Помоги проекту - поделись книгой:
Расчёт солиситора не оправдался — он проиграл суд и оправданная Дейзи Грейс покинула зал заседаний, наградив своего противника высокомерно-снисходительным взглядом. Дорси, конечно же, заработал этим процессом славу, но совсем не ту, какую желал бы стяжать! Такая вот, понимаешь ли, загогулина (копирайт первого Президента России Б. Н.Ельцина).
Газета «Atlanta Georgian» на первой странице своего номера от 30 июля 1912 г. поместила зарисовку своего судебного художника, запечатлевшую сценку из процесса по обвинению Дейзи Грейс в убийстве мужа — солиситор округа Фултон Хью Дорси проводит допрос свидетеля, лёжа на скамье под пледом.
После публичного посрамления, пережитого годом ранее, генеральному солиситору округа Фултон требовался реабилитирующий успех, требовалась громкая и убедительная победа в сенсационном процессе. Поэтому появление в кабинете Дорси шефа детективов можно было счесть своего рода перстом судьбы — Лэнфорд принёс такой сюжет, который обещал стать сенсацией общенационального масштаба! Ещё бы, растлитель и убийца на фабрике, где подавляющее число занятых работников — дети — причём сама фабрика похожа больше на бордель, чем на фабрику — это то, что не оставит никого равнодушным!
Дорси полностью одобрил задержание Лео Франка и лично взялся обеспечить полицию арестным ордером.
На следующий день — во вторник 29 апреля — произошёл ряд немаловажных для расследования убийства Мэри Фэйхан событий. Лео Франк был приглашён для повторного допроса, во время которого он полностью повторил показания, данные накануне. После этого ему объявили о его задержании и намерении в ближайшее время выдвинуть официальное обвинение в убийстве Мэри Фэйхан.
После этого люди Лэнфорда провернули то, что сегодня мы могли бы квалифицировать как «оперативный эксперимент», другими словами, психологический фокус, призванный добиться острой эмоциональной реакции подозреваемого. Лео Франка ввели в комнату для допросов, в которой находился Ньют Ли, прикованный к стулу, и мужчин оставили на некоторое время наедине. Не совсем понятно, для чего чернокожему сторожу сковали руки, а Франка оставили свободным — то ли детективы боялись агрессии со стороны негра, то ли они рассчитывали, что вид обездвиженного Ньюта спровоцирует особенно яркую эмоциональную реакцию Лео — сказать трудно. Но не подлежит сомнению, что «законники» рассчитывали проследить за поведением подозреваемых и узнать нечто такое, что помогло бы им лучше понять этих людей и сориентироваться в том, кто из них более перспективен в качестве «кандидата в убийцы».
О том как прошла эта странная встреча впоследствии рассказал Ньют Ли. Процитируем его воспоминания: «Во вторник вечером, 29 апреля, около десяти часов в полицейском участке у меня состоялся разговор с мистером Франком. Они [полицейские] приковали меня наручниками к стулу. Они ввели и оставили мистера Франка [наедине со мной] и он сел рядом с дверью. Он опустил голову и смотрел вниз. Мы были совсем одни. Я произнёс: «Мистер Франк, мне очень тяжело находиться здесь в наручниках за то, о чём я ничего не знаю». Он ответил: «Да какая разница, они также заперли и меня, и человек охраняет меня». Я сказал тогда: «Мистер Франк, вы верите, что я совершил это преступление?» и он ответил: «Нет, Ньют, я знаю, что не ты, однако я уверен, что ты что-то знаешь об этом». Я произнёс: «Мистер Франк, я ничего не знаю об этом, не более того, что всего лишь обнаружил тело». Он же сказал: «Мы не про это говорим сейчас, давай оставим [обнаружение тела] в покое. Если ты будешь продолжать в том же духе, мы оба отправимся в ад», после чего вошли два офицера [и встреча закончилась]»[19].
Детективы полагали, что обращение Лео Франка каким-то образом подтолкнёт Ньюта Ли к признанию вины, фактически, управляющий фабрики именно это и предложил своему недавнему подчиненному, прямо заявив, что если тот продолжит отрицать свою причастность к преступлению, то они оба «отправятся в ад». Из этого можно заключить, что в тот момент времени полицейские рассматривали чернокожего сторожа «обвиняемым № 1» и хотя Лео Франк уже был взят под стражу, он явно не являлся приоритетным подозреваемым.
В тот же самый день 29 апреля состоялись похороны Мэри Фэйхан. Это мероприятие оказалось на удивление малолюдным — у дверей морга похоронной компании Уилльяма Гризлинга собралось менее 100 чел. Прощание прошло без каких-либо эксцессов.
Другим важным событием вторника стало значительное увеличение размера премии за помощь расследованию. Если изначально газета «Конституция Атланты» предлагала 1 тыс.$ за подтвержденную информацию о том, что Мэри Фэйхан была жива вечером 26 апреля, то во вторник к этой премии добавилась ещё 1 тыс.$, обещанная администрацией города Атланта. Кроме того, в тот же день выплата в размере 200$ за помощь расследованию была обещана правительством штата Джорджия.
В тот же самый день получила разъяснение и история, связанная с предполагаемой встречей поздним вечером вечером 26 апреля вагоновожатого Маллинакса с убитой девочкой. Детективы полиции отыскали девушку, которая подтвердила, что именно она в те часы гуляла с арестованным. Звали её Перл Робинсон (Pearl Robinson). Её рассказ в точности соответствовал показаниям Маллинакса, данным во время допроса, фактически она подтвердила alibi вагоновожатого. То, что девушку приняли за Мэри Фэйхан, было легко объяснимо — она имела тот же рост и комплекцию, а кроме того, её волосы были такого же точно светло-каштанового цвета — так что ошибка опознания выглядела вполне понятной. После того, как рассказ Перл Робинсон был проверен и нашёл полное подтверждение, освобождение арестованного сделалось вопросом ближайшего времени [Маллинакс был освобождён через день — 1 мая, в четверг].
Похороны Мэри Фэйхан 29 апреля (фотография родственников и коллаж из газеты).
Но, пожалуй, самой интригующей новостью вторника стало сообщение Уилльяма Доббса (W. C. Dobbs), сына упоминавшегося ранее сержанта Доббса, из которого следовало, что Мэри Фэйджин вовсе не ехала в трамвае Маллинакса с Эппсом. Доббс-младший утверждал, что некий водитель трамвая по фамилии Мэттьюс (W. W. Matthews), рассказывал ему, будто убитая девочка около полудня 26 апреля ехала именно в его вагоне!
Детективы, разумеется, заинтересовались этим сообщением и отыскали упомянутого Мэттьюса. Тот сообщил, что девочка вошла в трамвай около 11:50 на Линдси-стрит. Мэттьюс управлял трамваем до остановки на пересечении улиц Броуд и Мариетта, там его дистанция заканчивалась и он уступил место другому вагоновожатому. Мэттьюс прошёл в вагон и через через одно место от Мэри Фэйхан. Последняя вышла на следующей остановке — это было пересечение улиц Броуд (Broad) и Хантер (Hunter). У Мэттьюса сложилось впечатление, что Мэри была не одна — вместе с нею вышла другая девочка и они, как будто бы, были знакомы и обе пошли в сторону карандашной фабрики. Ни Джонни Эппса, ни какого-либо другого подростка рядом с Мэри не было.
Самое интересное заключалось в том, что рассказ Мэттюса до некоторой степени подтвердил кондуктор по фамилии Холлис (W. T. Hollis), сообщивший, кроме того, некоторые детали. В частности, Холлис заявил, что он и Мэттьюс хорошо знали девочку, поскольку она регулярно поутру ездила на работу в их трамвае, садясь в 07:07. Они знали её имя и Мэттьюс иногда шутил с нею. В субботу 26 апреля он также пошутил, когда она вошла в первую дверь, сказав что-то вроде: «Ты сегодня с ума сошла?» («Are you mad today?»). Это был такой намёк на то, что она едет не в своё время. И Мэри ответила немного невпопад, сказав, что опаздывает. В вагоне было очень мало пассажиров, буквально 2–3 человека. Мэри заплатила за проезд через несколько остановок уже на Инглиш-авеню (English avenue). Холлис вышел из трамвая на пересечении Броуд и Мариетта — там был конец его дистанции — это произошло чуть позже 12:07, а Мэри поехала далее.
Кроме того, Холлис сообщил, что знает в лицо Эппса, поскольку тот также регулярно ездит в его трамвае. 26 апреля Эппс в тот же трамвай, в котором ехала Мэри, не садился.
Узнав в воскресенье об убийстве девочки, Холлис отправился в морг и опознал её — по словам кондуктора, это именно Мэри Фэйхан ехала в сторону карандашной фабрики от Линдси-стрит в трамвае, которым управлял Мэттьюс.
Вагоновожатый Мэттьюс (слева) и кондуктор Холлис (справа) на допросе в полиции 29 апреля заявили, что убитая девочка в полдень 26 апреля ехала в их трамвае. Эта информация совершенно не соответствовала тому, что было известно следствию.
Информация, что и говорить, сбивала с толку! Если Мэри Фэйхан вышла из трамвая в 12:10 на пересечении улиц Броуд и Хантер, стало быть, она никак не могла ранее этого времени входить в кабинет Лео Франка. И утверждение Монтин Стоувер об отсутствии управляющего на рабочем месте в то же самое время теряло всякую ценность, ведь убийство должно было произойти позже!
Вместе с тем, ряд деталей заставлял детективов с настороженностью отнестись к столь неожиданному сообщению. Прежде всего, подозрительным казалось то, что ни вагоновожатый, ни кондуктор не смогли описать внешность Мэри, однотипно заявив, что не обратили на это внимания. Но ведь девочка выглядела довольно примечательно — у неё в руках был зонт, а кроме него — необычная сумочка-«сеточка» из светлого блестящего металла, похожего на серебро.
Другой любопытной деталью, вызвавшей определенные сомнения в словах вагоновожатого и кондуктора, являлось то, что их сообщение появилось уже после того, как стало известно о весьма значительных денежных выплатах, обещанных за помощь в расследовании. Действительно ли Холлис и Мэттьюс видели девочку, или они просто решили немного подзаработать на небольшой лжи? Их странное промедление с сообщением важной информации можно было бы объяснить неосведомленностью о преступлении, но ведь они были осведомлены! Уилльям Холлис уже в воскресенье посетил морг, в котором тело Мэри Фэйхан было выставлено на всеобщее обозрение, и опознал убитую. И почему же он не поспешил в полицию со своим рассказом?
Немаловажным казалось и то, что рассказы свидетелей разнились в деталях. Холлис говорил о «почти пустом вагоне» и буквально 2–3 пассажирах, он ни единым словом не упомянул о девочке, которая ехала в трамвае и которая по мнению Мэттьюса могла быть знакомой Мэри.
Что всё это могло означать?
Ситуация складывалась совершенно идиотская. Два уважаемых джентльмена настаивали на абсолютной точности своих показаний, но детективы полиции сильно сомневались в их правоте. Не только из-за того, что о поездке в трамвае с Мэри Фэйхан рассказывал Джонни Эппс, но и потому, что о появлении в собственном кабинете девочки в интервале от 12:05 до 12:10 говорил Лео Франк. Кто-то явно врал, не так ли?
Сержант полиции Атланты Доббс оставил некоторый след в расследовании убийства Мэри Фэйхан. Он выезжал на место обнаружения тела убитой девочки, впоследствии давал по этому поводу свидетельские показания во время следствия коронера. А сын сержанта через несколько дней после обнаружения тела убитой девочки принёс сенсационное известие о том, что та приехала к зданию фабрики совсем не в то время, как полагало следствие.
Сержант Доббс категорически заявил, что верит сыну, а стало быть, тень на плетень наводит именно Эппс. Конечно, репутация добропорядочного полицейского дорогого ст
Ситуацию до некоторой степени запутывало — или так только могло казаться — то обстоятельство, что в прошлом вагоновожатого Мэттьюса имел место очень нехороший инцидент, бросавший на этого человека чёрную тень. Дело заключалось в том, что в 1911 году Мэттьюс убил человека, причём умышленно и довольно нетривиально. В вагоне, которым он управлял, произошёл конфликт и вагоновожатый вмешался, потребовав, чтобы зачинщик покинул трамвай. Мужчина выходить из трамвая не хотел, настаивая на том, что проезд им оплачен и он должен доехать до нужного ему места. Мэттьюс был твёрд и заявил, что трамвай с дебоширом двигаться не будет. После довольно эмоциональных препирательств мужчина вышел из трамвая, но… встал на путях, сказав, что без него никто никуда не поедет. Мэттьюс предупредил, что намерен пустить трамвай вперёд и предложил дебоширу освободить проезд, но в ответ услышал лишь насмешки и оскорбления. Выведенный из себя поведением скандалиста, Мэттьюс снял вагон с тормоза и сбил оскорблявшего его мужчину, в результате чего тот погиб.
После всего случившегося Мэттьюса взяли под стражу и судили, но суд присяжных встал на сторону вагоновожатого и вчистую его оправдал.
Тем не менее, весной 1913 г. детективы были склонны считать, что у Мэттьюса имеются проблемы с самоконтролем и вагоновожатый плохо управляет вспышками собственного гнева. Но если подобное предположение и было справедливым, из него вовсе не следовало, что Мэттьюс выдумал историю с поездкой в его трамвае Мэри Фэйхан.
В конце концов солиситор Дорси постановил считать показания Мэттьюса и Холлиса не соответствующими действительности. Их содержание было засекречено и держалось в полной тайне на протяжении 3 месяцев, фамилии же свидетелей было запрещено упоминать в какой-либо связи с проводимым расследованием. Впоследствии история эта стала известна и в своём месте мы ещё скажем несколько слов о том, как это произошло.
Фрагмент показаний вагоновожатого Мэттьюса с его рассказом о поездке Мэри Фэйхан около полудня 26 апреля в трамвае, которым управлял свидетель.
На протяжении понедельника и вторника — то есть 28 и 29 апреля — полиция Атланты проводила опросы большого числа лиц, потенциально способных стать свидетелями и сообщить ценную для расследования информацию. Это были ещё не официальные допросы, а предварительный сбор сведений. Счёт опрошенных шёл на многие сотни — это были родственники и знакомые жертвы и уже задержанных подозреваемых, кроме того, поголовно были опрошены все работники фабрики. Чуть ниже мы особо остановимся на самых важных показаниях, сейчас же лишь необходимо заметить, что 30 апреля начало работать коронерское жюри, для дачи показаний которому в первый день явилось более 100 человек, опрошенных ранее и вызванных для того, чтобы свидетельствовать под присягой.
Но говоря о событиях 29 апреля следует, пожалуй, сообщить о том, что именно в тот день Эмили Карсон (E. M. Carson), вдова, уже 3 года работавшая на фабрике вместе с дочерью, рассказала полицейским о том, как уборщик и разнорабочий Джеймс Конли (James Conley) сказал ей несколькими часами ранее, что «полиция его никогда не возьмёт». Женщина не поняла этой фразы, но в целом охарактеризовала Конли весьма негативно.
К тому времени полиция уже знала, что Конли видели некоторые свидетели, посещавшие фабрику утром и днём 26 апреля. Свидетели видели его сидевшим на стуле [или одном из многочисленных ящиков] 1-го этажа у лифта. Тот держал в руках газету, словно читая, хотя некоторые из работников фабрики сомневались в том, что Конли умеет читать. Возможно его «чтение» сводилось к рассматриванию картинок, которых в прессе той поры было довольно много. В то время Джеймс Конли не рассматривался полицией в качестве подозреваемого, поскольку он не умел писать — а убийца Мэри Фэйхан, напомним, подбросил к трупу записки! — но хвастовство «дневного сторожа» перед миссис Карсон не прошло мимо внимания детективов.
Важнейшим событием среды 30 апреля, как было сказано выше, явилось начало работы коронерского жюри, которому предстояло рассмотреть вопрос о причине и обстоятельствах смерти Мэри Фэйхан. Заседание, начавшееся в 09:00 в здании Департамента полиции под председательством Донахью (Donehoo), коронера округа Фултон, продолжалось до 15:15. В последующие дни продолжительность заседаний также составляла около 6–6,5 часов с единственным перерывом длиной четверть часа.
Ввиду огромного количества свидетелей, которых надлежало допросить, дабы составить представление об отношениях внутри рабочего коллектива карандашной фабрики, работа коронерского жюри растянулась более чем на неделю. Причём Донахью с самого начала заявил, что спешки в работе жюри не допустит и лично будет принимать участие в его работе. О заседаниях жюри можно написать отдельную книгу и нет смысла в деталях пересказывать содержание многих десятков допросов, но о некоторых важных аспектах, затронутых в ходе коронерского расследования, упомянуть следует.
Американские газеты XIX — начала XX веков неплохо иллюстрировались. В них было много рекламы, фотографий (правда, посредственного качества) и забавных карикатур. Конечно, газета не являлась сборником комиксов, но тем не менее, её можно было не без интереса рассматривать даже человеку, не умеющему читать.
Так, в частности, было установлено, что волосы, в точности соответствовавшие длиной и цветом волосам Мэри Фэйхан, имела другая девушка, работавшая в «металлической комнате» — Магнолия Кеннеди (Magnolia Kennedy). Отсюда рождалось оправданное предположение о возможном происхождении найденных на рукоятке суппорта волосах отнюдь не из головы убитой, а от другой девушки, причём также постоянно бывавшей в том же помещении.
Магнолию можно было считать «старым» работником — она трудилась на карандашной фабрике уже 4 года. Её рабочее место находилось возле верстака Мэри по левую от него сторону. Свою заработную плату Магнолия Кеннеди получила около 18 часов в пятницу 25 апреля и в выходные дни на фабрике не появлялась. В понедельник 28 апреля она входила в помещение участка металлообработки и Барретт показывал ей светло-каштановые волосы на рукоятке суппорта своего станка. Интересно, что сама Магнолия Кеннеди не считала волосы, обнаруженные Барреттом, похожими на её собственные и соглашалась с тем, что они скорее соответствуют волосам Мэри Фэйхан.
Хелен Фергюсон (Helen Ferguson), лучшая подруга Мэри Фэйхан, проживавшая, кроме того, по соседству с нею, сообщила под присягой, что вечером 25 апреля пыталась получить заработную плату Мэри для передачи последней. В этом случае, Мэри не пришлось бы отправляться на фабрику в субботу. Лео Франк, однако, деньги выдать Хелен Фергюсон отказался и последней это показалось странным, поскольку ранее Хелен уже получала зарплату для Мэри. Фергюсон, работавшая на карандашной фабрике около 2-х лет, сообщила коронерскому жюри, что она никогда не замечала какого-либо особенного внимания Лео Франка в отношении подчиненных ему лиц женского пола. По словам Хелен, управляющий не знал её по имени и фамилии, хотя, разумеется, узнавал в лицо, также свидетельница была уверена в том, что и Мэри Фэйхан управляющий также вряд ли знал по имени. Никаких жалоб от Мэри на приставания или неподобающее поведение кого-либо из работников фабрики Хелен Фергюсон никогда не слышала.
Другой важный вопрос, занимавший членов коронерского жюри, был связан с возможным происхождением крови в помещениях 2-го этажа. Ряд свидетелей сообщили о возможном происхождении крови, никак не связанном с убийством Мэри Фэйхан. В частности вдова Эмили Карсон, та самая, которой Конли сказал, что полиция его «не возьмёт», сообщила под присягой о неоднократных случаях кровотечений у работниц карандашной фабрики. Свидетельница имела в виду как производственные травмы, так и менструальные кровотечения. В частности Карсон сказала: «Я видела [и ранее — прим. А. Ракитин] кровь в раздевалке вокруг шкафчиков и вокруг зеркала. Я видела, как девушки повреждали свои пальцы станками. Я встречала кровь как в раковине в уборной, так и на станках, которыми причинялись порезы пальцев. Когда-то в прошлом году я видела пятно [крови] размером с мою ладонь на четвёртом этаже подле мусорного бака. [Во всяком случае] мне это пятно показалось кровавым. Я видела пятна размером с мой палец, много разных пятен на четвёртом этаже. Я видела, как работницы раз или два ходили с поврежденными станками пальцами и заходили в уборную, там шли к умывальнику [чтобы промыть раны] после порезов пальцев»[20].
Имелись и другие свидетельства такого рода, был даже найден человек, правда, всего один — некий Джон Даффи (J. E. Duffy) — рассказавший о травмировании пальца и кровотечении из него. То, что всего 1 (!) рабочий из более чем сотни опрошенных признал факт кровотечения на рабочем месте, мало соответствовало рассказам о систематическом травмировании работников фабрики, но не заметить наличие такого свидетельства было бы неправильно. Помимо этого, менее чем за год до описываемых событий на фабрике получил смертельную травму головы рабочий по фамилии Герберт, поэтому было бы неправильно совсем уж не признавать существование производственного травматизма различной степени тяжести.
В этом месте сразу же следует оговориться, что изыскания коронерского следствия о происхождении крови в помещениях 2-го этажа, надлежит принимать с определенными оговорками. В Европе и в Российской империи в 1913 г. уже была известна и широко применялась в судебной медицине «реакция Чистовича-Уленгута», позволявшая устанавливать видовую принадлежность крови [человека, животного, птицы, рыбы]. Название этой реакции указывает на неоспоримый вклад русского судебного врача и учёного Фёдора Яковлевича Чистовича в создание этого способа анализа следов крови. Уже в 1901 году посредством «реакции Чистовича-Уленгута» было раскрыто убийство ребёнка, совершенное Людвигом Тессновым, и немецкий врач Пауль Уленгут, использовавший наработки Чистовича, как раз и помог доказать вину Тесснова. С той поры судебные врачи Старого света активно использовали эту замечательную методику. В Соединенных же Штатах данный способ исследования если и был известен, то только академическим учёным, в судебно-медицинской практике он использования не находил. Известно множество примеров того, как в первые полтора десятилетия XX века американские детективы запрашивали у врачей коронерской службы анализы с целью определения принадлежность крови на уликах и получали ответ, гласивший, что состояние современной науки не позволяет провести подобное исследование.
Если же говорить о реакциях, связанных с определением группы крови, то в описываемое время они оставались неизвестны просто в силу того, что само учение о группах крови находилось в зачаточном состоянии. Учёные к концу первого десятилетия XX-го столетия уже понимали, что кровь разных людей в силу неких причин может очень сильно различаться, но какие именно критерии являются определяющими для подобного деления, и на какие признаки надлежит обращать внимание для правильного выявления совмести крови, толком не понимал никто.
Поэтому следует ясно понимать, что все разговоры о крови в различных помещениях 2-го этажа карандашной фабрики имеют характер несколько абстрактный. Даже в том случае, если бы никто и никогда вообще не видел кровь в фабричных помещениях ранее, сие никак не доказывало связь найденных следов с убийством Мэри Фэйхан. Никаких строго научных данных, основываясь которых можно было бы аргументированно обосновать происхождение крови от убитой девочки, в распоряжении американских судебных медиков в то время не имелось.
В первый же день работы коронерского жюри был допрошен Ганнт, который, напомним, хорошо знал как саму убитую девочку, так и её семью. Свидетель — в тот момент ещё фигурировавший в статусе подозреваемого — заявил, что ему ничего неизвестно о жалобах Мэри на Лео Франка — ни о чём подобном он не слышал ни от самой девочки, ни от её матери. Чтобы внести ясность и более не возвращаться к этому вопросу, сразу уточним, что и мать Мэри также никогда не слышала от неё жалоб на неподобающее поведение кого-либо по месту работы.
На следующий день — около 18 часов 1 мая — Ганнт был освобождён из-под стражи, как человек, полностью очистившийся от каких-либо подозрений.
Также коронерское следствие уделило определенное внимание решению вопроса о происхождении 2-х записок, найденных в куче опилок под головой убитой девочки. Члены жюри сошлись в том, что записки находятся в прямой связи с преступлением, они оставлены убийцей для наведения правоохранительных органов на ложный след. По этой причине важно выяснить, кем именно были написаны записки, найденные подле тела убитой девочки.
Три эксперта-почерковеда заявили, будто упомянутые записки вышли из-под пера Ньюта Ли, ещё 2 высказались неопределенно, в том смысле, что представленный к сравнению материал не позволяет сделать какой-либо доказательный вывод. Говоря о почерковедческих экспертизах той поры, следует понимать их условность и неточность. Специалисты, именовавшие сами себя «экспертами», обычно исследовали механику исполнения рукописного текста, т. е. присущую автору манеру слитного написания групп букв и их отдельных элементов. В качестве экспертов обычно приглашались преподаватели письма (каллиграфии) из обычных школ. Известны также случаи, когда в роли экспертов оказывались артисты оригинального жанра, специализировавшиеся на имитации почерков разных людей и демонстрировавшие подобные фокусы во время представлений. На рубеже XX столетия проблема фальсификации документов интересовала в США частный сыск в большей степени, чем государственные органы охраны порядка. Это было связано с тем, что Ассоциация американских банкиров при расследовании банковских мошенничеств обычно обращалась к услугам частных сыскных агентств [прежде всего Пинкертона], а вовсе не к территориальным полицейским службам. Лишь к рубежу 1920-х гг. изучением почерков и установлением их принадлежности стали на систематической основе интересоваться сотрудники правоохранительных органов.
Нельзя сказать, что выводы тогдашних специалистов по почерку были всегда неточны, но теоретическая база графологической экспертизы в принципе в те годы была плохо разработана. Многие важные элементы письма — такие как изменение нажима при движении пера, расположение точки входа после пробела и пр. — тогдашними специалистами во внимание вообще не принимались. Эксперты той поры оперировали набором примерно из 2 десятков признаков, на которые только и обращали внимание. Большинство экспертиз выполнялись буквально «на коленке», без рассмотрения рукописного текста под увеличением и без фотографирования его значимых элементов.
Поэтому выводы «экспертов-графологов», заслушанных коронерским жюри, переоценивать не стоит, им цена — полушка в базарный день.
Ночной сторож Ньют Ли согласился свидетельствовать перед коронерским жюри, хотя по законам штата Джорджия обвиняемый мог отказаться от этого. Тем не менее, Ньют не воспользовался правом молчать и в деталях повторил ту же историю, которую на протяжении предшествующих дней постоянно пересказывал на допросах в полиции. В его рассказе труп по-прежнему располагался головой в направлении двери из подвала [то есть, на запад], в то время как полицейские нашли его лежащим головой в противоположную сторону. Вообще же, Ньют в своём рассказе не изменил практически ни единого слова — начав давать показания в ночь с 26 на 27 апреля он в последующие дни и недели повествование своё не менял и от сказанного не отрекался.
Заголовки газет, извещавшие о начале работы коронерского жюри 30 апреля, обещали читателям интригу: «NO SOLUTION DISCOVERED IN THE ATLANTA MURDER. Negro Night Watchman Slicks to His Story. Many Witnesses Were Heard at Inquest Yesterday. More Arrests Are Expected.» («УБИЙСТВО В АТЛАНТЕ НЕ НАХОДИТ РАЗВЯЗКИ. Чернокожий ночной сторож цепляется за свою историю. На вчерашнем заседании заслушано множество свидетелей. Ожидаются новые аресты.») Газетчики оказались правы — 1 мая действительно последовал ещё один арест.
Ньют рассказал членам жюри о принуждении со стороны допрашивавших его полицейских. Фактически речь шла о пытках, хотя это слово ни разу не было употреблено ни весной 1913 г., ни позже.
Поскольку вопрос о применяемых полицией Атланты методах воздействия на подозреваемого перешёл в плоскость публичного обсуждения, «законникам» пришлось подумать над разъяснением того, как же ведётся расследование. Шеф детективов Ньюпорт Лэнфорд уклончиво признал, что допросы Ньюта Ли действительно «длились много часов» и имели «третью категорию строгости». Автор считает нужным заметить, что «категории строгости допросов» — это особое местное изобретение, призванное помочь избежать употребления таких понятий, как «пытка», «палачество», «принуждение к даче показаний», «незаконные приёмы ведения следствия». Лишение сна относилось ко «второй категории строгости», а «третья» предполагала деление допрашивающих на «хороших» и «плохих». Как несложно догадаться, первые из них увещевали и обещали подозреваемому снисхождение, а вторые — запугивали. Существовала и «четвёртая категория строгости», предполагавшая создание допрашиваемому «крайнего неудобства», а подобным определением, согласитесь, назвать можно очень многое — от подвешивания, до обездвиживания или помещения под мощную струю воды из брандспойта [что равносильно сильному избиению].
А вот Лео Франк от дачи показаний перед коронерским жюри отказался, воспользовавшись правом не свидетельствовать по собственному делу.
Кстати, жалоба Ньюта Ли на пытки полиции возымела эффект. На следующий день — 1 мая 1913 г. — он и Лео Франк получили-таки из суда арестные ордер
«Фултон-тауэр» — тюрьма округа Фултон в городе Атланта, в которой содержались подозреваемые по «делу Мэри Фэйхан».
В пятницу 2 мая репортёр газеты «Конституция Атланты» посетил Ньюта Ли и Лео Франка в тюрьме. Ничего особенно интересного арестанты ему не сказали — оба заявили о своей невиновности и выразили уверенность в том, что суд во всём разберётся и защитит честное имя каждого.
Подавляющее большинство допрошенных коронерским жюри свидетелей давало либо весьма положительную характеристику Лео Франку, либо благожелательно-нейтральную. Конкретно это выражалось в том, что свидетели утверждали, что не замечали со стороны управляющего навязчивого внимания или заигрывания с подчиненными девушками, скабрезностей в их адрес, бестактных предложений и т. п. На вопрос о том, известны ли им случаи когда Лео Франк оставался в своём кабинете наедине с работницами? свидетели отвечали отрицательно. Таких свидетелей было очень много — счёт их числа шёл на многие десятки, перечислять их здесь поименно незачем именно ввиду многочисленности и невозможности выделить наиболее важные свидетельства.
Подавляющее большинство работниц карандашной фабрики компании NPCo в целом характеризовали управляющего Лео Франка весьма положительно. Его называли человеком, заслуживающим доверия, а на вопросы о возможных домогательствах или неэтичном поведении свидетели отвечали отрицательно. Число лиц, давших подобные показания, очень велико — около 100 — перечислять их по именам вряд ли нужно [да и невозможно]. На этой иллюстрации показаны некоторые из девушек, давших сугубо положительную характеристику Лео Франку (слева направо): Марджори МакКорд, Опи Дикерсон, Айда Миллер и Айва Фэйхан.
Однако правоохранительным органам удалось обнаружить свидетелей, охарактеризовавших Лео Франка и его отношение к Мэри Фэйхан совсем иначе. Так, например, некая Дьюи Хьювелл (Dewey Hewell) рассказала об этих отношениях в следующих выражениях: «Я работала на карандашной фабрике четыре месяца. Я уволилась в марте 1913 года. Франк разговаривал с Мэри Фэйхан два или три раза в день в [помещении] металлического участка. Я видела, как он держал руку на её плече. Он обращался к ней «Мэри». Он вставал довольно близко к ней. Он наклонялся, [заглядывая] в её лицо»[21]. А когда у мисс Дьювелл поинтересовались, наблюдал ли кто-либо ещё подобное общение Лео Франка с Мэри Фэйхан, девушка ответила: «Все остальные девушки находились там в то время, когда он разговаривал с нею. Я не знаю, о чём он беседовал с нею».
Согласитесь, это очень неожиданное свидетельство, особенно в контексте того, что Лео Франк утром 27 апреля не вспомнил Мэри Фэйхан не только тогда, когда ему назвали имя и фамилию убитой, но даже не узнал её после предъявления трупа в морге! Чтобы вспомнить девочку, управляющему пришлось отправиться в свой офис и свериться с зарплатной ведомостью! Не кажется ли вам, что кто-то крепко врал, ссылаясь на плохую память, и сильно переигрывал, изображая неспособность припомнить? Во всяком случае детективам Лэнфорда именно это и показалось.
Но может быть, Дьюи Ньювелл в силу неких причин, скажем, личной неприязни, оклеветала Лео Франка? Свела некие стародавние счёты… выместила обиду…
Нет, ничего подобного! Другая девушка — Рут Робинсон (Ruth Robinson), никак не связанная с Дьюи Хьювелл — рассказала практически то же самое. Вот существенная часть её показаний: «Я видела, как Лео Франк разговаривал с Мэри Фэйхан. Он рассказывал ей о её работе, не очень часто, впрочем. Он просто говорил ей, как надлежит работать на её месте. Рассказывая о её работе он стоял достаточно близко к ней. Он показывал, как надлежит вставлять ластик в карандаш. Он просто брал карандаш и показывал, как это следует делать. Это всё, что видела из того, что он делал. Я слышала, как он разговаривал с нею, называл её Мэри. Это было минувшим летом [то есть летом 1912 г.]»[22].
События, описанные в показаниях Дьюи Хьювелл и Рут Робинсон, разделяет около полугода — первая работала на фабрике с декабря 1912 г. по март 1913 г., а вторая говорит о том, чему была свидетелем летом 1912 г. — но нельзя не видеть их несомненного сходства! Лео Франк вне всякого сомнения хорошо знал Мэри Фэйхан, но почему же он не захотел признаться в этом детективам, появившимся в его доме утром 27 апреля, а затем ломал комедию в морге?
С изложенными выше показаниями отлично согласовывался рассказ рабочего Уилльяма Тёрнера (W. E. Turner), ставшего свидетелем любопытной сценки приблизительно за месяц до убийства Мэри. Вот в каких словах он описал увиденное: «В марте этого года я работал в «Национальной карандашной компании». Я видел, как Лео Франк разговаривал с Мэри Фэйхан на втором этаже примерно в середине марта. Происходило это как раз перед обедом. Других людей в помещении не было. Она собиралась пойти работать, а он остановился, чтобы поговорить с нею. Она сказала, что ей нужно работать. А он заявил ей, что он — начальник фабрики и желает побеседовать с нею, а она повторила, что ей пора работать. Девочка отступила, а он приблизился к ней, разговаривая. Последнее, что я слышал из его уст, было то, что он желает поговорить с нею. Это всё, что я видел или слышал»[23].
Свидетель дал необходимые пояснения, сообщив, в частности, что подслушанный разговор происходил возле кабинета Лемми Куинна (Lemmie Quinn) непосредственно перед полуденным свистком. В то время Тёрнер не знал кем являлась девочка, с которой разговаривал Лео Франк, но впоследствии он это выяснил, задав соответствующий вопрос одному из работников фабрики с 4-го этажа.
Ещё более неожиданные показания дали девушки Миртис Кейто (Myrtice Cato) и Мэгги Гриффин (Maggie Griffin). Они утверждали, что лично были свидетелями того, как управляющий Лео Франк в течение рабочего дня 3 или 4 раза уединялся в женской раздевалке на 4-м этаже с Ребеккой Карсон, дочерью той самой вдовы, которая сообщила полиции о странном поведении Джеймса Конли[24]. По меркам того времени уединение мужчины с девушкой в женской раздевалке — это почти синоним интимной близости, джентльмен не должен допускать подобных ситуаций хотя бы для того, чтобы не компрометировать даму!
Особо следует подчеркнуть, что сама по себе личность Ребекки Карсон рождала обоснованные вопросы и подозрения. Ребекка несмотря на свою молодость [21 год] не являлась рядовой работницей — она возглавляла довольно крупную бригаду из 13–15 подростков, занимавшуюся сортировкой поставляемых материалов. Зарплата Ребекки была весьма неплоха — 10$ в неделю, то есть 2$ за рабочий день. Подобный заработок по меркам того времени был выше среднего для мужчины, занятого неквалифицированным трудом! Кстати, сугубо для справки можно упомянуть, что заместитель управляющего фабрикой получал 80$ в месяц, что было всего лишь в 2 раза выше зарплаты Ребекки [а месячная ставка Лео Франка составляла 150$].
Ребекка Карсон явно находилась в привилегированном положении и постороннему человеку сложно было понять, почему девушка пользуется необычными преференциями со стороны руководства фабрики? Показания Кейто и Гриффин объясняли эту загадку предельно просто и при достоверно — Ребекка Карсон не отказывала управляющему в его сексуальных запросах и была готова удовлетворять их по первому требованию буквально на рабочем месте, если точнее, в раздевалке. А за подобную безотказность Лео Франк благодарил Карсон в меру своих возможностей — очень хорошей для девушки должностью, повышенной зарплатой, покровительством, наконец.
Кстати, сама Ребекка Карсон категорически отвергала любые сообщения о совместных с Лео Франком посещениях раздевалки, прекрасно понимая тот подтекст, что кроется в подобных рассказах. Однако никто никогда так и не смог прояснить вполне естественный вопрос: в силу каких же заслуг девушка, работавшая на фабрике без году неделю, заняла свою должность и получила хороший оклад?
Впрочем, вернёмся к коронерскому следствию.
Чернокожая свидетельница Мэйми Китченз (Mamie Kitchens) рассказала о том, что однажды наблюдала лично: «Я находилась в раздевалке вместе с мисс Айрин Джексон, когда та была раздета. Мистер Франк открыл дверь, просунул голову внутрь. Он не постучал. Он просто стоял и смеялся… Мисс Джексон сказала ему: «Ну мы же одеваемся!» Да, он поинтересовался, нет ли работы. Это было в рабочее время. У нас тогда не было никакой работы, мы собирались уезжать».[25] Правда, после всего сказанного Мэйми Китченз поспешила хорошо отозваться об управляющем Лео Франке [ «я никогда и нигде не сталкивалась с аморальными действиями мистера Франка»][26], но этот реверанс переоценивать не следует — это всего лишь дань формальной вежливости, продиктованная желанием не столкнуться с лишними проблемами по месту работы.
Поделиться книгой: