Помоги проекту - поделись книгой:
«В истории гайдаматчины была и старинная национальная вражда и религиозное рвение и воспоминание исторических обид, за которые следовало, по мнению народа, отмстить. Для украинского крестьянина эта месть казалась нравственным долгом, — последний украинский гайдамак, подобно боготворимым им героям, Хмельницкому, Острянице, Морозенку и проч., смотрел на войну, против своих помещиков, как на нравственный и религиозный подвиг и ставил себя как-бы на одну доску с этими героями, прославленными историей… Уния, религиозные гонения, вынесенные Малороссией, господство евреев, покровительствуемых поляками и, наконец, казни таких лиц, как Остряница и Наливайко окончательно и навсегда поставили стену между украинцем и поляком…»[22].
Сами гайдамаки и их близкие смотрели на свое дело, как на дело правое и святое. Не смотрел на гайдамаков, как на преступников и поэт-историк, Т. Г. Шевченко. Вот что он говорит:[23]
Описывая в другом месте великую степь украинскую, где лилась рекою козацкая кровь и поле покрыто было козацкими костями, Тарас говорит:
Даже поляки невольно проговариваются, что гайдаматчество не было пропитано разбоем. Так, польский историк Смоленский[24] говорит: «С отрядами (гайдамак) шли попы, которые освящали оружие и придавали войне религиозный характер». Очевидно, это не разбой.
Разумеется, главным поставщиком гайдаматчины было Запорожье. Сами запорожцы теперь были так прижаты русским правительством, что и помыслить не могли об открытом набеге ни на Польшу, ни на Валахию, ни на Турцию. Это не мешало Запорожью пускать своих деток на гайдаматчину. Несомненно, при всяком набеге, и русские и поляки немедленно напускались на Запорожье, — но Запорожье каждый раз отвечало, что оно ни сном, ни духом неповинно. Если же ему заявляли имена запорожцев, участвовавших в набегах, то кошевой обычно отвечал, что такие гультяи в списках не значатся и не значились, и если они попадутся когда в руки запорожцев, то им не сдобровать. Мало того, бывали даже случаи, когда действительно запорожцы расправлялись с такими гультяями и голытьбой, забивая их киями на смерть, — но эти случаи бывали особого рода: когда гультяи осмеливались чем-нибудь затронуть само Запорожье. Обычно же ватажки и главные двигатели гайдаматчины выходили из Запорожья. К ним приставала масса безродных из правобережной Украйны, с левобережной русской Украйны и даже бабы…
Часть гайдамак была вооружена очень хорошо и притом даром, на счет вырезанных панов и ляхов, — другие были вооружены кое-как и кое-чем, даже простою дубиною. Вся эта орда лютовала на правосторонней Украйне.
Гайдамаки шли мстить, мстить жестоко, мстить бесчеловечно и пощады не давать никому и никогда, зная вперед, что и им пощады не будет и все они поплатятся своею головою. Поэтому, естественно, что при вести о появлении гайдамак, все живое, враждебное козакам, летело, куда глаза глядят, бросая все, все свое имущество.
Гайдаматчина длилась лет 20, но оставила по себе добрую память. В начале гайдамаки составляли небольшие отряды или банды, под управлением ватажков, проявивших уже свою храбрость и уменье. Одним из таких ватажков был Савка Чалый. Он был сын мещанина из Комарграда. Как и подобает, воспитание он получил в Запорожье. Став во главе банды гайдамак, он жестоко опустошал правоукраинския польския имения. Все пылало кругом и стон стоял от мучимых панов, ксендзов и жидов. Его подвиги скоро достигли народа и Савка Чалый скоро стал народным героем. В своем зверстве он особенно неистов был с жидами, — за то жиды и отмстили ему. Они проведали, что в Немирове у Чалого была милая, куда он часто отправлялся один. Об этих путешествиях жиды донесли Потоцкому. Чалый был схвачен и доставлен Потоцкому. При этом ему представлено было на выбор: или смерть, или стать врагом козаков и России. Савка Чалый выбрал последнее и, как отступник, стал православным лютее поляка. Он делал набеги на русския поселения, выжимал из русских последние соки и делал всякия гадости almae matris — Запорожью. Так, он имел дерзость назвать свою собаку Улиткой и позвал запорожцев кумовьями. Мало того, он дошел до высшей подлости. Сделал набег на запорожския гарды, разрушил их плотину и уничтожил запорожские рыбные промыслы. Запорожцы ему отплатили. Они захватили его в собственном доме, доставили в Запорожье и казнили киями.
«Собаци — собача и смерть…»
Деятельность Чалого относится приблизительно к сороковым годам XVIII столетия.
После Чалого из гайдамацких ватажков выдвигается Таран, Пилыпко и др. Все это питомцы Запорожья и судьба их одна и таже — польския истязания.
В пятидесятых годах выдвигается ватажок Харько. Это был славный козак. Бывало едет — жупан голубой на нем сверху, красный под-исподью, сапоги сафьянцы, шапка черная набок, сам он человек плечистый, русоволосый, полнолицый. Бывало один раз проедет на сером коне, — в другой раз — на вороном, в третий — на буланом, в четвертый — на белом… точно генерал, — а козак!.. А на войне такой был дока, что с ним козаки ничего не боялись. Проговорит наизворот «Отче наш», — ступай смело, — пуля тебя не тронет (Тарануха).
Это был вполне народный герой, так как он всей душой стоял за народ и неистово изводил его врагов. Его стараниями почти весь край стал пустыней. Тогда в одну ночь целое поколение дворян-помещиков, пасторов, управителей истребляли гайдамацкия пики, а села, дома их и даже укрепленные замки превращались в развалины и пепел (Скальковский).
Этого богатыря поляки уловили обманным способом и убили. Предание говорит, что поляки три дня рубили Харька и никак не могли изрубить, — сабля иззубрилась пуще железа. Наконец, они догадались, что его надо рубить его же саблею. Это была сабля богатырская. Она-то его и сгубила.
В дальнейшем народным почетом пользовались ватажки Чорный, Чуприна, Чорноус и Найда. Эти ватажки производили не разовые набеги на Польшу и при том заходили нередко очень далеко в глубь. Так, Чуприна сделал таких пятнадцать набегов и каждый раз гайдамаки оставляли после себя сожженные и опустошенные пространства и увозили с собою достаточно всякого добра.
Все это были, однако, только цветочки. Ягодки начинаются. Главный разгар гайдаматчины или колиивщины был при появлении на сцене Железняка и Гонты. К этому должно добавить еще одно лицо, принимавшее в этой вспышке восстания весьма деятельное участие, — это архимандрита Мелхиседека.
Не подлежит никакому сомнению, что монастыри принимали участие в гайдамацком движении. Да это и весьма естественно. Гайдамаки выступали защитниками и мздовоздаятелями за поругание православной веры и православной церкви. Гайдамаки значительною частию выходили из запорожцев и козаков. Козаки почти целиком входили в братства. Братства и монастыри Украйны стояли в органической связи. Поэтому весьма понятно, почему монастыри являлись защитниками, покровителями и укрывателями гайдамак. Кроме того, часто гайдамаки, поработав весной и лотом, на осень и зиму уходили в монастыри и там проживали в форме послушников. Особенно сочувственно к гайдамакам относились монастыри Матронинский и Лебединский. Разумеется, поляки видели это отношение монастырей к гайдамакам и не оставляли их без своего настойчивого преследования.
Дело Железняка по существу своему гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Начать с того, что в этом восстании гайдаматчины принимал живое и деятельное участие игумен Матронинского монастыря архимандрит Мелхиседек Значко-Яворский. Далее во всем этом деле фигурирует «Золотая грамота», якобы выданная императрицею Екатериною II. Утверждают, что до открытого выступления Железняка, архимандрит Мелхиседек был в Петербурге и имел свидание с императрицею. Какия у них были речи и какой ответ императрица дала — остается тайной. Но в ходе гайдамацкого восстания и успехе гайдамацкого дела имя императрицы и «Золотая грамота» играли не малую роль.
В этой грамоте заключался приказ императрицы запорожскому войску и козакам оказывать помощь и поддержку защитникам православной веры и представителям православной церкви.
Из Петербурга Мелхиседек направился в Запорожье, — но там он не нашел той поддержки, или в такой мере, как он желал и на что рассчитывал. Оставалось поднимать борьбу своими силами и надеяться только на свои силы. Возвратившись в свой монастырь, Мелхиседек занялся изготовлением этой силы.
Главный герой «Уманской резни» или колиивщины был Максим Железняк. Он родился в Херсонской губернии, Бобряницком уезде, на речке Громоклее. Отец его был старый запорожец и в Запорожьи занимал видное место.
Вся местность по Громоклее была довольно глухая, куда во множестве стекались гайдамаки, — почему она и носила название Гайдамацкой Сичи. С молодых лет Максим отправился в Запорожье, где сразу же установил себя в должном положении. Это был запорожец храбрый, сообразительный и рассудительный. Очень часто, однако, Максим исчезал из Сичи, повидимому, для той же надобности, как и другие гайдамаки. Был он и в Межигорском монастыре в Киеве, в качестве послушника. Трудно сказать — каялся ли он там, или скрывался. И то и другое имело бы место. Вероятно, не в одном он побывал монастыре и не мало совершил знакомств с братчиками, вольными птицами, гайдамаками. Последний раз его видели в монастыре в 1767 г. Видимо, Максим Железняк знал Мелхиседека и последний хорошо знал семью Максима. После неудачи в Запорожье, Мелхиседек направился к отцу Максима. Там состоялись у них совещания. Отец Максима хорошо понимал дела и благословил сына на подвиги.
Началась вербовка гайдамак. Делалось все это тихо, чинно, но осторожно и солидно. А осторожность требовалась. За ними следили поляки, — следили русские, — следили и запорожцы.
Правда, это выслеживание было не страшное и не серьезное. Поляки представляли собою такое ничтожество, что даже жиды их не боялись. Русские следили по службе, — а запорожцы — для очистки отписки. Напротив, на деле запорожцы являлись главными коноводами движения. Лучшие представители Запорожья ходили в монастыри на богомолье. Монастыри были в лесах. А леса кишмя кишели гайдамаками. На такое богомолье являлись Железняк, Гнида, Лусконос, Шелест и др. Под руководством этих богомольцев фабриковали копья, ножи, пики, — скуповывалось огнестрельное оружие, готовился порох, лились пули, — шились жупаны, шаровары, шапки, сапоги и проч. «Богомольцы» на вид являлись согбенными, слабыми, немощными, работавшими для поставки запасов на Сичь.
Нужно добавить, что на ряду с полным расстройством и беспорядочностью польского государства неистовства панов, наглость иезуитов и кровопийство жидов превосходили всякия меры терпения. На помощь к этим трем пагубным стихиям явилась четвертая — конфедерация. Конфедераты, польские жолнеры, вместо защиты жителей от гайдамак, занимались кутежами, пьянством, грабежами и насильством. Слово «конфедерация» обратилось в кондирацию, а кондирация обозначала нечто в роде сдирания с живых людей кожи.
Православный народ находился в последней степени угнетения. Польско-жидовское иго вело его или к убийству, или к самоубийству. Народ предпочел первое и пошел в гайдамаки. Сами конфедераты были очень храбрыми, если человек десять наподало на бабу, — но только заслышится крик «гайдамаки», как кондиранцы удирали до лясу.
И вот прошел слух, что в лесах, у монастырей, собираются толпы гайдамак. Отряжена была целая армия конфедератов. Собственно она не страшна была гайдамакам. Но не пристало время для действия гайдамак. Поэтому заправилы произвели ложную тревогу, на Замятицу напал небольшой отряд гайдамаков. Зарезали нескольких панов и жидов. Раздался гвалт — «гайдамаки»… Посланы были гонцы к конфедератам. Войско вернулось. От гайдамак же осталось одно воспоминание.
Приготовление гайдамак близилось к концу. 23 апреля, на Св. Георгия, произведено было освящение ножей. Ими наполнено было несколько возов. Вот как описывает это «свято» поэт-историк:
Ножи освятили. Войско готово. Атаманы на лицо. Гайдамаки двинулись. О горе, горе! Запылала Польша, как никогда не пылала… Без пощады резали гайдамаки и кололи панов, ксендзов, жидов, женщин и детей… Никому пощады. Первая погибла Медведовка, за нею Смила, Хвастов, Черкасы, Чигирин, Корсунь, Канев… Добрались и до Умани. Гайдамаки разбились на партии. Ватажками были Чупрына, Чорноус, Неживый и другие; но главная сила была с Железняком.
Железняк, гайдамаки, пламя пожаров, стоны и тысячи истязаний и смертей двигались к Умани. То был центр просвещения и насилий. Там была армия защитников под командою Младоновича, — а между ними особенно выдавался славный сотник Гонта. Гонта — простой козак, своим умом, энергией, храбростью и удальством, выдвинувшийся в глазах графа Потоцкого и назначенный сотником в Уманских войсках. Гонта одарен был особенными милостями Потоцкого и теперь все на него возлагали главную надежду.
Но, видимо, amicus Plato, amicus Cato, sed magis amicitia veritas… Для Гонты дороже всего была родина.
Неизвестно, когда Гонта сошелся с Железняком. Но, несомненно, для Железняка содействие Гонты было важно. Т. Г. Шевченко, на основании расспросов очевидцев и современников, пришел к тому заключению, что Железняк с Гонтою сошлись еще в Лисянке.
С переходом Гонты на сторону Железняка, несомненно перешло и все козачество. Умань осталась без защиты. Тут-то оказалось, что и жиды с отчаяния могут быть храбрыми. На сцену выступает некто Шафранский. Он вооружил жидов и с ними очень долго оказывал сопротивление наступавшему Железняку. Защита, однако, оказалась уничтоженною. Умань была взята. Началось лютованье.
Но случилось необыкновенное обстоятельство. Гонта был женат на католичке. Жена его окрестила двух сыновей его по католическому обряду. И вот к Гонте ведут иезуита и двух мальчиков. Ксендз, иезуит, обратился к Гонте:
Гуляли гайдамаки. Кровь и вино лились одинаково безгранично. Все гайдамаки пили, все гуляли. Между ними не было Гонты. Гонта отец между другими трупами ищет своих деток… Нашел.
Когда гайдамакам надоедало крестить поляков и жидов огнем и мечем, они принимались крестить их крестом. «Крещение это происходило при колокольном звоне, среди священных хоругвей. Священник дрожал от страха, совершая это странное крещение. И нельзя было не дрожать. Другой священник, который отказался совершить этот обряд, был убит. Кумовьями были те же самые гайдамаки… Были случаи, что гайдамаки и уманские козаки, присутствовавшие при крещении шляхтянок и евреек, выбирали себе тех, которые им нравились, и женились на них…
Но самые страшные жестокости ожидали базилиан, спрятавшихся в своем костеле, и евреев, запершихся в синагоге» (Д. Л. Мордовцев).
Тучапский так описывает казни базилиан. Когда уже не осталось никакого сопротивления, гайдамаки бросились, как бешенные — одни в базилианскую, а другие — в приходскую католическую церковь… Гайдамаки в церкви ринулись на самых важнейших и почетнейших людей. Настоятель церкви приколот кольями у самого алтаря. Дворян — одних обнажали и топорами рубили, других пиками, ножами, дубинами смерти предавали. Седовласых старцев за волосы вытаскивали, — женщин публично бесчестили и убивали. Детей в куски раздирали. Тоже происходило и в церкви базилиан.
Еще более страшные жестокости обрушились на евреев. В одной синагоге перерезали их 300 душ обоего пола. Страшно было видеть, как они плавали в собственной крови, — говорит. Тучапский, — без рук, без ног, без ушей, обнаженные, которые сами просили, чтобы их добивали… Многих из погребов, рвов и других мест, где они скрывались, вытаскивали и как стадо животных в одно место сгоняли. Тут их, самые даже женщины, ожесточенные примером мужей (а не зверскими кровопийствами самых жидов?), дубинами, ножами, лопатами, серпами резали и убивали, даже детей своих к этой жестокости принуждали.
Скальковский приводит описание этих жестокостей, переданных очевидцем евреем.
«Войдите в город — все жители оного, евреи и христиане, издают вопли и стоны, даже иностранцы, искавшие убежища в Умани, падали под ножами убийц. Такого жалобного и ужасного плача не слышно было от сотворения мира. Тысячи евреев были умерщвлены, малолетния их дети, связанные вместе, были брошены кучами на улицах под ноги лошадей. Была в Умани одна девица несравненной красоты. Гайдамаки хотели обесчестить ее насильно, но, верные обычаям своей страны, которые не позволяли убийцам осквернять себя прикосновением к жидовке, принуждали ее переменить веру. На это она отвечала: „мою душу предаю Богу, а с телом делайте, что хотите…“ Они ее связали и бросили в колодезь… Все жиды заключились в своей синагоге. Враги их, узнав об этом, бросились за ними, но евреи стали защищаться… Разбойники привезли пушки и ядрами стреляли по синагоге. Тысячи евреев лишились там жизни… Гонта изверг, прибыв в Умань, издал объявление, чтобы богатые еврейские купцы, если пожелают спастись от гибели, принесли ему немедленно значительный откуп. Купцы поверили и принесли оный в ратушу. Гонта взял деньги, а несчастных, выбросив в окно, лишил жизни… Евреи вынесли из молитвенных домов священное писание, наполняя воздух криками, воплями и молитвами; но это не остановило убийц (это не Иерихон…). Они отняли эти священные свитки, попрали их ногами и тут же убили целые тысячи евреев. Их кровь переливалась за порог синагоги. Убийцы топтали младенцев в глазах их матерей; живых детей вбивали на острия пик и с торжеством носили по улицам, как бы торжествуя победу. Трупы убиенных бросали за городом без погребения и гнали туда собак и свиней…»
Покончив с жителями Умани, Железняк и Гонта занялись устройством дел, Теперь вся польская Украйна была в руках гайдамак. Нужно было выбрать гетмана, — нужно было выбрать старшину. Гетманом Украйны был избран Железняк, причем он получил титул «князя Смелянского». Признание Железняка гетманом сопровождалось пушечною стрельбою, ружейным огнем и всеобщими радостными криками гайдамак и козаков. Гонта был назначен уманским полковником и заместил собою своего ясновельможного пана Потоцкого. Последовали и другия соответственные назначения участников похода Железняка.
Умань была центром гайдамацкого управления. Отсюда небольшие отряды были назначаемы по различным частям Украйны, еще не понесшим должного возмездия. Из выдающихся ватажков можно назвать: Белугу, Панко, Потапенко, Швачку, Журбу, Мотылыцю, Неживого и др. Вот что говорит народная песня:
Польша являлась бессильною подавить гайдамацкое восстание. Она помирилась бы с тем, что Железняк остался гетманом и князем. Поневоле польские магнаты должны были бы лишиться своих земель и имущества в польской Украйне. На выручку пришла Россия. Как всегда, Россия сделала то, чего не должна была бы делать. Она послала в Польскую Украйну свои войска и они скоро покончили с гайдамаками. Генерал Кречетников обманом захватил Железняка и Гонту. Железняк успел, однако, бежать, а Гонта остался в руках Кречетникова. Попали в руки Кречетникова и другие ватажки, а гайдамаки, кто успел, разбежались. Вскоре Гонта, Белуга, Шило, Потапенко и др. были выданы польскому правительству. Поляки разделались с ними по своему. Гонте отрубили правую руку и отрезали язык, — потом содрали с живого кожу, отрубили руки и ноги и вырезали сердце. Остальные ватажки посажены были на кол… И много, много несчастных гайдамаков было тогда казнено.
Железняк, Неживый, Галайда, Волошин, Саражинь, Швачка, Журба и др. бежали из рук Кречетникова. Но силы их были ничтожны. Были они и в Польше, побывали и в Туречине, — но все эти их подвиги были ничтожны с Уманскою резнею.
Судьба Железняка в дальнейшем темна. Полагают, что Железняк и архимандрит Мелхиседек попали в русския руки и сосланы были в Сибирь.
Гайдаматчина кончилась. Но она и теперь является поучительною. Она учит нас многому, многому. Прежде всего она учит нас тому, что поляки никогда не смотрели на нас, православных, русских, как на братьев, а как на рабов. Русские — это быдло, хлопы. Поляки — паны. Поляки всегда стремились обратить русских в рабов худших, чем негры. Они угнетали русских в экономическом, политическом и религиозном отношениях. На помощь они взяли жидов. Совместно они давили человеческую личность, лишали людей всяких человеческих прав, грабили имущество, оскорбляли нравственное чувство и издевались над душою и религией людей. Украинцы были не только рабы, но и мученики. Эти продолжительные, безмерные, бесчеловечные истязания довели малороссов до отчаяния, до самозабвения, до смертной решимости. Только это отчаяние вызвало ужасную бесчеловечную реакцию.
Смерть — так смерть. Смерть в крови врага. Смерть в мучениях злодея. Смерть в упоении страданиями истязателя. Гайдамаки — это были люди, обрекшие себя на смерть за страдания своих братьев. Это были мученики за мучения близких людей. Это были рыцари. Это были подвижники. Преисполненные страданиями своими и своих родных, они упивались и наслаждались несчастием врагов. Вот почему, и во время Уманской резни (9 и 10 июня) и в другие дни, самых жесточайших истязаний своих врагов, по ночам они предавались кутежу и оргиям. Они упивались страданиями врагов, ибо сами слишком, слишком много выстрадали.
Гайдаматчина учит нас, что между русскими и поляками лежит великая пропасть и восполнят эту пропасть только сотни, а может быть и тысячи лет. Гайдаматчины не могут забыть малороссы, ибо она вызвана величайшими истязаниями, истязаниями многолетними, хладнокровными, обдуманными и соразмеренными со стороны поляков и жидов. Гайдаматчины не могут забыть и поляки и жиды, ибо от гайдамацкой лютой кары погибли тысячи их братьев.
Фальшива дружба мазепинцев с поляками. Такой дружбы быть не может. Между друзьями пропасть. Между друзьями гайдаматчина. Не пришло время залечить рану украинцев и не пришло время утишить боль поляков и жидов.
* * *
Из верных православию магнатов в это время выдаются князь Курбский, противник Иоанна Грозного, и князь Острожский. Оба они и лично защищали всеми способами православие и образование и поддерживали возможно энергично образование и православное направление в среднем и низшем русском народе. Кн. Курбский работал в Ковеле, — кн. Острожский — в Остроге, где у него жил и действовал первый русский печатник Федоров и др.
Нужно сказать, что средний класс в эту пору и не окатоличился еще и был достаточно образован. Стараниями указанных князей и книгопечатание и книгораспространение велись очень усердно и очень широко. Много этому делу православного просвещения помогали образовавшияся в XVI в. Западно-русския просветительные братства, а из них более других Виленское и Львовское. Особенно важное значение они возымели с того времени, когда православной церкви изменили даже её иерархи, как напр. епископы Луцкий, Львовский, Пинский и Холмский. Но, по мере усиления унии, возрастали и братства меньшего порядка, как: в Львове, Бресте, Минске, Люблине и проч. Это укрепление православия в свою очередь вызвало усиление гнета католиков. Так, Скарга требовал особого покровительства и споспешествования унии от короля, высшего духовенства, магнатов и православных иерархов.
В 1595 г. митрополит и епископы выразили свое согласие на принятие унии, причем относительно братств было высказано мнение о сохранении их, если только братства примут унию. Особенно усердствовали в пользу унии, митрополит Рагоза и епископы Поцей и Терлецкий. Мало того, Поцей и Терлецкий отправились в Рим с выражением со стороны епископов согласия на воссоединение православной церкви с католической.
Такое стремление к унии нашло себе твердых противников в низшем духовенстве и народе, причем во главе движения стал учитель братской школы в Вильне Стефан Зизаний.
В наказание за это сопротивление, митрополит Рагоза, униат, закрыл церкви на шесть недель, а Зизания публично осудил.
Приняты были меры и против самозванных послов в Рим. Несмотря на то, что уния была утверждена папой, — защитники православия осудили Поцея и Терлецкого, как заявивших о согласии на унию без разрешения патриархов. Мало того, некоторые епископы, выразившие свое согласие на унию, как напр. Гедеон Балабан, теперь отказались от унии.
Теперь защитниками и поборниками православия является Виленское братство. Братство устроило свою церковь и в 1598 г. намеревалось начать служение на Пасху. И вот католики не постеснялись прибегнуть к скандалу. Вечером в Великую субботу, толпа студентов иезуитской академии бесчинно ворвалась в церковь и алтарь и с престола сбросила крест и евангелие. Из алтаря чрез царския двери выступила на середину храма, где стояла плащаница, схватили ее и с насмешками и бранными словами бросали из стороны в сторону, а когда церковные слуги, убиравшие церковь к празднику, стали уговаривать бесчинствующих, то подверглись от них брани и даже побоям. В самый праздник Воскресения Христова, когда началась литургия, студенты снова явились толпою в братскую церковь и с большою наглостью, втиснувшись между богомолами, начали их толкать, а женщин кололи шпильками и булавками. Затем выдвинувшись вперед к алтарю и выстроившись в шеренгу, они не пропускали никого к Св. Причастию. Еще более дерзости и наглости позволили себе буйные иезуитские студенты в тот же день на вечерне в братской церкви, куда они пришли теперь уже вооруженными. Они разместились кучками: одни стали у церковных дверей, другие — в притворе, третьи — посреди церкви, четвертые — пробрались к певчим на клирос. И вся эта буйная толпа толкала людей, колола их, а женщин терли руками по лицу, произнося при этом бесстыдные слова (А. А. Папков). При этом священнослужителям были нанесены оскорбления действием. Вышедши из храма, «вся эта громадная толпа, вооруженная ружьями, луками, камнями, топорами, начала штурмовать братское училище, типографию и братский дом… Эти разбойники выломали бревнами ворота и железные решетки, повыбили окна, повредили стены зданий и, стреляя из лука и рушниц, поранили школьную и церковную прислугу. На другой день утром, во время литургии, те же студенты с оружием в руках, разделились на три группы, напали слова на братские дома, также на училище и проникли на церковное кладбище; везде они преследовали и били православных, шедших в церковь»… (А. А. Папков).
Вот показатель отношений господствовавших католиков и униатов к подавленным русским. Православные остались целыми, только благодаря своему смирению, настойчиво проводимому братским содружеством. Старосты Виленского братства нанесли жалобу на бесчинства, издевательства и кощунство и, разумеется, жалоба осталась без последствий. Ведь это бесчинствовали наши братья — поляки…
Между тем униаты, получивши обнадеживание на Брестском соборе и ободряемые королем, все наглее и наглее поступали с православными. В этом отношении на первый план выступает Игнатий Поцей. Он рассеял членов Брестского братства, отнял у них с одобрения короля школу, учителем назначив ярого противника православия.
Несмотря на претерпеваемые гонения, братство стойко защищало себя и в более видных местах заставляло считаться с собою даже короля, принуждая его утверждать новые братства и при них церковно-просветительные школы. Эти школы с особенною любовию и настойчивостью созидались, удерживались и лелеялись братчиками, ибо образование в них, отвечая самым насущным потребностям православных, стояло в строжайшем единении и зависимости от православной церкви и ставило задачею выработку доброй воли и твердого характера у детей, согласно учению христианской веры. Все преподавание в школах шло на русском языке.
Лучшия школы в то время были во Львове и Вильне. Братства занимались также изданиями нравственно-просветительных сочинений. Из этих сочинений мы усматриваем, что самая энергичная борьба православных не всегда спасала их от насилий и разграбления, ибо даже жиды успели совокупными силами отстоять свою школу, а у русских православных берут не божницу, а насилуют их христианскую набожность и свободу.
— Слыше небо и внуши земле, щож терпим зле во Львове! — восклицает братство.
Гонения, притеснения и издевательства униатов с 1599 г. усилились. Митрополитом стал заклятый враг, Игнатий Поцей.
Пожар борьбы разгорался. Центром борьбы стала Вильна. В православии стало усиливаться монашество. Отрекшись от всего мирского, им свободнее было вести борьбу и с католиками, и с униатами, и с магнатами, и с епископами-симонистами. Горе в том, что многие из этих епископов купили свои епископии не для служения Христу, а для личного использования монастырских и церковных имуществ. И вот монашествующая братия выступает против всех злых начал, причисляя туда и епископов. Так инок Иоанн бросает этим симонитам, что они окружили себя неслыханной роскошью, закутали свои грешные тела, как каких-то идолов, в дорогие меха, атласы и шелка, устроили себе пышные жилища, экипажи, наполнили свои дома праздной дворней и многочисленными слугами, проводили с гостями веселую и разгульную жизнь в пьянстве, играх, потехах и пирах, а для накопления богатства не останавливались даже пред совершением преступлений. Проповедник требовал от них — очистить церковный строй от всяких новшеств, суеверных обычаев и полуязыческих празднеств, славословить Бога простыми русскими песнопениями, восстановить древние благочестивые обычаи и порядки, как напр.: снабжать свои жилища св. иконами, осенять себя крестным знамением и произносить молитвы при трапезах, читать в церквах Евангелие и апостол по славянски, а затем толковать св. Писание простым людям на народном языке, печатать книги и церковные уставы на славянском «плодоноснейшем из всех языков», избирать в священники людей достойных и восстановить древнее уважение к иноческим подвигам, которыми и весь строй мира сего держится.
Назначение Игнатия Поцея митрополитом Виленское братство опротестовало, как человека недостойного и враждебно относящагося к православию.
Ну и Поцей отплатил братству. Он отнял у братства Троицкий монастырь, сменил бывших там иереев и сделал этот, монастырь центром унии. Напрасно братчики жаловались королю и в суд. Король приказал суду на Поцея жалоб не принимать. Поцей не стесняясь давил православие и выдвигал своих единомышленников. В 1608 г. он назначил своим наместником Кунцевича, иезуита-фанатика.
Православные страшно страдали от притеснений. В 1609 г. Козменич, заменивший Гедеона Балабана на патриаршем экзархате, призывал окружным посланием православных действовать совокупно против притеснителей и главного губителя, Поцея. В войне гражданской православные были побеждаемы, ибо король с явною и преступною несправедливостью обижал православных, — за то в войне литературной униаты терпели явное поражение и страшно злились. Особенно удачно описал и поставил униатов в весьма незавидное положение Мелетий Смотрицкий. Униаты надеялись на короля и в 1610 г. Сигизмунд издал приказ, чтобы никто не смел покупать и читать изданий Виленского братства под опасением штрафа в 5000 червонных злотых, — а типография братства была разрушена. Несмотря, однако, на все стеснения, братства росли и росли. Ибо русский народ только в них видел свое спасение. Сестра — северо-восточная Россия — сама страдала. Там было смутное время.
Рядом с Виленским и Львовским братствами крепко стоял несокрушимым и Киев. Там защитником православной веры был князь Острожский.
Игнатий Поцей умер, его заместителем стал Иосиф Рутский. Это был человек далеко низшего калибра, а потому не мог вредить так жестоко, как Поцей. Но за то с этого времени стал возвышаться новый ренегат, едва ли не худший Поцея, — это Полоцко-униатский епископ Иосафат Кунцевич. Дело дошло до того, что в Могилеве верующие силою не пустили Кунцевича в город, за что, с соизволения круля, лишились монастыря, церквей и имуществ. Нашлись, однако, добрые люди, которые достали средства и дали возможность братчикам вести издательскую и просветительную деятельность.
Между тем для православных явилась новая беда. Их епископы одни умирали, другие переходили в униатство. Кафедры не замещались православными епископами. Являлась угроза остаться православным без епископов. На счастье, в 1620 г. через Киев проезжал Иерусалимский патриарх Феофан. По просьбе гетмана Сагайдачного, патриарх прогостил подольше и поставил православных епископов повсюду, где церковь вдовствовала. Киевским митрополитом был назначен Иов Борецкий, а Виленским архиепископом Мелетий Смотрицкий.
Разумеется, католики и униаты не обрадовались. Тронуть Киев они, однако, не смели. Там были козаки. Иное дело — Вильна. Начались самые дикия, жестокия и гнусные гонения. Православных арестовывали, заключали в тюрьму и пытали.
Особенно яркия преследования наступили в страстную неделю 1621 г. «С великого понедельника начали хватать самых знатных православных купцов, тащили их в ратушу и здесь допрашивали, подвергали пыткам и одних заключали под стражу в ратуше, а других сажали в подземную темницу под ратушей, даже членов магистрата, которые были подозреваемы в приверженности к православию, отстраняли от должности и иных подвергали аресту при ратуше. У православных ремесленников отбирали ключи от общих касс, где хранились также разные их документы и привилегии, а тех, которые не хотели отдать общественное имущество, принуждали к тому пытками и, как изменников, исключали из церкви. Все эти преследования продолжались всю страстную неделю. В здание Свято-Духовского монастыря бросали камни из пращей — обожженные поленья… В скорби и слезах встретили и провели православные великий праздник Пасхи…» (А. А. Панков).
Особенно лютовал в Витебске Кунцевич, который довел несчастных жителей до того, что в 1623 г. был убит. Разумеется, после этого последовали страшные казни, по требованию папы Урбана VIII. Вся подъяремная Русь застонала еще сильнее. Только Киев был более покоен. Там были козаки. А козаки нужны были полякам против турок. Кроме того козаки вписались в Киевское Богоявленское братство и теперь явились активными и формальными защитниками православия. Гетман Сагайдачный не щадил средств для поддержания братства и школы при нем.
С сороковых годов XVII в. православным югозападной Руси стало житься несколько легче. Главный враг и гонитель православия король Сигизмунд скончался. В Малороссии наступила Хмельнитчина. Россия стала на ноги и открыла собирательное наступление для объединения России. Польша окончательно рушилась в своем внутреннем ничтожестве. Во главе Польши становился Владислав, человек, хотя и бессильный, но в душе вполне сочувствующий угнетаемым и угнетенным.
Наступил избирательный сейм. На него в должном числе явились представители православного духовенства, представители братств, а, главное, представители козаков и запорожцев, которые теперь вошли в братства. Во главе русских стоял Петр Могила, архимандрит Киево-Печерского монастыря, человек высокого образования, великого ума и несокрушимой энергии.
Битва была жестокая. Но русские были сила, поляки — ничтожество. Поэтому русские на время восстановили часть своих прав. Петр Могила был избран митрополитом с правами, равными униатским митрополитам. Это была уже великая победа. Все церковные братства, каковые доселе были и какия впоследствии будут учреждены, могут оставаться в спокойном и беспрепятственном заведывании православных, которым также возвращены некоторые церкви, монастыри и принадлежащия им имущества, по разным областям и городам короны и княжества, — наконец, установлено право вольного перехода из унии в православие и обратно…
Кажется, чего бы лучше… Но нужно помнить, что то была Польша, которой никогда и ни в чем нельзя верить, — что есть и ныне…
Митрополит Петр Могила прекрасно видел, что образование — величайшее благо и серьезнейшая сила и потому всеми силами старался поставить школы на должную высоту, чтобы подготовить не только преданных родине, но и высокообразованных людей. И он этого достиг вполне. Киевская семинария в его время занимала первое место по высоте образования нетолько в подъяремной, но и в свободной Руси. Киев по справедливости был центром русского просвещения и сама Москва так смотрела на него.
Видели это и иезуиты и униаты, — видели и приняли свои меры. Они оказали должное давление на короля и в 1633 г. он издал указ, по которому «в школах Киевских и Виленских дозволяли учить не-униатов по гречески и по латыни, однако, так, чтобы свободным наукам обучали не далее диалектики и логики…» Начались ограничения и урезывания прав. Но не таков был Петр Могила, чтобы скоро мог сдаться. Помимо крепко отстаиваемых просветительных прав, он сумел сорганизовать самих студентов в братства так, что они сами по себе составляли великую силу, — а выходя в свет умели возбуждать и поддерживать ее и в других.
Материальные средства братства увеличивались, а это давало-возможность расширять деятельность издательскую и просветительную.
Кажется, дела православных налаживались. Но это только кажется. Ненависть католиков к православию, а шляхты к быдлу только разгоралась. Кажущияся уступки только распаляли их гнев и ярость, — а власть круля была для них нуль. Поэтому они преспокойно производили открытые нападения на русских и делали всевозможные препятствия и самовольные нарушения в проведении как бы дарованных привилегий. И после этого удивляются гайдаматчине… И после этого считают разбойниками Железляка и Гонту… А кто же они, цивилизованнейшие и христианнейшие Поцеи, Терлецкие, Кунцевичи и проч?..
Католицизм и уния свое брали. Опять начались запрещения в некоторых городах иметь православным свои церкви. Переходящим в унию прощались преступления не только мелкия, но даже умышленное убийство. Гнет на православных проявлялся не только в деле веры, но и в общественных делах. Так, цех сапожников римско-католиков и униатов постановил, чтобы никто из сапожников греческого обряда, вопреки привилегиям, листам и приказаниям королевским, упорно до сих пор пребывающих в схизме (значит в православии), не смел исполнять в схизматической церкви церковных таинств и обрядов, как-то: присутствовать при богослужении, крестить детей, исповедываться и приобщаться св. Тайн, совершать браки, отпевать умерших и т. п., а для исполнения всех своих религиозных потребностей и обрядов избирали свою Троицкую церковь, пребывающую в унии с римскими костелами. За неисполнение этого постановления платился штраф в пользу униатской церкви.
Величайшая заслуга митрополита Петра была в том, что он основал и устроил высшую школу в Киеве. Таковой высшей школы, коллегии, не было во всей Руси. Там преподавались: грамматика, риторика, диалектика, арифметика, музыка, геометрия, астрономия и главное — теология или богословие. Тут сосредоточивались лучшие русские ученые того времени, из которых многие получили свое образование за границей, на счет Петра Могилы. Высокое значение коллегии и вообще братских школ признавалось и отмечалось даже врагами церкви того времени. В этих школах получали образование дети и аристократов, и духовенства, и войсковой старшины и мирян. Такое соединение очень много способствовало единению жизни, единению понятий на интересы родины и народа. Это был тот камень, та скала, о которую разбивались все натиски католиков и униатов.
«Особенного внимания заслуживают старания Петра Могилы перед царем о том, чтобы в Москве был заведен особый монастырь, в котором могли бы жить старцы и братья общественного Киевского братского монастыря и обучать детей боярских и простого народа грамоте греческой и славянской, и обещал прислать старцев с учителями. Эти старания Могилы о насаждении просвещения в Московском государстве увенчались успехом уже после его смерти. По начинанию патриарха Никона и боярина Ртищева, в 1648 г. было устроено в Москве учебное братство и в него, под главенством Епифания Славинецкого, вступили ученые иноки Киевских и других малороссийских монастырей и много потрудились на пользу русской церкви и просвещения» (А. А. Папков).
Петр Могила умер в 1647 г. Всю свою жизнь и все свое достояние он отдал православной церкви и русскому народу. И его любили и братцы и народ. Имя митрополита Петра Могилы велико не только для южной Руси, но и для всего русского народа.
С этого момента жестокия притеснения православных начинаются с новой силой. «Отдача народа в кабалу евреям, повальное ограбление имущества, необузданное своеволие шляхтичей, делавших с шайкою голодных людей дикие наезды на заселенные слободы, преследовавших народ мучениями и побоями и не останавливавшихся пред убийством даже детей, — все эти смертельные обиды вопияли к небу о мщении» (А. А. Папков).
Вот что пишет о нравах того времени Коялович[25].
«Вот приближается торжественный день для христиан, день Пасхи Христовой. Народ, угнетенный, убитый, следовательно, особенно настроенный к благочестию, собирается из различных мест к православной церкви, может быть, единственной в далеком расстоянии. Прежде всего он не может войти в церковь до заката солнца. Ключи от церкви у жида, а у него еще шабаш. Затем торг с ним о плате за предстоящую службу, за церковную утварь. Но вот торг кончился, церковь отперта и началось величайшее христианское торжество. Однако, не пришел еще конец унижений несчастного народа. Едва успел он помолиться в церкви, едва услышал радостное „Христос Воскресе“, как его благочестивое настроение омрачилось новою гнусною сценою. Еврей тут же в церкви торгуется и собирает плату за освящение пасхи. Кто в состоянии изобразить, что происходило тогда в душе этого народа, которому приходилось видеть такое странное сопоставление жидов его времени с жидами времен Спасителя…»
Поделиться книгой: