдамак смотрят, как на разбойников, кровопийц, изуверов и т. д. Это и несправедливо и неправильно. Гайдамаки — это ответ на те изуверства, которые паны чинили по отношению к своим православным крестьянам. Это ответ на то кровопийство, которое проявлялось жидами по отношению к тем же православным крестьянам. При чем должно добавить, что как бы ни были жестоки, ужасны и поразительны приемы изуверства, совершаемые гайдамаками по отношению к ксендзам, панам и жидам, эти изуверства всегда были слабее, чем таковые же изуверства были проявляемы ксендзами, панами и жидами над крестьянами. Гайдамаки истязали тело своих врагов, — а паны, ксендзы и жиды истязали не только тело, но и душу крестьян. Они издевались над их религией, над их верой, над их душою, над, их церковью, над их Богом. Тогда как гайдамаки не могли воздействовать на своих врагов с этой стороны. Кроме того и физическия истязания гайдамак были слабее панских. Гайдамаки действовали быстро, набегами, не имея возможности обдумать и придумать свою месть и истязания; тогда как паны и жиды действовали медленно, исподволь, с наслаждением придумывая новые и сильнейшие способы истязании и мучений хлопов и быдла.

Если клеймить разбойниками, изуверами, кровопийцами простых мужиков, гайдамак, доведенных до этого отчаянием и безвыходностью, — то какими именами должно заклеймить просвещенных панов, служителей алтаря — ксендзов и цивилизованных жидов, которые действительно сосали кровь и выматывали жилы безответных и бесправных. Прибавим, что паны, ксендзы и жиды были всегда угнетателями и нападающими, а гайдамаки только угнетенными и мздовоздающими. Гайдамаки явились реакцией, ответом на изуверства над православными крестьянами ксендзов, панов и жидов. Паны и жиды первые истязали душу и тело крестьян, — и крестьяне-гайдамаки явились уже отмстителями изуверства панов и жидов. Не будь изуверств панов и жидов — не было бы и гайдамак. Поэтому клеймить именем разбойников гайдамак не справедливо. Разбойники были ксендзы, паны и жиды, — а гайдамаки — рыцари мздовоздаятели за зверства и кровопийства панов.

Зараза передается от человека к человеку и от общества к обществу не только физическая, но и нравственная, духовная. Это последнее применимо как к массовым эпидемиям высоконравственного свойства, напр. религиозно-нравственные веяния, так и особенно к эпидемиям низкого нравственного воздействия. Последнее распространяется даже быстрее и глубже, ибо, к несчастию, все дурное скорее воспринимается человеком, чем доброе.

Мы знаем уже каково было отношение панов, ксендзов и жидов к своим рабам, хлопам и быдлу.

Но вот левосторонняя Украйна отделилась. Она стала под державную руку России. Тут не было ни панов, ни ксендзов. Остались только жиды. Очевидно, должно ожидать, что тот гнет, который так истязал и давил в правобережной Украйне крестьян, в левобережной или совсем исчезнет, или же будет неизмеримо слабее и мягче.

Увы, он не исчез. Да кроме того даже не был и особенно мягок.

Польских панов в Русской Малороссии не было. Зато явились свои русские, малороссийские паны, вышедшие из гетманов, полковников и вообще из старшины. Эти паны захватили в свои руки всю землю Малороссии и никому не хотели уступить ни клочка земли. Они знали, что хлопу земля нужна. Земли и козацкое имущество безбожно грабились гетманами, грабились и их женами. Жена Скоропадского, по смерти мужа, захватила не только войсковую казну, но и те принадлежности гетманского достоинства, которыми гетманы, как лица избранные, пользовались пожизненно. Хищниками и душителями не только народа, но и вольных козаков, являются сотники, полковники, есаулы, писаря, судьи; а чем богаче был помещик, тем шире шло его грабительство, тем больше народу стояло под его панской «властною» рукою… Над всей страною царствовал только деспотизм этих лиц, которые успели захватить силою или обманом — кто булаву, кто пернач, кто войсковую чернильницу с пером, кто побольше награбил земли, лесов, мельниц, заводов, рыбных ловель и пасек! (Мордовцев). А нужна земля — мужик прийдет к пану. А прийдет к пану — станет его рабом. И он становился рабом. «Козаки все чаще и чаще делались „мужиками безгрунтовыми“, а затем поступали в разряд голытьбы, которой оставалось одно спасение от голода — гайдаматчество»[21] или рабство… Подати были слишком велики и, что всего хуже, шли не в казну, а в частный карман.

В стране, где свободные земли были беспредельны, бедный народ явился совершению безземельным.

Сильные мира сего становились владыками не только земли и угодий, — нет, они у ловляли и людей. В рабство попали не только крестьяне, но и козаки.

Бесправию много помогало и то, что до Бога было высоко, а до царя далеко. Правда, уже Петр I примерно наказал многих грабителей, — но следовало карать не многих, а всех. Старшина пользовалась отдаленностью и действовала без всякого стеснения. Судиться было излишне. Слабый и бедный никогда не бывал прав, а если судились два богатых, то их судбище шло до тех пор, пока оба не становились нищими, — и тогда дело прекращалось.

Но как ни скверно было в русской Малороссии, — а в польской неизмеримо хуже. Там к гнету физическому присоединился гнет религиозный, гнет униатов и католиков, гнет и издевательства жидов, бравших на аренду церкви и церковные обряды. На той стороне осталась память о мучениках: Острянице, Павлюке, Наливайке и проч. Кроме обычных угнетателей, на помощь им явились еще польские жолнеры — солдаты, в полное распоряжение которых отдан был весь малороссийский народ мужска и женска пола.

Польские паны дошли до крайней степени издевательства над народом и не только превзошли американских плантаторов по-отношению к неграм, а могли бы их хорошо научить цивилизованному изуверству над несчастными рабами.

Для развлечений и разнообразия жизни, а также для того, чтобы польская молодежь закалялась в военных предприятиях, магнаты и паны устраивали охоты на людей. «Эта охота на людей состояла в том, что отряд польской молодежи, с легким, а иногда с тяжелым вооружением, отправлялся в Запорожскую глушь, выжигал запорожские хутора, „паланки“ и зимовники, вытаптывал их хлеба, угонял скот, табуны лошадей, убивал и уводил, в плен запорожских козаков. С приличной торжественностью отряды возвращались в свои имения, при звуке труб и литавр входили в замки, ведя связанных пленников, как римские полководцы вводили в Рим побежденных царей. Молодые победители награждались общими рукоплесканиями старых панов, улыбками прекрасных панн и названием героев, а грубые пленники, без всякого суда, отправлялись на виселицу, или на кол. Все это было в порядке вещей в то дикое бесчеловечное время. Загудели рожки, затрещали литавры, пушки палят неистово, все валит на площадь, на место казни, чтобы полюбоваться, как сажают на кол человека, или затягивают его шею веревкой. Грубые запорожцы должны были и умирать грубо, некрасиво. Но чтобы не ударить лицом в грязь перед „вражьими ляхами“, иной добрый молодец, умирая на колу, попросит, чтобы ему дали в последний раз покурить люльки — и люльку давали, и он курил и обводил страшными глазами своих жестоких врагов». (Мордовцев).

«Между панами и хлопами по старому стояли евреи, которые путем откупа известных заводов, на первом плане питейного, затем мытного и иных, с свойственной им ловкостью выжимали из посполитого все, что осталось невыжатого прямыми обложениями в пользу пана»… (Ефименко).

Чего же можно было ожидать большего?

Понятно, что на обеих сторонах Днепра накипело на притеснителей и кровопийц. Но правая сторона имела все преимущества на премию в изощрении жестокостей. Понятно, что появились мздовоздатели, гайдамаки. Понятно и то, что все они устремились в польскую Украйну, а в русской все было благополучно. Мало того. Главные зачинщики и главные составители гайдамацких отрядов выходили из русской Малороссии, — а в польской Малороссии они находили себе главную массу пособников. Не мало помогала гайдамакам и Сичь.

Гайдаматчина длилась более двадцати лет и подавлена была только русскими силами. Польша была так слаба, так ничтожна, так развалена, что своими силами ничего не могла бы сделать, — и только русския войска спасли ее. И тут русским нужно было вмешаться не в свое дело и, разумеется, как всегда, получить надлежащую неблагодарность.

История дает нам имена многих гайдамацких предводителей, и я позволю остановиться на главнейших из них. Гайдаматчина — это не была война. Гайдаматчина — нападение отдельных, самостоятельных, независимых отрядов. Это действительно были разбойничьи отряды, но не с целью грабежа, — а для отмщения за панския и жидовския злодейства.

Сами гайдамаки никогда не смотрели на свое дело, как на разбойное, — напротив, они смотрели на него, как на дело доброе и святое. Нередко гайдамаки в промежутках между набегами укрывались при монастырях, — а при выходе в дело, получали благословение и напутствие монашествующей братии. А в самом главном набеге гайдамак, под руководством Железняка и Гонты, монахи не только благословили дело, — но даже освятили ножи. Во всяком случае гайдамаки действовали с убеждением, что они режут врагов церкви православной.

Гайдамаки для врага являлись разрушителями всего живущего и всего хозяйственного, принадлежащего их врагам. Во главе становился ватажок, обычно из запорожцев. Около него собиралось несколько человек запорожцев и более — козаков. Обычно это делалось на левой стороне Днепра. Эта партия хорошо вооружалась. Раздобывала коней и направлялась в Польшу. Но это было не так-то легко сделать. На границе стоял русский кордон, который строжайше смотрел за тем, чтобы гайдамаки не проходили в Польшу. Поляки были бессильны. И русские взяли, почему-то, на себя обязанность их охранять. Но не таковы были запорожцы и гайдамаки, чтобы их можно было задержать. Они знали такия места и такия тропки, где мышь не пройдет и заяц не проскочит. А запорожец пройдет и проходит. Прошел. Вот тут-то и начинался пир. Паны, ксендзы и жиды вырезывались на чистоту. Старики, старухи, жены, дети, — все гибло. Дома и имущество предавалось огню. Быдло освобождалось и шло на волю и чаще приставало к гайдамакам.