Помоги проекту - поделись книгой:
Вся эта информация вызвала огромный и притом хорошо понятный интерес окружного солиситора Хьюго Дорси, поставившего перед детективами задачу активизировать сбор информации о Лео Франке, который по мнению следствия стремился скрыть истинный характер своих отношений с убитой девочкой.
Кроме того, опрос персонала фабрики к началу мая 1913 г. убедил правоохранительные органы в том, что Джим Конли — тот самый чернокожий мужчина, что исполнял обязанности разнорабочего и уборщика — в середине дня 26 апреля находился на территории карандашной фабрики. В своём месте об этом уже упоминалось. Между тем, сам Конли при первичном его опросе полицейскими заявил, что не помнит события субботы, поскольку крепко выпил накануне и случившееся в период с пятницы до понедельника в его голове перемешалось.
На первое время такое объяснение удовлетворило полицейских, но вскоре им пришлось вернуться к рассказам этого мужчины. В том числе и потому, что тот назвал неверный адрес своего проживания. Полицейским он сообщил, будто проживает на Тэтнолл-стрит (Tattnall street), но когда его стали искать для вызова на заседание коронерского жюри, выяснилось, что оттуда он съехал полугодом ранее. Полицейским пришлось затратить некоторое время на розыск Конли, благодаря чему истинное место проживания удалось установить — это был дом № 172 по Родс-стрит (Rhodes street), примерно в 800 метрах от адреса, указанного ранее.
Будучи доставленным на заседание жюри, Джим Конли заявил под присягой, что не умеет писать, причём к этому времени другой фабричный рабочий — лифтёр и «дневной» сторож по фамилии Холловэй (E. F. Holloway) — уже сообщал, что Конли писать умеет. Тем не менее, присяжные поверили Конли, как ранее этому поверили детективы. Свой рассказ о событиях субботы Конли во время допроса видоизменил — он сообщил коронерскому жюри, что в субботу 26 апреля между 10 и 14 часами находился на Питерс-стрит (Peters street), где пил пиво и общался с другими чернокожими, после чего вернулся домой, а около 18 часов отправился в центр города, где снова выпил пива. Окончательно он возвратился домой после 20 часов и более на улицу не выходил.
Эти россказни показались весьма подозрительны, поскольку прямо противоречили показаниям целой группы свидетелей, видевших Джеймса Конли в первой половине дня 26 апреля с газетой в руках в вестибюле 1-го этажа фабрики. Полицейские попытались проверить показания допрошенного и установили, что никто в питейных заведениях на Питерс-стрит не видел Конли ни утром, ни послеобеденное время 26 апреля. Сам Конли также затруднился назвать кого-либо из своих знакомых, кто мог бы подтвердить правоту его слов.
Гражданская жена свидетеля, с которой тот проживал в одном доме последние 2 года, Лорин Джонс (Lorine Jones), дала показания, несколько отличавшиеся от утверждений Джима. По её словам, утром 26 апреля тот ушёл из дома в 9 или 10 часов, а возвратился в 14 часов, заявив, что пил пиво на Питерс-стрит. После этого, если верить Лорин, вплоть до 8 часов утра понедельника Джеймс никуда из дома не уходил. На вопрос о самочувствии и поведении Джеймса жена ответила, что тот пребывал в хорошем расположении духа, дурачился и играл с нею в прятки, прячась за мебелью — подобным образом он вёл себя в тех случаях, когда был весел. В общем, с Джеймсом Конли всё было хорошо всю вторую половину дня субботы и весь день воскресенья. Утром в понедельник он отправился на работу, но возвратился примерно через час, сказав Лорин, что на фабрике произошло убийство белой женщины и работы в понедельник не будет.
Детективы попытались проверить утверждения Лорин Джонс и Джеймса Конли, поговорив с их соседями. Ничего толком они узнать не смогли, лишь некая Хэтти Кроуфорд (Hattie Crawford), проживавшая в соседнем доме под № 170, припомнила, что видела Джеймса утром в воскресенье 27 апреля, задумчиво сидящим на пне на заднем дворе. В субботу же она не видела его вообще.
Джеймс Конли имел прежде стычки с Законом. Изучение базы данных Департамента полиции и окружного суда предоставило детективам не лишенную любопытства историю мелких правонарушений Джеймса. 22 июля 1904 года Конли был оштрафован на сумму 1,75$ за нарушение общественного порядка в нетрезвом виде. Через год — 18 июля 1905 года — ситуация повторилась и штраф величиной 1,75$ также повторился. Прошло некоторое время и 5 марта 1906 года Джеймс Конли был оштрафован на 3,75$ за и опять за буйство в состоянии подпития. Следующей осенью — 14 ноября 1906 года — неунывающий негр вновь привлёк к себе внимание полиции и штраф в сумме 3,75$ был повторён. Минул год и 16 октября 1907 года Конли удостоился штрафа покрупнее — уже в 15,75$ — теперь чернокожий ухарь фигурировал в качестве лица, неоднократно нарушавшего закон ранее. Буквально через пару месяцев — 11 декабря 1907 года — «заложивший за воротник» Конли вновь покуролесил в баре и на улице перед баром, в результате чего судья оштрафовал его на 10,75$.
После этого последовал перерыв почти в 5 лет, на протяжении которых Джеймс если и куролесил, то делал это, не привлекая к себе внимание полиции. По-видимому, на него благотворно подействовали продолжительные отношения с женщиной, во всяком случае Джим немного остепенился и на смену весёлым пьянкам с друзьями в барах пришёл тихий бытовой алкоголизм за закрытыми дверями. Но 10 сентября 1912 года Джеймс вновь был задержан полицией и на этот раз приговорён к тюремному сроку на 30 суток, который и отбыл полностью.
У Конли явно имелись проблемы с самоконтролем в состоянии опьянения, что следует признать явлением распространенным весьма широко. Он не производил впечатление «опасного парня» и таковым, по-видимому, не являлся, его можно было сравнить скорее с визжащим поросёнком, нежели разъяренным хряком. Во всяком случае все те драки и дебоши, за которые он попадал в полицию, не влекли серьёзного ущерба и не становились поводом для уголовного преследования. Конли, насколько можно судить по перечню его правонарушений, являлся парнем громогласным и трусоватым, из числа тех, у кого разбег на рубль, а удар на копейку. Тем не менее, кажущаяся несерьёзность Конли в качестве преступника, отнюдь не означала, что он не мог расправиться с 13-летней девочкой. Убийство Мэри казалось непреднамеренным и вспышка гнева вполне годилась в качестве триггера последующей агрессии в отношении девочки.
То, что Конли сообщил неправильный адрес проживания и отрицал собственное присутствие в субботу 26 апреля в здании карандашной фабрики, выглядело подозрительно, но не являлось достаточным основанием для взятия его под стражу. 1 мая — уже после появления на заседании коронерского жюри — Джеймс явился на фабрику, прошёл в мужскую уборную на 2-м этаже и… принялся там стирать свою рубашку. Его поведение показалось другим рабочим до такой степени подозрительным, что они немедленно сообщили о происходившем патрульным полицейским, всё ещё находившимся в здании. Полицейские вошли в уборную, забрали у Конли рубашку и не без удивления обнаружили на ней пятна, весьма похожие на кровавые.
В общем, Джим Конли был задержан и помещён в камеру в здании полицейского департамента Атланты, что следует признать мерой в какой-то степени перестраховочной. 1 мая никто Конли по-прежнему ни в чём не обвинял, поскольку все должностные лица, причастные к расследованию, считали, что убийцей должен быть грамотный человек.
Что же последовало далее?
3 мая местные газеты распространили информацию о том, что некие лица, выдающие себя за детективов частного сыскного агентства Пинкертона, проводят опросы жителей Атланты с неясной целью. Детективы Пинкертона, привлеченные Лео Франком перед самым арестом, действительно работали над этим делом в те дни, но полиция установила, что некие люди выдают себя за частных детективов, не являясь таковыми. Возникло обоснованное подозрение, что мошенники вводят людей в заблуждение, преследуя некие неблаговидные цели, о чём газеты и поспешили известить обывателей.
В городе продолжали циркулировать самые разнообразные слухи о трагедии, приключившейся на карандашной фабрике. Особенно широко распространился слух о том, будто Мэри Фэйхан жива и вместо неё похоронена другая девушка. Болтовня такого рода дополнялись разного рода свидетельствами, из которых следовало, что события 26 апреля развивались совсем не так, как установила к тому времени полиция, а именно: Мэри не ехала с Эппсом в одном трамвае, она не выходила из вагона возле карандашной фабрики, в действительности она направилась в Мариетту [северо-западный пригород Атланты], где провела время в обществе неких неизвестных людей, и вообще девочка по-прежнему жива и находится в плену торговцев «белыми рабынями».
Тема сексуальной эксплуатации белых женщин в первой трети XX столетия являлась своего рода ide-fix белых американцев — это была та городская легенда, которая никого не оставляла равнодушным. И гипотеза, согласно которой Мэри Фэйхан похищена, а вместо неё похоронена некая неизвестная девочка, при всей своей абсурдности и нелогичности, завладевала умами жителей Атланты. Может показаться невероятным, но коронер Донахью 3 мая поставил под сомнение тот факт, что в могиле Мэри похоронена именно она, а не какой-то другой ребёнок. Это допущение нельзя не назвать очень странным, ведь труп Мэри предъявлялся не только её близким во время официального опознания, но и выставлялся на всеобщее обозрение в морге! И тело убитой девочки видели тысячи людей [более 10 тыс. до данным службы коронера], в том числе и знавшие её при жизни. Тут уместно вспомнить кондуктора трамвая Холлиса, который ходил в морг и там опознал в убитой ту самую девочку «Мэри», которая регулярно пользовалась его маршрутом при поездках к карандашной фабрике.
К дезориентации общественности в каком-то смысле приложили руку и газетные репортёры. Журналист Джон Майнер (John M. Miner) по поручению редактора газеты «The Georgian» во второй половине дня 27 апреля посетил семью Эппсов, где получил возможность поговорить с детьми в присутствии их отца. Майнер утверждал, будто девочка призналась ему в том, что в последний раз видела Мэри Фэйхан в четверг 24 апреля, то есть примерно за 48 часов до смерти последней. А вот брат рассказал, что иногда ездил с Мэри по утрам, но ничего не сказал о своей поездке с Мэри в субботу. Хотя логично и уместно было бы сообщить в ту минуту об этой поездке. То, что Эппс в беседе с журналистом не упомянул о субботней поездке, можно было расценивать как свидетельство того, что события субботы развивались совсем не так, как считали полицейские.
Запомним эту историю, в своём месте нам ещё придётся сказать несколько слов о противоречиях в показаниях Джона Эппса.
В общем, окружной коронер Донахью уже 3 мая заявил о необходимости эксгумации преданного земле всего несколько дней назад тела Мэри Фэйхан. Цель этого действа была двоякой — повторная идентификация трупа и уточнение судебно-медицинского диагноза смерти.
В понедельник 5 мая стало известно о задержании в Хьюстоне, штат Техас, некоего Пола Боуэна (Paul P. Bowen), прибывшего туда из Атланты. Мужчина заглянул в питейное заведение и привлёк к себе внимание завсегдатаев странными разговорами о произошедшем недавно убийстве. Поскольку в Техасе уже были осведомлены о событиях на карандашной фабрике в Джорджии, владелец заведения оповестил полицию и Боуэн получил прекрасную возможность изложить свои суждения об убийстве Мэри Фэйхан самым заинтересованным слушателям с медными жетонами на груди. После 3-часового допроса полицейские поняли, что гость из Джорджии пересказывает газетные статьи. Тем не менее, в Атланту была послана телеграмма с предложением проверить задержанного.
К счастью для Боуэна, детективам Лэнфорда удалось быстро установить alibi любителя горячительных напитков и тот был выпущен из полицейского участка, проведя под замком немногим менее суток. Боуэну крупно повезло, если бы с проверкой его alibi возникли проблемы, он мог бы надолго застрять в учреждении, перечень развлечений в котором ограничен наблюдением за небом в клеточку.
Остаётся добавить, что история с задержанием и последующим освобождением Пола Боуэна спровоцировала громадный скандал в полиции Хьюстона, в результате которого шеф тамошних детективов сначала сообщил газетчикам некоторые детали проверки подозреваемого, а затем продемонстрировал прямое неподчинение начальнику полиции. Последнему пришлось лично отправиться в местную тюрьму и, взяв ключи от камер у дежурного сотрудника, выпустить Пола Боуэна на свободу. После этого начальник полиции уволил сначала шефа детективов, а затем и 13 подчиненных последнего, заявивших о солидарности с уволенным.
Эти хьюстонские перипетии не имеют прямого отношения к нашему повествованию, но интересны сами по себе, как казус и яркая иллюстрация нравов, царивших в правоохранительных органах Соединенных Штатов в начале XX века.
В понедельник 5 мая в обстановке полной секретности была проведена эксгумация тела Мэри Фэйхан. Об этом скорбном мероприятии современный читатель не найдёт упоминания в большинстве книг, посвященных истории расследования убийства на карандашной фабрике, ничего об этом не сообщалось и в тогдашних газетах. Нежелание властей привлекать внимание к этой весьма неприятной процедуре легко объяснимо — ведь службе коронера пришлось бы объяснять общественности неуверенность в собственных же выводах недельной давности!
Осмотр тела и повторное судебно-медицинское вскрытие проводил тот же самый доктор Харрис, что работал с телом в первой половине дня 27 апреля. Его выводы нам известны — о них автор сообщил в той части повествования, где шла речь о причинах смерти Мэри [для удобства восприятия и полноты картины два вскрытия, проведенные Харрисом 27 апреля и 5 мая, объединены вместе]. Для нас сейчас важно отметить то, что идентификация трупа была полностью подтверждена и результаты первой аутопсии врач также полностью подтвердил.
На следующий день — 6 мая — детективы Лэнфорда получили письменные показания от некоей женщины, чья фамилия никогда не разглашалась, из которых следовало, что в субботу 26 апреля около 16:30 она слышала женские крики, исходившие из подвала карандашной фабрики NPCo. Информация, полученная от этой свидетельницы не соответствовала ничему из того, что в тот момент было известно следствию! Непонятно было, к чему, точнее, к какой версии событий эти сведения можно было приложить?
Полицейские добросовестно зафиксировали сообщение и… отправили его в стол. Впоследствии информация об этом необычном свидетельстве стала известна газетчикам, но никто из них так и не смог найти правдоподобное объяснение тому, что могло явиться первопричиной инцидента, послужившего основой заявления таинственной дамы.
Нельзя исключать того, что неназванная свидетельница попросту запуталась в датах и посчитала, что именно 26 апреля произошло пугающее событие, в действительности имевшее место в другой день. Это явление, именуемое «аберрацией воспоминаний», хорошо известно криминальным психологам. Сущность его заключается в том, что человеческая память приписывает эмоционально значимым датам — в т. ч. и трагическим — некий особый символизм и многозначительность, оснований для которых в действительности не существует. Задумываясь о таких эмоционально значимых событиях, свидетели «вспоминают» то чего в действительности не происходило, либо происходило совсем в другое время и никакой связи с эмоционально значимым событием не имело. Человеческая память — штука хитрая, способная коварно играть с нашим воображением. Увы!
Кроме того, не следует упускать из вида и обещанное властями вознаграждение за помощь расследованию — это был мощный стимул для активизации воображения разного рода впечатлительных, неадекватных, истеричных и просто корыстных людей. Одно дело вспоминать за бесплатно и совсем другое — за премию в 2200$! Так-то…
В среду 7 мая перед коронерским жюри появилась Монтин Стоувер, та самая девочка-подросток, что пришла к Лео Франку за деньгами сразу после полудня 26 апреля и обнаружила, что управляющий отсутствует на рабочем месте. Монтин, отвечая на вопросы, уточнила, что получила свою заработную плату лишь 3 мая. Показания свидетельницы показались членам жюри исключительно важными, поскольку сказанное ею разрушало ту версию событий, которую Лео Франк сообщил полиции до своего ареста. Управляющий настаивал на том, что именно по причине своего якобы непрерывного пребывания в кабинете он не видел куда же направилась Мэри, получив деньги — вышла ли она из здания, или осталась внутри. А после ареста Лео Франк по совету адвокатов отвечать на вопросы детективов отказался, воспользовавшись конституционным правом не свидетельствовать против себя.
В тот же день коронерское жюри вынесло вердикт, согласно которому смерть Мэри Фэйхан признавалась убийством и констатировалось, что собранный окружной прокуратурой материал достаточен для выдвижения обвинения в отношении Ньюта Ли и Лео Франка перед Большим жюри.
На следующий день — 8 мая 1913 года — произошло ещё одно интригующее событие, обещавшее расследованию неожиданный поворот. В бакалейном магазине в Мариетте, городе-спутнике Атланты, появилась некая девушка в красном платье, рассказавшая продавцу довольно странную историю. По её словам, она вместе с Мэри Фэйхан в полдень 26 апреля приехала на трамвае к фабрике NPCo, там Мэри получила заработную плату, после чего девочки отправились в Мариетту. Опять-таки, трамваем… Там они якобы попрощались, но Мэри сказала напоследок, что планирует отправиться на праздничный парад, который должен был пройти через весь город.
Поскольку магазинные продавцы следили за ходом расследования по газетным публикациям, они сразу же отметили различия в рассказе покупательницы с той версией событий 26 апреля, что излагалась в газетах. После ухода девушки [или девочки] в красном платье, работники магазина позвонили в отдел местной полиции и рассказали об услышанном. Через час в Мариетте высадился целый десант детективов и полицейских в форме, срочно прибывших из Атланты.
Нервная реакция должностных лиц вполне понятна — сомнения в правдивости показаний Эппса, возникшие уже не в первый раз, заставляли нервничать и сомневаться в том, что следствие движется в правильном направлении. Если Мэри Фэйхан действительно покинула карандашную фабрику в добром здравии и встретилась в городе с неким неизвестным следствию лицом, то подозрения в отношении Лео Франка и Ньюта Ли с большой степенью вероятности были беспочвенны. Стало быть, следствие сконцентрировалось на ошибочной версии и игнорирует истинный ход событий, обрекая тем самым розыск виновного в преступлении на провал!
На поиски таинственной «девушки в красном» были брошены все доступные правоохранителям силы. Опросы населения продолжались на протяжении 8 и 9 мая, постепенно охватывая новые кварталы и районы. Из Мариетты розыскная операция переместилась в район Мэплтон (Mapleton). Во второй половине дня 9 мая полиция вроде бы «вышла» на того человека, кто являлся «девушкой в красном». Ею оказалась некая Нэнси Колдвэлл (Nancy Caldwell), молодая замужняя женщина, проживавшая в доме № 10 по Грэй-стрит (Gray street). По всем прикидкам получалось, что именно Колдвэлл явилась в бакалейный магазин, но каково же было изумление полицейских, когда та категорически отвергла факт знакомства с Мэри Фэйхан и заявила, что никогда не делала никаких покупок в указанном магазине и уж тем более ничего не рассказывала там о событиях последней субботы апреля!
Лица, видевшие «девушку в красном» в бакалейном магазине признали, что Нэнси Колдвэлл очень на неё похожа, но затруднились с однозначным опознанием. Другими словами, полной уверенности в том, что именно Колдвэлл приходила в магазин и рассказывала там о Мэри Фэйхан, быть не могло.
История эта так и не получила какого-либо ясного и однозначного объяснения. «Законники» допускали, что Нэнси Колдвэлл была с ними неискренна и не захотела признаться в том, что действительно приходила в бакалейный магазин и вела там те разговоры, которые и послужили причиной её розыска. Её знакомство с убитой девочкой никогда не было доказано и представлялось, вообще-то, сомнительным. По этой причине казалось, будто Нэнси выдумала свой рассказ, а когда полиция её отыскала, испугалась возможного наказания [или морального осуждения] и предпочла ничего не признавать.
В общем, это была странная история с интригующей завязкой и… безо всякой развязки. В реальных уголовных расследованиях такое случается нередко — это только в детективах про Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро на все вопросы всегда находятся ответы, в действительности же, логика реальной жизни не всегда однозначна и не всегда понятна. Сюжетная линия, связанная с «девушкой в красном» из Мариетты, как раз из числа таких вот нелогичных и труднообъяснимых зигзагов повествования.
В субботу 10 мая один из адвокатов Лео Франка — полковник Лютер Россер (Luther Rosser) — встретился с детективами сыскного агентства Алана Пинкертона, работавшими в рамках расследования по делу об убийстве Мэри Фэйхан. Напомним, что частные детективы Пинкертона появились в этом деле ещё 28 апреля, когда Лео Франк незадолго до собственного ареста встретился в своём кабинете с Гарри Скоттом (Harry Scott), заместителем суперинтенданта «Агентства Пинкертона» в Атланте. Тогда Франк договорился со Скоттом об участии последнего и его помощников в расследовании. Сразу надо пояснить, что нанимал «Агентство Пинкертона» не Франк [как физическое лицо], а руководство NPCo, от лица которого и были проведены переговоры со Скоттом 28 апреля. Впоследствии Скотт неоднократно подчёркивал, что в рамках данного расследования работодателем частных детективов является не управляющий карандашной фабрикой, а именно руководство компании.
Во время встречи 10 мая адвокат Россер не без пафоса заявил нанятым карандашной компанией детективам: «Вы наняты для охоты на убийцу независимо оттого, кем он окажется» («You are employed to hunt down murderer, it matters not who he is»). Эта хлёсткая фраза стала известна журналистам и попала в газеты, её приводили как свидетельство независимости и неподкупности частных детективов. Поскольку нам придётся уделить результатам их работы некоторое внимание, следует сказать несколько слов об этих весьма неординарных людях.
Расследованием убийства Мэри Фэйхан активно занимались 3 детектива «Агентства Пинкертона» — упоминавшийся выше Гарри Скотт, Уайтфилд (Whitfield) и Уилльям МакУорт (W. D. McWorth). Тот, кто читал мою книгу «Все грехи мира»[27], посвященную серийным убийствам с использованием топора в 1900–1912 гг. на территории США, без сомнения обратил внимание на данную там оценку деятельности частных детективов в описываемый период. Тем более, что автор по мере развёртывания повествования возвращается к этой теме несколько раз по различным поводам. Вкратце это суждение можно повторить и здесь — частные детективы зачастую оказывались активнее, оперативнее и эффективнее штатных полицейских сил, тем более, что многие периферийные полицейские органы попросту не имели в своих штатах детективов. Частные детективы были манёвренны и энергичны, многие из них катались по всей стране, предлагая свои услуги как органам власти, так и частным лицам. Получив гарантию оплаты и аванс, они принимали участие в громких расследованиях наряду с полицией и службами шерифов. Частных детективов, подобно волкам из пословицы, кормили ноги. Постоянное участие в сложных расследованиях давали частным детективам крепкий полицейский опыт, навык практической оперативной работы, знания криминальной психологии и психологии вообще. Всё это в совокупности способствовало развитию специфической интуиции, умению понимать людей и «просчитывать» ситуации. Многие частные детективы безо всяких оговорок являлись незаурядными людьми и на поприще борьбы с преступностью демонстрировали необыкновенную эффективность.
Но как известно, продолжением достоинств всегда являются недостатки и данное правило как нельзя лучше подходит для характеристики частных детективов. Вся работа частного детектива — это погоня за заработком и основной доход детектив получал после изобличения преступника — тогда, когда делился премиальный фонд, собранный для расследования преступления. Когда премиальный фонд оказывался большим, то для расследования съезжались детективы со всей страны, буквально, как мухи на повидло. В тех же случаях, когда премиальный фонд оказывался мал, либо таковой вообще не учреждался, частные детективы интереса к делу не проявляли.
Столь циничная мотивация рождала и весьма циничные приёмы и методы достижения поставленной цели. Частные детективы при расследовании преступлений пускались во все тяжкие, не брезгуя самыми отвратительными приёмами — они подбрасывали улики, подкупали свидетелей, обеспечивали фальшивое alibi тем, кто его не имел и, наоборот, разрушали при посредстве подставных «свидетелей» истинное alibi тому, кого считали виновным. Тот, кто читал мои книги по криминальной истории Америки[28] отыщет примеры такого рода без затруднения.
Разумеется, все эти нюансы были современникам хорошо известны. Именно по этой причине обнаружение окровавленной рубашки на дне бельевой корзины в комнате Ньюта Ли, сразу же вызвало скепсис репортёров, узнавших о находке. Когда журналистам стало известно, что в обыске жилища подозреваемого принял участие частный детектив Гарри Скотт, причём, вошедший в комнату до того, как туда ввели её жильца, вывод репортёров оказался единодушен. Надо же, какое удивительное везение, не было улик против подозреваемого, а едва вошли в комнату и — нате, пожалуйста! — такая замечательная улика и прям по щелчку пальцев, как на заказ! Причём найденная в комнате Ньюта Ли улика в дальнейшем стала самим же «законникам» крайне неудобна — произошло это после того, как выяснилось, что рана на голове убитой девочки не могло дать такого обильного кровотечения, как то, что оставило следы на обеих сторонах рубашки [напомним, кровью оказалась запачкана передняя часть рубашки от подмышек до нижнего края, причём с обеих сторон!]. Улику эту нельзя было выбросить и она фигурировала среди вещдоков на протяжении последующих лет, но правоохранительные органы её попросту игнорировали.
Из трёх упомянутых выше частных детективов наибольший интерес для нас представляют Уилльям МакУорт и Гарри Скотт, поскольку именно с их деятельностью будут связаны некоторые важные для расследования детали, о которых нам предстоит вскоре сказать. В принципе, они были весьма неплохи в своём ремесле. МакУорт, например, стал широко известен после того, как в августе 1912 г. расследовал довольно хитроумную кражу, достойную серьёзного триллера.
Двое мужчин — двоюродные братья Джеймс Йятс (J. W. L. Yates) и Гарри Вич (Harry Wyche) — в ходе холостяцкой пьянки хватили лишку и уснули, а после того, как проснулись, с удивлением обнаружили исчезновение ценных вещей и денег. Особенно пострадал Гарри Вич, лишившийся дорогостоящих украшений и наличности на сумму более 10 тыс.$ [огромная сумма по тем временам!]. Сей прискорбный факт вызвал горячие переживания потерпевших, которые немедленно обратились к местной полиции. Там им помочь не смогли. Тогда братишки направили свои стопы в агентство Пинкертона, где их приняли в распростёртыми объятиями.
Расследованием занялся МакУорт. Детектив обратил внимание на довольно необычные детали преступления — похищение из запертого дома… в вечернее время… посредством добавления морфия в спиртное… и самое интересное — вор не поленился снять с толстого пальца Гарри Вича сравнительно дешёвое золотое кольцо. Сделать это было непросто, преступник рисковал разбудить жертву своими болезненными манипуляциями. При этом платков с хлороформом — классического воровского атрибута для краж такого рода — на месте преступления не оказалось. То есть вор довольствовался лишь порцией морфия в вине и не подстраховался хлороформом, что было бы на его месте логично, просто и совсем не затратно. В общем, картина случившегося выглядела нетипичной и мало походила на «работу» обычного вора.
Собрав информацию о братьях, частный детектив выяснил, что несмотря на кажущуюся сердечность, отношения между ними были весьма непростыми — их отягощала многолетняя вражда родителей и плохо скрытая зависть Йятса, считавшего Гарри Вича более успешным и респектабельным. После этого МакУорт установил, что Йятс несколькими неделями ранее приобрёл большую дозу морфия, использовавшегося в начале XX столетия как обычное снотворное.
На этом этапе расследования пазл уже сложился, но частному детективу требовалось однозначное разоблачение, а не умозрительная догадка. И вот тут МакУорт проявил высокий класс полицейской работы. Имея опыт раскрытия гостиничных краж, он здраво предположил, что Джеймс Йятс не мог далеко унести похищенное, поскольку ему надлежало вернуться к спящему брату и уснуть рядом с ним для того, чтобы отвести от себя подозрения. Гостиничные воры в те времена очень часто передавали похищенное либо подельникам, жившим в той же самой гостинице, лицо прятали их где-то поблизости в таких местах, к которым существовал простой доступ в любое время. Классическое место такого рода — это цветочный горшок на лестнице или же кадка с пальмой в гостиничном холле. МакУорт старательно перекопал все цветочные горшки в доме Гарри Вича, но ничего не нашёл. Тогда его внимание привлекли розовые кусты, росшие перед домом — там-то частный детектив и обнаружил похищенное!
Далее последовала простейшая психологическая комбинация, которую наверняка предскажет всякий вдумчивый читатель. По совету частного детектива Гарри Вич во время встречи с двоюродным братом сообщил тому между делом, что намерен в ближайшее время заняться ремонтом крыльца и потому уже завтра садовник начнёт выкапывать розовые кусты, высаженные вдоль фасада. Последовавшее далее, думается, лишних вопросов не вызовет — в ближайшую же ночь полицейская засада, во главе которой находился частный детектив, задержала с поличным Джеймса Йятса, проводившего в полной темноте раскопки возле дома двоюродного брата.
Вор, шокированный появлением людей в форме, дал признательные показания прямо на месте задержания. Дело было раскрыто, похищенные ценности успешно возвращены владельцу, а МакУорт с полным правом мог насладиться вниманием прессы и сознанием честно выполненного долга. Последнее подкреплялось внушительной денежной премией, выплаченной детективу Гарри Вичем.
Гарри Скотт к концу весны 1913 года был куда более известен, нежели подчиненный ему МакУорт. Скотт, временно исполнявший обязанности суперинтенданта (начальника) отделения «Национального детективного агентства Пинкертона» в Атланте, специализировался на банковских ограблениях и мошенничествах. Вообще, надо сказать, что для крупных частных сыскных агентств [прежде всего Пинкертона и Барнса] основным источником доходов являлись поручения, получаемые от Ассоциации американских банкиров, а не работа в интересах отдельных физических лиц. Понятно, что тематика таких поручений вращалась вокруг ограблений и подделки чеков.
В силу указанной особенности, Гарри Скотт много работал над розыском профессиональных банковских грабителей. В марте 1913 г. — буквально за полтора месяца до начала настоящего повествования — в тюрьме округа Фултон произошли беспорядки, призванные замаскировать побег группы рецидивистов. Скотт обратил внимание на то, что один из закопёрщиков бунта — некий Уилл Торнтон (Will Thornton) очень похож на банковского грабителя Гарри Мейерса (Harry Meyers), также известного как Джордж Керман (George Kerman). Сам Торнтон настаивал на том, что является тем, кем назвался при регистрации, но детектив ему не поверил.
Пригласив Флетчера (I. J. Fletcher), специалиста до бертильонажу из Департамента юстиции штата, Скотт провёл идентификацию личности Торнтона и доказал, что тот действительно является Мейерсом-Керманом. В 1905 г. этого преступника подозревали в налёте на банк в Цинциннати, но хорошая работа адвоката позволила ему отделаться «малой кровью» — он отправился в тюрьму всего на 3 месяца за бродяжничество. А вот в ноябре 1911 г. Джордж Керман удачно вскрыл банковский сейф и скрылся с деньгами. Через пару недель его было задержали, но он вышел под залог и тут же скрылся. Правда через 5 дней его снова поймали — на этот раз в городе Толедо при попытке взять деньги из банковской кассы под угрозой пистолета — но и тогда Мейерсу-Керману удалось бежать из зала суда. Его местопребывание оставалось неизвестным до тех самых пор, пока в первых числах марта 1913 года Гарри Скотт не обнаружил преступника сидящим в окружной тюрьме в Атланте. Как видно, Торнтон-Мейерс-Керман являлся мужчиной беспокойным и весьма активным, готовым ради достижения цели на самые радикальные действия.
Разрабатывая эту «зацепку» далее, Скотт предположил, что тюремные дружки разоблаченного банковского грабителя имеют ту же криминальную специализацию. Проверяя группу преступников, выступивших в качестве инициаторов тюремного бунта — а таковых, помимо Торнтона оказалось ещё 4 человека — частный детектив обратил внимание на некоего Джорджа Харриса. Это был несомненно бывалый уголовник, но проследить его прошлое Гарри Скотт поначалу не смог. Однако, изучая отчёты о нераскрытых ограблениях банков на Северо-Американском континенте за последние годы, детектив отметил удивительное соответствие внешности Харриса приметам некоего банковского грабителя из Канады. Последний отметился организацией дерзкого нападения на отделение банка «Монреаль» в канадском Вестминстере. Подельники этого преступника была арестованы Королевской Канадской Конной Полицией, а вот главарь банды скрылся. Арестованные утверждали, будто ничего не знали о своём главаре, который пользовался кличкой «Пеория Слим» («Peoria Slim»), очевидно не являвшейся его именем и фамилией. Пеория — это город в Иллинойсе и преступник, очевидно, хотел создать видимость, будто он каким-то образом связан с этим местом. Гарри Скотт в истинность этой зацепки не поверил, считая, что выбранная преступником кличка призвана направить правоохранительные органы по ложному следу.
И в этом он оказался прав! Частный детектив установил, что Джордж Харрис и «Пеория Слим» — одно и то же лицо.
Продолжая свои изыскания, Гарри Скотт обратил внимание на ещё одного члена группы, спровоцировавшей беспорядки в тюрьме Атланты. Задержанный за продажу украденного платинового портсигара Джеймс Харпер (J. E. Harper) при ближайшем рассмотрении оказался известным на Среднем Западе банковским вором и грабителем по кличке «Нэшвилл Джимми» («Nashville Jimmie»). Сама кличка указывает на связь этого преступника с городом Нэшвиллом, столицей штата Теннесси, но не потому, что там он родился или рос, а потому, что там он на протяжении 7 лет 4 раза грабил одно и то же отделение банка. Не надо смеяться, именно так всё это и выглядело — он входил в банковский офис, надвигал на лицо косынку, вытаскивал пистолет и произносил что-то вроде: «Помните, вас ограбили полтора года назад, а потом ещё раз через 8 месяцев? Это был я, так что давайте деньги и я спокойно уйду!» В этом месте, конечно же, просится реприза Гарика Харламова и Тимура Батрутдинова про честного труженика, который иногда ходит к ближайшему банку «перехватить деньжат до зарплаты», но, к сожалению, автор не работает с «Comedy club», а потому такая реприза написана быть не может. Хотя, наверное, получилось бы смешно и даже познавательно.
Работа Гарри Скотта по этому делу, безусловно, заслуживает быть отмеченной. В течение нескольких дней он вывел на чистую воду нескольких хорошо законспирированных преступников, не привлекавших до того к себе внимания. И сделал это безо всякого интернета, без использования программ распознавания лиц, без видеозаписей камер высокого разрешения и даже без дактилоскопирования. В лучшем случае он мог позвонить и задать несколько уточняющих вопросов, но не более!
Спустя несколько месяцев после описываемых событий — в октябре 1913 г. — Гарри Скотт возглавил расследование хищения вализы [опечатанной сумки], набитой деньгами, из поезда компании «Adams Express company». Хищение произошло где-то на пути из города Саванна в штате Джорджия в Нью-Йорк — это примерно 1200 км., которые экспресс проделал без остановки. Преступники должны были на ходу проникнуть в опломбированный почтовый вагон, отыскать нужную вализу и также на ходу покинуть состав. Воры завладели в общей сложностью 72 тыс.$ — более чем солидный гонорар за труды и риск на отнюдь неблагодарном криминальном поприще. Служба безопасности железно-дорожной компании обратилась за помощью в расследовании к агентству Пинкертона и выделила в помощь частным детективам 350 работников. Гарри Скотт, бросив все дела, лично отправился по более чем 1200-километровому маршруту экспресса для того, чтобы отыскать место, удобное для прыжка с движущегося состава.
Интерес к расследованию был очень велик, что легко понять, учитывая необычность хищения. Дело это оказалось очень интересным и заслуживающим отдельного повествования, но в данном случае нас интересует не расследование само по себе, а то отношение к Гарри Скотту [вполне заслуженное], которое продемонстрировал начальник последнего Келли (J. H. Kelly), назначенный к тому времени начальником отделения агентства Пинкертона в Атланте. На обращенные к нему вопросы журналистов Келли уверенно отвечал следующим образом: подождите, джентльмены, Гарри Скотт ещё не вернулся из поездки, а когда вернётся у него будет имея преступника!
Вот эта уверенность начальника в успехе лучше всего, по мнению автора, характеризует репутацию Скотта и лишний раз подчёркивает то, что это был детектив очень неплохой, а главное — результативный.
И вот тут мы подходим к тому, как сотрудники агентства Пинкертона показали себя в расследовании убийства Мэри Фэйхан. Гарри Скотт, как было сказано выше, в апреле 1913 г. временно исполнял обязанности суперинтенданта (начальника отдела) агентства Пинкертона в Атланте и принял участие в поиске убийцы девочки буквально с первых же дней расследования. Собственно, сам же Лео Франк и пригласил его для этой работы. Городская полиция не возражала против привлечения частных сыщиков, поскольку для того времени практика проведения совместного расследования являлась совершенно нормальной. Скотт участвовал в обыске комнаты Ньюта Ли утром понедельника 28 апреля, во время которого была найдена окровавленная рубашка, не имевшая накануне по уверениям самого Ньюта Ли ни малейших следов крови.
Гарри Скотт работал в паре с полицейским городского Департамента полиции Джоном Блэком. Вполне оправданно внимание Скотта привлекла личность чернокожего Джима Конли, который умудрился ы течение первых же дней дать противоречивые показания и настаивал на том, что не умеет писать, хотя другой работник карандашной фабрики — лифтёр по фамилии Холловэй (E. F. Holloway) — утверждал обратное. Скотт предложил Блэку сосредоточиться на доказательстве того, что Конли лжёт и в действительности он писать умеет.
Газетный коллаж: частный детектив Гарри Скотт (слева) и детектив полиции Атланты Джон Блэк. Оба весной 1913 года успешно поработали над раскрытием убийства Мэри Фэйхан.
Логика Скотта, сделавшего такое допущение, была довольно проста, хотя и совсем неочевидна. Частный детектив обратил внимание на то, что Конли с сожительницей занимают отдельно стоящий дом и у них довольно много мебели. Опыт подсказывал Скотту, что малообеспеченные люди покупать мебель не станут — они будут её подыскивать в ломбардах. А люди, регулярно шляющиеся по ломбардам, рано или поздно начинают сдавать туда ненужные вещи. Получается своеобразный круговорот — что-то они постоянно покупают и что-то постоянно продают. А на квитанциях в ломбарде необходимо подписываться, а стало быть, Конли вынужденно научился худо-бедно писать. Если такую квитанцию найти, то она станет доказательством того, что Конли действительно умеет писать и этот факт можно использовать при его допросе.
Джон Блэк прислушался к аргументации Скотта и оба детектива приступили к розыскам улики, способной подтвердить их догадку. Никакой особой системы в их поисках не существовало — детективы просто переходили от одного ломбарда к другому и предъявляли фотографию Джима Конли. Поскольку счёт ломбардов в Атланте шёл на многие сотни, быстро обойти их было невозможно.
Поиски продолжались более 2-х недель, пока наконец 18 мая детективы не наткнулись на владельца ломбарда с целым ворохом подписанных Конли квитанций! Причём отыскали они его отнюдь не на рабочем месте, а в баре, куда волею случая все участники встречи, не сговариваясь, зашли пропустить по стаканчику. Получив от владельца ломбарда залоговую квитанцию на карманные часы, сданные Конли, детективы помчались в здание полиции и вызвали арестанта на допрос.
Впоследствии обстоятельства этого допроса тщательно уточнялись, причём в разной обстановке и разными лицами, поэтому мы можем довольно хорошо представить то, что произошло при встрече детективов Скотта и Блэка с чернокожим уборщиком Конли. Допрос длился примерно 2–3 часа и закончился за полночь — это Гарри Скотт признал через несколько месяцев под присягой, так что в точности данной детали мы можем не сомневаться. Мы также можем не сомневаться и в том, что на арестанта было оказано сильное давление, собственно, это признал сам Гарри Скотт, заявивший под присягой, что «мы разговаривали с ним очень жёстко и пытались заставить дать признательные показания. Мы использовали ненормативную лексику и унижали его» («We talked very strongly to him and tried to make him give a confession. We used a little profanity and cussed him»). Джим Конли пытался держаться, в частности, он повторил своё прежнее утверждение о том, что 26 апреля пил и бродил по городу, а на фабрике вообще не появлялся, но… тут детективы ему устроили очень хорошую и неожиданную ловушку.
В соседней камере находилась жена рабочего по фамилии Уайт, занимавшегося 26 апреля ремонтом станка на 4-м этаже карандашной фабрики. Напомним, что Уайт — это тот самый рабочий, который, уходя с работы, попросил у Лео Франка 2 доллара, шутливо сказав, что жена его «ограбила». Так вот жена, «ограбившая Уайта», являлась одним из важнейших свидетелей по данному делу. И она видела Конли, сидевшего на 1-м этаже на одной из коробок возле лифта с газетой в руках.
Когда Джима Конли ввели в камеру для очной ставки, ноги его подкосились, он не мог идти. Он явно узнал женщину и понял, что именно сейчас ему предстоит услышать. Его поддержали, усадили на стул… он попросил сигарету… получив, принялся вертеть её в руке. Конли не курил и не знал, что делать с поданной ему сигаретой. Выслушав заявление миссис Уайт, из которого следовало, что она видела его в первой половине дня 26 апреля в здании карандашной фабрики, Конли промямлил, что ничего не помнит. Очная ставка на этом окончилась, но детективы не отпустили подозреваемого в камеру, а продолжили допрос.
Пользуясь пережитым только что потрясением Конли, Гарри Скотт продолжил допрос в острой конфликтной манере и положил перед подозреваемым расписку с его подписью. Конли сразу сообразил, что означает эта улика — он заволновался, заюлил, признался, что действительно умеет писать, но скрывал это, боясь навлечь на себя подозрения. Чтобы как-то разрядить обстановку, он попытался пошутить и сказал, что-то вроде: «Белые люди, я вас не понимаю, что вы хотите, чтобы я признал?»
Тогда Скотт подал ему письменные принадлежности и приказал написать под диктовку несколько слов. Следуя указаниям частного детектива Джеймс Конли написал: «Этот длинный высокий негр сделал всё самостоятельно» («That long tall black negro did by himself»). Подозреваемый писал плохо и медленно, эти несколько слов он царапал на протяжении 6 или 7 минут. Его корявый, невыработанный почерк с острыми верхушками букв «l» очень напоминал почерк, которыми были написаны записки, найденные возле тела Мэри Фэйхан. Но не это открытие было главным! В слове «himself» Конли допустил ту же ошибку, что и автор одной из записок, обнаруженных под головой убитой девочки — тот в слове «self» переставил буквы «l» и «e», отчего получилось слово «slef». Так вот, в слове «himself», написанным Конли, также оказались переставлены эти буквы, поэтому оно имело вид «himslef».
Казалось очевидным, что записки, найденные возле тела убитой девочки, вышли из-под пера Джима Конли. Детектив Скотт сказал об этом подозреваемому и объяснил, почему пришёл к такому выводу. Слова Скотта произвели на Конли тяжёлое впечатление — тот сначала признался, что действительно написал эти записки, но тут же уточнил, что девочку не убивал и не видел её 26 апреля вообще, после чего замкнулся и стал полностью неконтактен.
Стремясь зафиксировать достигнутый результат, детектив Скотт собственноручно записал на листе бумаги сообщенную Конли информацию и предложил тому подписать текст, пообещав, что допрос на этом будет окончен. У детектива получился довольно пространный документ, в котором сообщалось, что возраст Конли 27 лет, он сожительствует с женщиной по фамилии Джонс, которая женой его не является, но половую жизнь они ведут, а также перечислялись все места работы Конли со времён его мятежной юности.
Слева направо: шеф детективов Ньюпорт Лэнфорд, Джим Конли, начальник Департамента полиции Атланты Джеймс Биверс.
Самая существенная часть документа касалась времяпрепровождения подозреваемого 26 апреля, о чём дословно говорилось следующее: «В субботу, 26 апреля 1913 года, я встал между 9 часами утра и 9:30 и съел свой завтрак. В 10:30 я вышел из дома на Родс-стрит, 172 и направился на Питерс-стрит, где посетил ряд салунов между Фэйр- и Питерс-стрит и между Хейнс- и Питерс-стрит. Я купил полпинты ржаного виски у негра, который шёл по Питерс-стрит около 11 часов утра, заплатив за это 40 центов. Я посетил салун «Батт-ин», пошёл к бильярдным столам м увидел трёх цветных, игравших в кости, присоединился к ним и выиграл у них 90 центов. Затем я купил немного пива, заплатив 15 центов. Затем я пошёл по улице и посетил пивной зал Эрли, купил две бутылки пива и вино, заплатив 10 центов. Это были все деньги, потраченные мною на Питерс-стрит, я вернулся домой и обнаружил там Лорин Джонс, она спросила меня, есть ли у меня деньги. Я ответил «да» и дал ей 3,5 доллара (1 доллар банкнотой, а остальное — серебряной монетой)»[29]. Конли, прочитав поданный ему текст, поставил свою подпись, после чего был отпущен в свою камеру спать.
Это был серьёзный прорыв в расследовании — теперь правоохранительные органы знали, что Джим Конли несомненно имеет отношение к преступлению. Мало кто сомневался в том, что Конли и есть убийца, но признание в этом ещё следовало получить!
Может показаться непонятным, почему после важных признаний, сделанных Джимом Конли в ночь с 18 на 19 мая, его оставили в покое почти на неделю. Ведь с точки зрения следственной тактики, имело бы смысл поступить наоборот — не давая подозреваемому прийти в себя, обдумать ситуацию и спланировать своё дальнейшее поведение, провести следующий допрос в ближайшее время. В действительности же Конли не допрашивался вплоть до 24 мая, то есть 5 суток!
Однако всё встанет на свои места, если принять во внимание то, что 22 мая состоялось первое заседание Большого жюри округа Фултон. Следует понимать, что Большое жюри является очень необычным элементом англо-американской правовой системы, не имеющим прямых аналогов в отечественном правосудии. Члены жюри — обычные жители округа — заслушивают представителей окружной прокуратуры, экспертов и важнейших свидетелей с целью определить, собрана ли доказательная база для того, чтобы обвинить того или иного подозреваемого в суде. Большое жюри не является судом и не решает вопрос виновности — это своего рода общественная инспекция работы прокуратуры. Если Большое жюри сочтёт собранную доказательную базу убедительной и достаточной, то дело будет передано в окружной суд для рассмотрения по существу, а если члены жюри посчитают представленный им обвинительный материал неубедительным, то с арестованного подозрения официально снимаются и он должен быть освобождён без суда. Понятно, что в последнем случае окружной прокуратуре придётся озаботиться поиском другого подозреваемого.
21 мая, накануне первого заседания Большого жюри округа Фултон, солиситор Хью Дорси официально заявил, что намерен добиваться поддержки членами жюри обвинений в отношении Ньюта Ли и Лео Франка, при этом свою главную задачу он видит в том, чтобы убедить членов жюри в виновности последнего.
Большое жюри, состоявшее из 21 члена [из которых 4 являлись евреями], заседало за закрытыми дверями 22 и 23 мая, то есть газетчики и наблюдатели в зал не допускались. Известно, что показания некоторых свидетелей сопровождались определенными накладками и противоречиями. В частности, бальзамировщик, работавший с телом Мэри Фэйхан, заявил, будто девочка была изнасилована, а судмедэксперт из службы коронера прямо это опроверг. Тем не менее, члены жюри единогласно поддержали предложенный им вердикт, предписывавший придать суду Ньюта Ли и Лео Франка, что следует признать большой победой солиситора Дорси.
В принципе, для утверждения вердикта было достаточно, чтобы за него проголосовали 12 из 21 членов жюри, но единогласное одобрение демонстрировало общественности солидность и полноту доказательной базы. Но следует ясно понимать, что Джим Конли во время заседаний никоим образом не упоминался и о его признании, сделанном в ночь на 19 мая, члены Большого жюри ничего не узнали. Строго говоря, об этом вообще никто не знал ещё несколько недель, но речь сейчас немного о другом.
Солиситор Дорси умышленно приказал прекратить допросы Конли вплоть до получения вердикта Большого жюри. Логику прокурора следует признать предельно простой и циничной — если бы Большое жюри по какой-то причине не согласилось с обвинениями в адрес Лео Франка, то солиситор без промедления представил бы общественности другого серьёзного обвиняемого — Конли. Ну в самом деле, Джим признал авторство записок, найденных рядом с телом убитой девочки, какого ещё подозреваемого вам надо?!
Фактически в те майские дни расследование миновало важную логическую развилку. Если бы Большое жюри не посчитало возможным поддержать обвинение управляющего карандашной фабрикой в убийстве девочки, то Лео Франк вышел бы на свободу и забыл эту историю как страшный сон. А его место моментально бы занял Конли, которому роль злодея удалась бы безо всякого усилия. Однако Большое жюри согласилось признать злодеем Лео Франка и тогда Джиму Конли надлежало подыскать другую роль.
Именно эта логика предопределила приостановку допросов на 5 дней, в течение которых чернокожий уборщик куковал на своём топчане в полном одиночестве.
А только на 6-й день, уже после того как Большое жюри округа Фултон выдало солиситору желаемый вердикт, детективы Скотт и Блэк вызвали Конли на новый допрос.
Подозреваемый оказался к нему подготовлен. В том смысле, что без долгих препирательств и кривляний озвучил новую версию событий и версия эта, надо признать, оказалась неожиданной для допрашивавших Конли детективов. Подозреваемый заявил, что во второй половине дня 25 апреля, то есть накануне убийства Мэри Фэйхан, управляющий Лео Франк сначала пригласил Джима в свой кабинет, где предложил написать некую записку в блокноте, после чего угостил уборщика сигаретой, а затем… принялся болтать с ним на разные темы.
Это был очень странный рассказ и после того, как его запротоколировали, он стал выглядеть ещё более странно. Самую существенную часть этого документа имеет смысл воспроизвести здесь дословно: «В пятницу вечером перед праздником [т. е. 25 апреля — прим. А. Ракитин], без четырех минут час, мистер Франк подошёл по проходу и попросил меня зайти в его офис. Это был проход на четвертом этаже, где я работал, и когда я спустился в офис, он спросил меня, могу ли я писать, и я сказал ему, что да, я могу немного писать, и он дал мне блокнот и сказал мне раскрыть его, и сказал мне написать там «дорогая мама», «длинный, высокий, черный негр сделал это сам», и он сказал мне написать это там два или три раза. Я написал сказанное на белом блокноте, в одну линейку. Он подошел к своему столу и вытащил еще один блокнот, коричневатого вида блокнот, посмотрел на мои записи и написал в нём сам, и когда я явился к нему в кабинет, он спросил меня, не хочу ли я сигарету, и я сказал ему, что да, но на фабрике курить не разрешается, и он вытащил пачку сигарет, которая стоила 15 центов за пачку, и в этой коробке у него лежали 2,50 доллара, два бумажных доллара и два четвертака, и я взял одну из сигарет и вернул ему пачку, сказав, что у него в коробке немного денег, а он ответил, что всё в порядке, потому что я был хорошим рабочим негром (…)»[30]. Как видно, текс получился очень сумбурный и даже бессмысленный, но далее градус этой беспорядочности только возрастал. Лео Франк, если верить Конли, стал расспрашивать его о ночном стороже, об уборщике Гордоне Бейли и пр., затем для чего-то рассказал, что его «толстая жена» («big fat wife») хочет, чтобы он, Лео Франк, купил ей автомобиль, а он не хочет… Это был очень странный разговор и очень странный документ, по-видимому, довольно близко к оригиналу воспроизводивший речь Конли.
Детективы заблаговременно подготовились к допросу подозреваемого. В кабинете присутствовал нотариус с говорящей фамилией Фэбруари (G. C. February — по-русски «Февраль»), зафиксировавший то, что рассказ Джима Конли чистосердечен и доброволен. Строго говоря, это был не привычный для отечественного правоприменения протокол допроса, а документ особого рода, называемый в США «стейтмент» («statement»), то есть «заявление в свободной форме».
Допрос 24 мая продлился сравнительно недолго — около 2-х часов. Детективы, разумеется, не поверили новой версии показаний Конли, но в тот день они не стали сильно «давить» на подозреваемого — им важно было формально зафиксировать [посредством нотариуса] некие утверждения, которые в дальнейшем можно было бы использовать против самого же Джима. После 2-часового общение с детективами и нотариусом подозреваемого отвели в кабинет солиситора Дорси. Последовавшая там беседа протекала за закрытыми дверями и без протокола, её содержание осталось неизвестным.
На следующий день — 25 мая — детективы Блэк и Скотт снова вызвали на допрос Конли. Очевидно, детективы руководствовались некими установками, полученными от Хьюга Дорси, являвшегося главным следователем по данному делу, но что именно хотел услышать от подозреваемого Дорси мы не знаем. Мы можем об этом лишь догадываться из содержания допроса, продлившегося более 6-х часов. А содержание этого допроса нам в общих чертах известно из показаний Гарри Скотта, данных под присягой некоторое время спустя.
В тот день детективы призывали Конли рассказать всю правду о событиях 26 апреля, убеждая того в полнейшей недостоверности и нелогичности сделанных ранее признаний. Дескать, если хочешь спасти свою жизнь, начинай говорить правду, поскольку всему, сказанному тобой ранее, присяжные не поверят. Конли, проявив удивительное упорство, показаний не изменил, уверяя детективов в том, что 24 мая был абсолютно искренен и к сказанному ранее добавить ему нечего. 6-часовой допрос оказался безрезультатен, но детективы считали, что Конли нужно продолжать «колоть» и тот рано или поздно даст слабину.
Через день — 27 мая — последовал новый изнурительный допрос. На этот раз он проводился в кабинете шефа детективов Ньюпорта Лэнфорда, который решил принять личное участие в этой весьма неприятной процедуре. Вспоминая впоследствии тот день, частный детектив Гарри Скотт так описал происходившее в кабинете Лэнфорда: «Разговаривали мы с ним около 5 или 6 часов. Мы пытались убедить его в том, что Франк не стал бы [требовать от него] писать записки в пятницу, что это [объяснение] не выглядело достоверной историей. Ведь оно указывало на преднамеренность [убийства], чего в действительности не было»[31].
Наконец, 28 мая после ещё одного многочасового напряженного допроса с участием Лэнфорда, Конли в который раз видоизменил свои показания. Всё тот же нотариус Фэбруари оформил новый «стейтмент», намного более подробный, чем предыдущие. Ввиду его величины — почти 20,8 тыс. знаков на английском языке без «шапки» и реквизитов подписавшихся — воспроизвести его целиком невозможно, хотя и очень желательно для повествования. Но процитировать самые существенные моменты необходимо.
Поделиться книгой: