Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга IV

В новой версии событий, примечательно уже её начало: «Я делаю это заявление, моё второе по счёту заявление в связи с убийством Мэри Фэйхан в здании Национальной карандашной фабрики. В своём первом заявлении я утверждал, будто зашёл в офис Франка без четырёх минут час пополудни 25 апреля, в пятницу, но это неверно»[32].

После столь интригующего начала последовал рассказ о событиях субботы 26 апреля, в своём начале точно воспроизводивший ранее заявление: Конли назвал то же время подъёма, поход на Питерс-стрит, посещение пивнушки «Butt-In saloon», игру в кости, выигрыш 90 центов… Теперь, правда, подозреваемый назвал имена 2 из 4 мужчин, с которыми играл, так что рассказ его можно было проверить. Совпадение сюжета продолжалось ровно до того момента, пока Конли не заявил, что повстречал мистера Лео Франка на пересечении улиц Форсайт (Forsyth street) и Нелсон (Nelson street).

Хотя у Конли был выходной день, Франк приказал ему идти на фабрику, пояснив, что хочет его видеть там. После того, как Лео Франк и Джим Конли дошли до фабрики, управляющий велел негру спрятаться за коробками и мусорным баком возле лестницы, ведущей на 2-й этаж. Франк сказал, что к нему должен явиться посетитель — некий «мистер Дарли» (Mr. Darley) — и Конли должен спрятаться так, чтобы посетитель его не видел. Конли должен был находиться в своём импровизированном убежище вплоть до того момента, пока Франк не вызовет его… свистом.

Да-да, смеяться не надо, свистом, словно собаку!

Франк ушёл в свой кабинет на 2-м этаже, а Конли остался за ящиками и мусорным баком. Далее появился Дарли, одетый в серый костюм и без шляпы, он сопровождал некую мисс Мэтти (Miss Mattie). Парочка прошла наверх, вскоре вернулась обратно, девушка плакала, вытирая лицо руками, а Дарли её успокаивал, говоря что-то вроде: «Не волнуйся, я позабочусь, чтобы ты получила на следующей неделе» («Don’t worry, I will see that you get that next week»). Девушка вышла на улицу, а Дарли поднялся на 2-й этаж… отправился ли он в кабинет Лео Франка или ходил куда-то ещё, Конли не знал. Вскоре Дарли спустился вниз и вышел из здания на улицу.

После Дарли появился Холловэй — тот самый, кто являлся лифтёром, «дневным» сторожем и разнорабочим. Затем к зданию подъехал некий чернокожий мужчина, управлявший возком с высоким бортами. Холловэй вышел в нему на улицу, они что-то обсуждали. В конце концов Конли, сидевший на коробке, уснул… разбудил его свист Лео Франка. Управляющий стоял на лестнице, он лаконично приказал Конли подняться к нему в кабинет. По пути, он взял Конли под руку и крепко удерживал его, словно даму. Выглядело это так, словно Франк не хотел, чтобы тот оглядывался по сторонам.

Далее странности повествования только нарастали. Очутившись в кабинете управляющего, Конли через приоткрытые двери кабинета и приёмной увидел, что по коридору 2-го этажа идут работницы фабрики — юные девушки Коринтия Холл (Miss Hall) и Эмма Кларк (Miss Clarke). Конли предупредил об этом Франка… Непонятно, как Конли догадался, что девушки идут именно к управляющему и почему об этом того следует предупредить, ну да ладно! Лео Франк, услыхав, что к нему идут люди, приказал Конли спрятаться в шкафу. Как без труда догадается проницательный читатель, шкаф был пуст! И Конли туда сразу же залез.

Бредово звучит, правда? Но подождите — это только начало…

О чём юные прелестницы разговаривали с управляющим фабрики, Конли не знал, но они быстро ушли и Франк выпустил подозреваемого из шкафа. И вот только теперь последовало предложение Конли написать фразу, которую Франк ему продиктовал. Тут в рассказе подозреваемого появилась деталь, которой не было ранее. По его словам, во фразе «дорогая мамочка, длинный высокий черный негр сделал это сам» он написал слово «негры» («negros»), т. е. употребил его во множественном числе [надо было написать в единственном — «negro»]. Управляющий обратил на это внимание, подал Джеймсу ластик и приказал стереть букву «s», оказавшуюся лишней. После этого уточнения, Франк велел написать фразу ещё раз.

Удовлетворенный результатом, Лео Франк угостил Конли сигаретой, протянув пачку. Далее последовала мимолётная сценка с деньгами, обнаруженными Конли в пачке с сигаретами, но теперь Лео Франк сказал своему чернокожему работнику, что тот может их получить. То есть появился некий намёк на заработок, но Конли пока не понимал подтекста. Он забрал пачку с сигаретами и лежавшими там деньгами и ответил на несколько вопросов Лео Франка. Тот, в частности, спросил о том, знаком ли Конли с ночным сторожем [то есть Ньютом Ли], видел ли Конли, как ночной сторож спускается в подвал и т. п.? Казалось, что они дружески болтают и Конли даже употребил интересный такой словесный оборот, характеризующий манеру их общения в ту минуту: «Я начал думать, что белый человек словно бы играет с негром (…)» («I began to think it was something, for a white man to be playing with a negro (…)»). Более чем красноречивая фраза, которую следует запомнить! Во время их общения, которое, наверное, можно назвать непринужденным, Лео Франк неожиданно произнёс странную фразу: «Чего ради мне вешаться, у меня же богатые родственники в Бруклине»(«Why should I hang, I have wealthy people in Brooklyn»). Эту же самую фразу Джим Конли приводил в своём предыдущем «стейтменте» от 24 мая, но тогда её включение в текст казалось вообще бессмысленным, сейчас же сопутствующий ей подтекст до некоторой степени разъяснился — эти слова были сказаны во время полушутливой болтовни с начальником с сигаретами в зубах.

В какой-то момент их непринужденной беседы Лео Франк достал часы, посмотрел время и сказал, что ему следует отправиться обедать. Конли понял, что пора уходить и его общение с управляющим фабрикой на этом фактически завершилось. Последующая часть «стейтмента» от 28 мая малосущественна, она содержит множество деталей, связанных с времяпрепровождением Джеймса Конли после выхода из здания карандашной фабрики и к преступлению никак не относится.

Таким образом, Конли на протяжении нескольких дней, а именно — 18, 24 и 28 мая — сделал 3 явно противоречащих друг другу заявления. Они были приобщены к следственным материалам как улики под №№ 36, 37 и 38 соответственно. Читая тот сок мозга, что выплеснулся на бумагу в форме этих заявлений, сложно сохранять серьёзное лицо и утверждать, будто они достойны вдумчивого анализа и обсуждения. Завиральный характер того, что наговорил Джим Конли в своём последнем, самом многословном «стейтменте», более чем очевиден. От этого документа отчётливо веет духом современной ему романтической и приключенческой литературы — в подобном стиле во второй половине XIX — начале XX веков писали Джек Лондон, Рафаэль Сабатини, Артур Конан-Дойл, Роберт Стивенсон и огромное число «писарчуков» калибром поменьше. Приказ спрятаться за коробками и ящиками… подача условного сигнала свистом… затем приказ прятаться в шкафу — это такая дичь, это такая безумная и бессмысленная ересь, что невольно задаёшься вопросом, почему нотариус Фебруари, услыхав подобное, не остановил диктовку?

Помимо общей нелогичности повествования, изложенного Конли, оно является к тому же совершенно негодным с точки зрения психологической достоверности, точнее, полного отсутствия таковой. Этот тезис в своём месте будет обоснован особо, сейчас же следует обратить внимание на другое. То, что «стейтмент» Джима Конли от 28 мая является враньём, мы можем утверждать со 100 %-ой надёжностью и сейчас автор объяснит почему. Пусть читатели простят небольшой спойлер, но он своевременен и совершенно необходим для правильной ориентации в том массиве информации, который вываливается [и будет вываливаться далее] на читателя.

Итак, в своём «стейтменте» от 28 мая 1913 года Джим Конли сообщил о 2-х девушках — Коринтии Холл и Эмме Кларк — якобы явившихся в кабинет Лео Франка. Эти работницы карандашной фабрики могли бы стать отличными свидетелями, способными подтвердить достоверность рассказа Конли, но… в списке свидетелей по этому делу их нет. Вряд ли полиция их не нашла! Разумеется, девушки были найдены и допрошены, но они, по-видимому, ответили на заданные вопросы так, что сторона обвинения сразу же утратила к ним всякий интерес. Проще говоря, девушки рассказ Джима Конли не подтвердили. И потому неудивительно, что сам Джим Конли через несколько месяцев на прямой вопрос «кто входил в офис Лео Франка, когда вы были заперты в шкафу?», ответил просто и лаконично: «не знаю». Хотя 28 мая он уверенно называл входивших по именам и фамилиям. В общем, Конли заврался и нам сейчас очень трудно отделить ложь от правды в его показаниях от 18, 24 и 28 мая.

Однако чудесные откровения Конли этим отнюдь не были исчерпаны!

На следующий день — 29 мая — последовал новый продолжительный и очень напряженный допрос Джима Конли, в котором тот впервые признал свою косвенную вовлеченность в убийство Мэри Фэйхан, которое по его словам совершил Лео Франк. Соучастие «дневного сторожа и лифтёра» выразилось в помощи в сокрытии тела убитой девочки, а также попытке мистификации следствия, заключавшееся в написании записок от имени Мэри Фэйхан. Признания Джима Конли от 29 мая также были оформлены в виде «стейтмента» и приобщены к следственным материалам как «улика № 39». Нотариус Фебруари, на протяжении нескольких дней записывавший феерические и совершенно несхожие признания, звучавшие из уст Конли, должно быть, немало подивился тому как причудливо видоизменялись рассказы этого человека.

Новая версия откровений не могла не поразить своей лаконичностью — всего-то 6 тыс. знаков! При этом информационное наполнение текста куда выше всего того, что Джеймс говорил ранее. Уже одно это служит веским доказательством серьёзной редакторской правки, которую проделал, разумеется, не Конли [ему подобная работа с текстом была попросту недоступна].

Документ с первого же предложения настраивал читателя на деловой лад: «В субботу, 26 апреля 1913 года, когда я пришёл на карандашную фабрику вместе с мистером Франком, я остался ждать его внизу, как он мне приказал, и когда он свистнул мне, я поднялся наверх, и он спросил меня, не хочу ли я заработать немного денег, и я немедленно ответил ему: «Да, сэр», и он сказал мне, что подцепил девушку и она неосторожно упала и при этом её голова обо что-то ударилась, он не знал, обо что именно, и [потому] для меня имелась работа, заключавшаяся в том, чтобы перенести её, и я закричал и сказал ему, что девушка мертва, а он приказал мне забрать её тело и отнести к лифту, и я сказал ему, что мне не на чем её нести, и он сказал мне, ступай и посмотри у ящика с хлопком и возьми там кусок ткани, и я взял большой широкий кусок ткани и вернулся обратно к мужскому туалету, где она лежала, и я связал её, и поднял её, и принёс её туда в маленькую переодевалку, неся её на правом плече, но она стала слишком тяжела для меня, и тело соскользнуло с моего плеча и упало на пол прямо там, в помещении переодевалки и я крикнул мистеру Франку, чтобы он пришёл туда и помог мне, что она слишком тяжелая для меня, и мистер Франк спустился туда и сказал мне подними её, чёртов дурень, и он был взволнован, он поднял её за ноги, её голова и ступни торчали из-под ткани, а затем мы дотащили её до лифта, при этом мистер Франк нёс ее за ноги, а я за плечи, и мы принесли её к лифту, а после этого мистер Франк сказал: «Подожди, я возьму ключ», и он отправился в офис, взял там ключ, вернулся, отпер дверь лифта и пустил лифт вниз».[33]

После этого в высшей степени эмоционального и сумбурного вступления, последовало не менее яркое продолжение. Из него следовало, что Лео Франк открыл ключом решётку лифта и вместе с Конли спустил труп девочки со 2-го этажа в подвал. Там он отдал приказ Конли отнести тело к куче опилок, а сам встал подле узкой лестницы, ведущей в подвал с 1-го этажа, дабы устранить угрозу внезапного появления ненужных свидетелей. Конли снова взвалил тело на плечо («I picked it up and put it on my shoulder again») и отнёс куда было велено. Он уложил труп головой в сторону лифта, снял тряпку, которую бросил в кучу мусора у печи, затем вернулся к телу и оставил возле него шляпку и туфельку. Конли утверждал, что он положил тело животом вниз, так что левая часть лица находилась на земле. После этого Джим вернулся к управляющему и они вместе поднялись в лифте.

Лифт не успел должным образом подняться на 2-й этаж, как Лео Франк торопливо открыл решётку и выпрыгнул из кабины, но сделал это неудачно. Он неловко упал и испачкал руки о грязный пол («he makes a stumble and he hits the floor and catches with both hands»). Конли вместе с управляющим сходил к фонтанчику, где оба вымыли руки, после чего вернулись в кабинет Франка. Далее последовала сцена, которую Конли описывал в предыдущем «стейтменте», а именно — ему пришлось прятаться в шкафу в кабинете Франка, поскольку к управляющему решили зайти Эмили Кларк и Коринтия Холл. Правда, в новой редакции «стейтмента» девушек на подходе к кабинету заметил не Конли, а Лео Франк. По словам Джеймса, в шкафу он пробыл минут 7 или 8 и сильно вспотел. После того, как управляющий выпустил своего чернокожего помощника из шкафа, они уселись в креслах и Франк предложил Конли покурить.

Описание того, как управляющий передавал Джиму пачку сигарет с деньгами внутри, в целом соответствовало тому, как Конли рассказывал об этом в предыдущем «стейтменте». Следующий важный момент, связанный с написанием под диктовку Лео Франка текста в блокноте с белой бумагой, также в целом соответствовал предыдущей версии рассказа, хотя имелись и кое-какие отличия. Теперь Конли ничего не сообщил о том, что Лео Франк велел ему написать слово «негр» в единственном числе. Также Конли ничего не сказал о том, сколько раз он писал (или переписывал) фразу, произнесенную управляющим.

Далее Джеймс опять упомянул о фразе «зачем мне вешаться, у меня в Бруклине много богатой родни», а вот далее последовало в высшей степени любопытное дополнение. Конли сообщил, будто Лео Франк вручил ему толстую пачку наличности — аж 200$! — причём Конли её не пересчитывал, сумму озвучил сам Лео Франк.

На этом существенная часть повествования, вроде бы, заканчивалась, поскольку Конли вставил фразу, как бы подводившую итог сказанному. А именно: «Причина, по которой я не рассказывал об этом раньше, заключается в том, что я надеялся на то, что мистер Франк выберется [из беды] и поможет мне, но, похоже, он не собирается выбираться, и поэтому я решил рассказать всю правду об этом деле»[34].

Казалось бы, на этом всё… вуаля… точка. Но нет! Джиму в этом месте словно отвесили добрый подзатыльник, неожиданно улучшивший его память, и подозреваемый поспешил добавить: «Пока я глядел на деньги в своих руках, мистер Франк сказал: «Дай-ка их мне, мы всё это уладим в понедельник, если я буду жив и ничего не произойдёт», и он забрал [отданные мне] деньги обратно, и я уточнил у него, действительно ли он так он и поступит, и заверил, что вернёт их в понедельник»[35].

То есть Лео Франк дал своему подельнику подержать деньги в руках, а потом забрал обратно и пообещал, что отдаст в понедельник, то есть через 48 часов. И Конли не только отдал ему плату за преступление, грозившее отправить его на виселицу, но и всерьёз поверил, будто между ним и управляющим действительно сохраняется некая принципиальная договоренность.

Прежде чем мы пойдём далее, автор не может не сказать своё мнение о достоверности заявления Конли от 29 мая 1913 г. Обычно автор старается избегать изложения собственных суждений, предоставляя читателю возможность самостоятельно прийти к неким выводам, но в данном случае несколько соображений надлежит озвучить сразу же, дабы в последующем читатель лучше понимал некоторые из выводов автора.

«Стейтмент» от 29 мая содержит ряд деталей, заставляющих серьёзно усомниться в правдивости его содержания. Прежде всего, представляется очень сомнительной сама возможность сговора управляющего фабрикой и уборщика, находившегося в самом низу иерархической лестницы. Между Лео Франком и Джимом Конли лежала непреодолимая пропасть — расовая, имущественная, социальная, образовательная и даже религиозная. Лео Франк — белый, умный, богатый, с математическим складом ума и прекрасным техническим образованием. Конли — чёрный, глуповатый, асоциальный, крепко пьющий, бедный, импульсивный и плохо управляющий собой [на это намекают его неоднократные аресты и штрафы]. Лео Франк — иудей, причём настоящий, убежденный, иначе он не возглавил бы отделение «Б'най Б'рит» в Атланте! Джим Конли — баптист. Их религиозные установки несовместимы, что в реалиях того времени следует признать очень важным! Эти люди едва знали друг друга! Их ничего не объединяло, не существовало ничего, что могло бы послужить основой для взаимного доверия.

Можно ли представить, чтобы Лео Франк, даже если он действительно убил Мэри Фэйхан, вручил свою будущность в руки малоизвестного ему негра? Доверился бы ему, рассказал об убийстве и привлёк к соучастию путём сокрытия следов содеянного? Да этот негр предал бы его через 5 минут, едва отойдя за угол! И тем более предал бы, едва только власти объявили о назначении премии за помощь расследованию!

Вопрос надёжности такого помощника, как Конли, по мнению автора следует считать риторическим, ответа не требующим…

Идём далее. Обращает на себя внимание то, что Конли сначала обстоятельно рассказывал, как уронил тело убитой на 2-м этаже, затем звал на помощь Лео Франка и т. п., а потом на голубом глазу заявил, будто в одиночку безо всякого затруднения понёс тело на правом плече. И никакого когнитивного диссонанса подобное несоответствие не вызвало ни у него самого, ни у его слушателей. Все они были настолько увлечены повествованием, что совершенно упустили из внимания указанную деталь. Подобное несовпадение свидетельствует о надуманности рассказа. Если бы Конли действительно носил труп по подвалу на правом плече, он бы наверняка сказал о том, что плечо у него болело, ему было тяжело, неудобно, он потел и т. п. Ведь он рассказал же о том, как потел, сидя в шкафу 7 или 8 минут!

Тело убитой девочки весило 115 фунтов (52 кг.) — это не запредельный вес для крепкого мужчины — но Конли был маленького роста и худощав, из числа тех, кого называют «мелким бесом». Он вряд ли весил более 70 кг, скорее всего, гораздо меньше. Возможность переноски таким мужчиной тела весом 52 кг. на расстояние около 50 м. без остановки на отдых представляется сомнительной [хотя категорически отрицать подобное, конечно, нельзя].

Наконец, не следует упускать из вида след волочения, оставленный на полу подвала. Именно этот след и убедил полицейских в том, что тело убитой девочки доставили в подвал на лифте, а не занесли с улицы [напомним, дверь из подвала на улицу оставалась открытой, но полицейские сочли, что через неё убийца уходил, а не входил внутрь]. То, что тело волочили по полу, подтверждалось множественными мелкими повреждениями кожи лица, а также загрязненностью кожи лица и рук, которая была запачкана до такой степени, что невозможно было определить расовую принадлежность убитой.

Это соображение является ещё одним доводом в пользу того, что рассказ Конли о переноски трупа от лифта в дальнюю часть подвала на плече является вымыслом.

Нельзя не отметить и совершеннейшую недостоверность той части заявления Конли, которая посвящена передаче ему денег. Передача денег — это всегда подтверждение сделки, если деньги передаются, а условия не соблюдаются, то это называется в просторечии «кидок». В интересах Лео Франка, если только тот действительно убил Мэри Фэйхан и привлёк Конли для помощи в сокрытии преступления, было бы обязательно вручить подельнику деньги. Если Конли берёт деньги, стало быть, он принимает на себя обязательство по недонесению об убийстве. А если деньги он не получит, то и обязательств на себя никаких не примет.

Не надо думать, будто Лео Франк не понимал этой логической «вилки». Управляющий был неглупым и притом деловым человеком, он понимал законы взаимодействия деловых партнёров. Подельники в преступлении — это тоже в каком-то смысле деловые партнёры, просто объединяющее их «дело» незаконно, а в остальном между ними примерно такие же деловые отношения, как и у законопослушных граждан.

Лео Франк, если только он действительно привлёк Конли в качестве подельника, должен был дать ему некую сумму денег и притом довольно значительную. Он мог пообещать доплатить в будущем, дабы заинтересовать Конли в сохранении договоренности, а мог не обещать — сие не принципиально. Принципиально то, что какую-то сумму денег надлежало передать сразу же по оказании услуги. Деньги в кармане Конли — это гарантия его молчания, пусть и не очень надёжная [ибо негр может предать!], но хоть какая-то. А ежели деньги не передавать, то… то и гарантий, стало быть, никаких нет!

Поэтому то поведение Франка, которое описал чернокожий уборщик [дал деньги, а потом забрал], представляется какой-то бессмыслицей. Причём эту бессмыслицу нельзя было даже списать на жадность Лео Франка. Для него — человека весьма богатого! — 200$ не являлись суммой очень значительной. В должности управляющего он получал 150$ в месяц, но следует понимать, что эти деньги не являлись для него основным доходом. У него имелась доля в карандашном бизнесе и именно эта доля действительно определяла его благополучие. Эта статья доходов приносила ему на порядок больше!

Если бы действительно Лео Франк решил обратиться к Конли с просьбой помочь в сокрытии трупа убитой Мэри Фэйхан, то он либо сразу дал бы Конли всю сумму (200$), либо в качестве предоплаты дал значительную ее часть — скажем, 80—100$ — и пообещал бы остальное заплатить позже. Такому изложению событий ещё можно поверить с некоторыми оговорками, но вот тому сценарию, который изложил Конли — категорически нет.

Интересно, конечно же, задуматься над тем, а почему вообще в «стейтменте» Конли от 29 мая возникла тема, связанная с передачей денег? Проницательный читатель без затруднений даст правильный ответ — потому, что при личном обыске Джима Конли и обыске его жилья никаких заметных денежных сумм полиция не нашла! Никаких «заначек», никаких сэкономленных рачительным хозяином рваных долларов — ничего такого, Конли и его любовница жили от зарплаты до зарплаты. Отсутствие заметных денежных сумм сильно подрывало версию соучастия Джима Конли в убийстве, совершенном Лео Франком. И если такую версию формулировать, то следовало как-то обосновать почему же у соучастника не оказалось денег, которые, как подсказывает здравый смысл и полицейская логика, должны были у него быть. Вот Конли в своём «стейтменте» и объяснил эту важную нестыковку, дескать, деньги и правда были… большая сумма… аж 200$… и он даже держал их в руках… да только Лео Франк, дав подержать пачку банкнот, сразу же забрал их обратно.

В этом месте у кого-то из читателей может возникнуть обоснованный вопрос: чего ради автор уделил столько места рассказам о том, как Джим Конли видоизменял свои показания? Как эти детали могут повлиять на оценку виновности или невиновности Лео Франка или Ньюта Ли?

Дело заключается в том, что для правильного понимания последующих событий изложенные выше детали крайне важны. В абсолютном большинстве книг, посвященных тайне убийства Мэри Фэйхан, нельзя найти всех этих подробностей, а неоднократное изменение Джимом Конли собственных показаний либо замалчивается, либо упоминается мимоходом, как нечто незначительное и маловажное для дела. Как мы увидим из дальнейшего хода событий, подобное суждение несправедливо, а кроме того, без знания описанных выше деталей невозможно будет понять важность некоторых аргументов и сюжетных поворотов.

Если бы автор ограничился лаконичным пересказом одного только «стейтмента» Джима Конли от 29 марта, то это не только обесценило бы в значительной степени весь очерк, но и сделало бы непонятным читателю ход некоторых авторских рассуждений и выводов.

После этого подзатянувшегося, но совершенно необходимого отступления, возвращаемся к хронологии событий.

В мае 1913 г. расследование отнюдь не ограничивалось работой пары детективов [имеются в виду Скотт и Блэк] в отношении Джима Конли. Одновременно велась работа и в других направлениях, никак не связанных с этим подозреваемым.

11 мая с полицейскими, всё ещё продолжавшими искать свидетелей любой подозрительной деятельности, связанной с карандашной фабрикой, связался слесарь Генри Смит (Henry Smith), работавший вместе с Барреттом в «металлической комнате». Барретт, напомним, являлся рабочим, обнаружившим на полу «металлической комнаты» затёртые следы больших пятен крови. Помимо этого он также нашёл несколько светло-каштановых волос на рукояти подачи суппорта своего станка и обрывок жёлтого конверта, наподобие тех, в которых рабочие получали зарплату.

Смит сообщил полицейским, что Барретт неоднократно — раз, эдак, 7–8 — высказывался в том смысле, что ему должны будут выплатить денежную премию за помощь расследованию. Он даже называл сумму, которую намеревался получить — 4300$. Совершенно непонятно, чем руководствовался Барретт, называя столь значительную премию — к середине мая премиальный фонд хотя и вырос по сравнению с первоначальными 2,2 тыс.$, тем не менее, оставался гораздо ниже указанной суммы.

Следует понимать, что показания Смита в действительности свидетельствуют прежде всего о его собственной жадности и завистливости, но никак не компрометируют Барретта. Даже если считать, что Смит был искренен и ни единым словом не приукрасил свой рассказ, желание Барретта получить деньги из премиального фонда никак не могут служить доказательством фальсификации им улик. Тем не менее, абсолютно голословный «наброс» Генри Смита не только стал широко известен, но впоследствии рассматривался как весомое свидетельство «недобросовестности» Барретта.

На следующий день — 12 мая — жена Лео Франка впервые посетила его в окружной тюрьме. Этот момент, конечно же, привлёк внимание «законников» к семейным отношениям арестанта. То, что благоверная супруга 2 недели игнорировала мужа, томившегося в заточении и явно страдавшего от недостатка общения, выглядело очень странно. Даже к закоренелым преступникам близкие родственники демонстрируют больше внимания и чуткости.

Солиситор Дорси, узнав о том, что Люсиль Селиг Франк направилась на свидание к мужу лишь 12 мая, дал поручение полиции собрать как можно больше информации об отношениях обвиняемого с женой и её родственниками [Лео Франк, напомним, проживал в доме жены вместе с её родителями и одной из старших сестёр]. Вскоре мы увидим, как это поручение было выполнено и какую информацию сумели заполучить детективы.

По прошествии нескольких дней, а именно, 15 мая, стало известно о сенсационных результатах работы МакУорта, ещё одного частного детектива из «Агентства Пинкертона», привлеченного к расследованию убийства Мэри Фэйхан. МакУорт в холле 1-го этажа фабричного здания, там где стояли коробки и мусорный бак, якобы нашёл некую дубинку длиной 45 см. со следами крови. Там же он обнаружил под коробками следы крови и — тут должна раздаться барабанная дробь! — жёлтый конверт, из числа тех, в каких фабричные работники получали зарплату. В лучших традициях частных детективов того времени, МакУорт допустил утечку информации журналистам, без излишней скромности претендуя на сенсацию и лавры подлинного мастера своего дела.

Сенсация, правда, не задалась, поскольку холл 1-го этажа полицейские осматривали неоднократно, а кроме них, осмотром этого помещения ранее занимался лично Гарри Скотт. Тот самый, что временно исполнял обязанности суперинтенданта отделения «Агентства Пинкертона» в Атланте и потому был начальником МакУорта. Получалось, что последний невольно «подставил» шефа, выставив того то ли невнимательным, то ли предвзятым, то ли обыкновенной бестолочью. Скотту, разумеется, такое понравиться не могло — он не только резко отчитал предприимчивого подчиненного, но и без всяких околичностей заявил газетчикам, что никаких дубинок, конвертов и пятен крови в холле в начале мая не было и быть не могло… А откуда они появились к середине месяца, мол, догадайтесь сами.

«Уши» топорной провокации, точнее, попытки фальсификации улик, торчали настолько очевидно, что МакУорта с немалым позором отстранили от участия в расследовании и начальник полиции Атланты Джеймс Биверс (James L. Beavers) лично распорядился не впускать пронырливого частного детектива в здание карандашной фабрики. Несмотря на то, что МакУорт своими «находками» сильно подмочил собственную репутацию, найденные им дубинка и конверт были приобщены к материалам расследования как улики. Правда, непонятно почему они таковыми считались, ведь уликами, в классическом значении этого термина, называются предметы, имеющие важное значение для раскрытия преступления. Какое значение имели предметы, очевидно подброшенные и не имеющие никакой видимой связи с преступлением, сказать невозможно.

Ощущение бредовости этой истории, или выражаясь мягче, сюрреализма, возрастёт ещё больше, если добавить, что впоследствии выяснилось весьма любопытная деталь.

Аксонометрическая проекция подвального, 1-го и 2-го этажей карандашной фабрики с указанием важных для следствия элементов. Цифрами показаны: 1 — шахта лифта; 2 — предполагаемое место убийства Мэри Фэйхан в «металлической» комнате; 3 — место обнаружения трупа в подвале; 4 — кабинет управляющего фабрикой Лео Франка; 5 — дверь на площадке лестницы между 1 и 2 этажами, которая по словам Ньюта Ли в 16 часов 26 апреля оказалась заперта; 6 — место у лестницы за лифтом в холле 1-го этажа, где Джим Конли якобы прятался за ящиками, примерно там в середине мая были найдены палка со следами крови и жёлтый конверт; 7 — арендные помещения 1-го этажа, пустовавшие во время убийства и запертые на ключ. Знаки * обозначают места обнаружения важных улик (следов крови и деталей одежды убитой), волнистой линией показан след волочения от шахты лифта к месту обнаружения трупа в подвале.

Оказалось, что в качестве «улики» приобщён совсем не тот конверт, который МакУорт якобы обнаружил под ящиками. На «найденном» им конверте присутствовала цифра «5», написанная карандашом, МакУорт даже показывал её матери и отчиму Мэри Фэйхан, рассчитывая, что те опознают почерк дочери (они не опознали). А тот конверт, который в конечном итоге был приобщён в качестве «улики», оказался девственно чист. Куда же подевался надписанный конверт так никто и не выяснил.

В данном случае мы явно имеем дело с традиционными для частных детективов той поры игрищами в стиле «ха-ха, я неожиданно нашёл важнейшую улику»! Как отмечалось в своём месте, склонность частных сыскарей фальсифицировать результаты расследования и манипулировать следствием являлась бичом тогдашнего американского уголовного розыска.

В тот же день 16 мая местные газеты «The Atlanta Journal», «The Atlanta Constitution» и «The Atlanta Georgian» объявили об учреждении при каждой из трех редакций премиального фонда в 100$, которые должны будут использованы для оплаты услуг частного детективного агентства «Secure Burns»[36]. Предполагалось, что эти газеты соберут при помощи своих читателей в общей сложности 300$, которые послужат авансом, необходимым для приглашения в Атланту детективов знаменитой сыскной организации во всём противопоставлявшей себя «Агенству Пинкертона». Логика этой акции, явно скоординированной владельцами и редакторами упомянутых газет, сводилась к следующей схеме: «Пинкертоны» сильно «подставились» по вине МакУорта, а потому к расследованию следует привлечь детективов из компании Барнса.

Скажем сразу, газетчики морочили читателям головы. Детективов Барнса не надо было приглашать в Атланту, поскольку они уже находились там и занимались расследованием в инициативном порядке. То есть, без всяких авансов и приглашений. Логика главы сыскного агентства Уилльяма Барнса (William J. Burns) была предельно проста и цинична — если расследование окажется скандальным и сенсационным, то в нём надо непременно участвовать. Деловой человек знает, что реклама важнее денег, поэтому расследование можно начинать на свой страх и риск безо всяких авансов — последующий успех окупит все затраты.

Адвокат Томас Фелдер (Thomas B. Felder), называвший сам себя представителем интересов семьи убитой девочки, явно был в курсе того, что один или несколько детективов Барнса уже находятся в Атланте. На следующий день — 17 мая — Фелдер многозначительно объявил, что некий частный детектив, чью фамилию он пока называть не считает нужным, уже работает над загадкой.

Начиная с этого дня в адрес юридической фирмы «Felder, Anderson, Dillon & Whitman», возглавляемой адвокатом Фелдером [последний обычно представлялся «полковником»], стали поступать добровольные пожертвования, которые предполагалось в последующем передать агентству Барнса в качестве гонорара. Таким образом эта юридическая фирма стала 4-ой организацией [помимо названных выше газет], приступившей к сбору денежных средств для «Secure Burns».

Минули сутки и таинственный представитель компании Барнса перестал быть таинственным. Не совсем понятно какую цель преследовала эта «игра в инкогнито», но ломать над этим голову вряд ли имеет смысл. Для нас важно то, что 18 мая частный детектив из «Secure Burns» заявил о себе во весь голос. Он встретился с журналистами из местных газет, представился и сказал несколько слов о своей работе. Оказалось, что этого человека зовут Чарльз Тоби (C. W. Tobie), оценивая ход расследования, он заявил, что по его мнению полиция находится на правильном пути.

Чуть позже — 21 мая — стало известно о том, что в Атланте работает специалист по сличению отпечатков пальцев. Необходимо пояснить, что о дактилоскопии тогда в Соединенных Штатах знали немногие. В отличие от европейских стран, где сравнение папиллярного узора пальцев и ладоней давно уже стало практиковаться при расследовании преступлений, американские «законники» интереса к этому направлению криминалистики не демонстрировали.

Тут уместным будет рассказать реальный случай, имевший место спустя почти полтора десятилетия после описываемых событий. Когда в декабре 1927 года года был разоблачён жестокий детоубийца Уилльям Эдвард Хикман, в числе изобличающих его улик оказались отпечатки окровавленного пальца на полотенце и двери автомобиля, использованного для транспортировки трупа убитой девочки[37]. Когда мать преступника узнала, что полиция обвиняет её дитятко в том числе и на основании оставленных кровавых отпечатков пальцев, то материнскому гневу не было предела. Разговаривая с журналистами, женщина кричала: «Что это за улики?! Они говорят, будто нашли отпечатки его пальца, но как на таком основании можно арестовывать честного человека, можно подумать, будто нет людей с одинаковыми отпечатками пальцев!»

То есть даже спустя полтора десятилетия после «дела Мэри Фэйхан» в сознании рядовых американцев мысль об уникальности папиллярного узора никак не помещалась.

Специалиста по работе с отпечатками пальцев, привлеченного к расследованию убийства Мэри Фэйхан, звали Питер Флак (P. A. Flak). Это был детектив Департамента полиции Нью-Йорка, самостоятельно изучивший приёмы выявления и фиксации скрытых отпечатков и их сравнения с контрольными оттисками. Из имеющихся материалов не совсем понятно, какие отпечатки он исследовал и какие вообще улики ему были предоставлены для поиска отпечатков пальцев. Можно предположить, что солиситора Хьюга Дорси интересовала возможность обнаружения отпечатков пальцев убийцы на записках, найденных подле тела Мэри Фэйхан, а также на её зонтике и шляпке. К последней убийца явно прикасался, ведь с неё, напомним, была сорвана шёлковая лента и если пальцы напавшего на Мэри человека были грязны, то на блестящей поверхности ленты могли остаться их следы. Солиситор вполне мог решить, что специалист по дактилоскопии что-то сумеет из подобных отпечатков «выжать». Как бы там ни было, мы знаем, что миссия господина Флака оказалась безрезультатна — он не нашёл ни единого отпечатка, который можно было бы уверенно связать с убийцей и который имел бы качество, достаточное для определения его принадлежности.

26 мая упоминавшийся чуть выше частный детектив Тоби, сотрудник агентства Барнса, неожиданно для всех объявил о своём прекращении работы над делом. Свой отказ от дальнейшей работы Тоби объяснил тем, что преступление фактически раскрыто и в участии частного сыска в дальнейшем расследовании нет ни малейшего смысла. Во время своего общения с журналистами Тоби высказался в том смысле, что собранный полицией обвинительный материал указывает на Лео Франка (дословно: «guilt is directed at Frank»), и эту фразу газетчики воспроизвели на следующий день как «вина Франка доказана». Допущенная в газетах формулировка моментально вызвала скандал, кстати, совершенно оправданный.

Адвокаты управляющего потребовали от частного детектива объясниться, что именно доказывает вину их подзащитного и кто посчитал «доказательства» весомыми? Нам сейчас сложно сказать, действительно ли газетчики некорректно передали слова частного детектива, или же тот умышленно подбросил «угольку на вентилятор» дабы спровоцировать бурление эмоций, но скандал вышел знатный! 28 мая Тоби, уезжавший из Атланты в Нью-Йорк, был вынужден на вокзале сделать специальное разъяснение, в котором свалил всю вину из-за возникшего недопонимания на журналистов и настойчиво повторил, будто говорил не о «доказанности вины Лео Франка», а о собранных полицией материалах, «указывающих» на управляющего. Прямо скажем, разница между формулировками невелика, примерно, как «в лоб» и «по лбу», но формально политес был соблюден. С чем частный детектив и отчалил в Нью-Йорк.

Кстати, в Нью-Йорк он уехал не просто так, а для встречи с главой детективного агентства Уилльямом Барнсом. Предполагалось, что тот выслушает отчёт подчиненного и примет некое важное решение. Так и получилось! 29 мая стало известно, что Барнс после доклада Тоби принял решение приехать в Атланту лично и провести собственное расследование убийства Мэри Фэйхан.

Уилльям Барнс (William J. Burns) являлся сыном своей эпохи и своей страны, той самой, в которой успех являлся синонимом богатства, а нажива признавалась достойной целью существования. О жизни и делах Барнса прочесть можно во множестве легкодоступных источников и автор не считает целесообразным углубляться в пересказ биографии этого весьма своеобразного джентльмена [язык не поворачивается назвать его «достопочтенным»]. Тем не менее, следует сказать несколько слов о той ситуации, в которой находился как сам Уилльям Барнс, так и возглавляемое им агентство.

Будущий «знаменитый детектив» — а именно так в газетных публикациях Барнс именовался в описываемое время — родился в октябре 1861 г. и на протяжении долгого времени действительно работал частным детективом. Но в 1909 г. Барнс создал своё детективное агентство, которое назвал кричаще-претенциозно «Международное детективное агентство Уилльяма Барнаса» и сосредоточился на работе административно-хозяйственной, которая выражалась преимущественно в том, что он давал поручения подчиненным, проверял последующее исполнение и пересчитывал деньги. Время от времени Уилльям принимался за какое-либо расследование лично, о чём непременно рассказывал газетчикам. Все расследования, проводившиеся Барнсом и его подчиненными, разумеется, оказывались успешными — это был такой закон жанра, непременное правило, которое невозможно было поставить под сомнение или оспорить.

Уилльям Барнс, глава крупного детективного агентства имени самого себя, был широко известен как в США, так и за пределами страны. Фирма Барнса позиционировала себя как тотального конкурента Пинкертона. И притом более успешного! То обстоятельство, что сотрудники агентства Пинкертона с первых дней принимали деятельное участие в расследовании убийства Мэри Фэйхан, гарантированно означало, что к делу непременно подключится Уилльям Барнс со своими людьми. Так и вышло… Барнса никто не приглашал, а потому он влез в эту историю по собственной инициативе, причём безо всякой материальной выгоды для себя. Вот уж воистину, репутация дороже денег!

С самого начала работы «Burns Secure» получение дохода было поставлено во главу угла. Барнс с упоением влезал в то, что мы сейчас называем «классовой борьбой», и всегда поддерживал власть имущих, то есть тех, кто был готов щедро платить. Детективы Барнса проникали в профсоюзы, рабочие кружки и стачечные комитеты, организуя сбор информации, всевозможные провокации и физическую расправу над активистами из народной среды. Не гнушался Барнс и политической борьбой. Так, например, в 1912 г., то есть, менее чем за год до описываемых событий, Уилльям и его детективы приняли активное участие в расследовании мошенничеств с землёй, проводившихся компанией «Nelson Land Company». Это довольно интересная в контексте нашего повествования история, поскольку она весьма ярко демонстрирует присущий Барнсу завирально-демагогический стиль работы.

Фирма под названием «Nelson Land Company» занималась на редкость грубыми и циничными махинациями, предлагая всем желающим приобрести землю в южных штатах — Джорджии, Флориде, Алабаме — и суля невероятные доходы — по 500$ и более с акра ежегодно. Все желающие покупали землю, а по приезду с удивлением узнавали, что стали они обладателями отнюдь не тучных плодородных нив, а болот, оврагов и всяческих неудобий. Деятельность компании «крышевала» группа федеральных парламентариев во главе с сенатором Арчером.

Поход против мошенников возглавил молодой конгрессмен Гордон, нанявший в помощь агентство Барнса. В ходе довольно сложного и запутанного расследования имели место неожиданные повороты и даже кульбиты сюжета. Так, например, один из детективов Барнса был похищен во время ведения слежки и его напарник оказался вынужден стрелять из пистолета, чтобы освободить товарища. Глава мошеннической компании Нелсон, отрываясь на автомобиле от слежки, попал под поезд, а главный мошенник — сенатор Арчер — покончил с собой на борту океанского лайнера. Во время проведения расследования детективы Барнса организовали подслушивания и запись на диктографе, прообразе магнитофона[38], конфиденциальных разговоров находившихся в разработке лиц.

Надо сказать, что мошенничества с землёй были в те времена для США отнюдь не редкостью. Те, кто читал мою книгу «Все грехи мира»[39], в этом месте наверняка вспомнят описанное там мошенничество с кладбищенской землёй. Организаторы этой аферы примерно в те же самые годы умудрились «продать» не принадлежавшие им участки земли в 10 штатах на общую сумму более 5 млн.$ — это была колоссальная по тем временам сумма.

Уилльям Барнс, превознося собственное участие в разоблачении мошенничества «Nelson Land Company», не только организовал серию публикаций на эту тему в различных газетах, но даже не поленился снять псевдо-документальный фильм (!) и сделать комикс [ «рассказ в картинках»] с использованием кадров из этого фильма. Причём сам же Уилльям Барнс снялся в некоторых эпизодах собственного киноподелия. Трудно отделаться от ощущения, что глава детективного агентства был настоящим нарциссом, во всяком случае, чем он точно не страдал, так это личной скромностью. Циничная история мошенничества и коррупции в том варианте, как её озвучил Уилльям Барнс, получилась на редкость сентиментальной и глупой.

По той версии событий, которую озвучил глава сыскного агентства, конгрессмен Гордон занялся расследованием совершенно случайно.

В конце октября 1912 г. Уилльям Барнс представил в газетах фото-«комикс», посвященный расследованию мошенничеств с землёй фирмы «Nelson Land Company» и участию его детективного агентства в разоблачении махинаторов. Нельзя не поражаться самодовольству прославленного сыщика и его потребности в самопиаре.

Причиной этого послужил, якобы, нелепый случай — Гордон ехал на своём автомобиле по дороге в штате Джорджия и на одном из поворотов крыло машины задело девушку, несшую вёдра с водой. Вода пролилась, а девушка расплакалась. Гордон, будучи настоящим джентльменом, вызвался подвезти плачущую девушку. Они разговорились и Китти Эдвардс — так звали девушки с вёдрами — поведала конгрессмену историю о том, как её семья, поверив рекламе «Nelson Land Company», продала богатый дом в штате Вермонт, купила 10 акров земли в Джорджии для разведения там табака и… только по приезду узнала, что купленные земли находятся на болоте. Соответственно, никакого табака у них не будет и 500$ в год с каждого акра — тоже.

Конгрессмен Гордон, услыхав о такой несправедливости, сразу возбудился, утёр девичьи слёзы и пообещал вывести мошенников на чистую воду. Честное слово, автору очень хочется в этом месте рассказать старый анекдот про поручика Ржевского, плачущую девочку и 5 копеек — этот анекдот был бы здесь очень уместен! — но необходимость соблюдать общепринятые приличия, заставляет его воздержаться от обращения к классике низкопробного народного юмора.

В общем, завязка истории в её пересказе Уилльямом Барнсом выглядела как сцена пошлого водевиля или мелодрамы. Американская общественность, однако, жадно потребляла такие вот информационные помои и с нетерпением ждала новых рассказов о фантастических похождениях «самого известного сыщика Америки» и подчиненной ему кодлы детективов. Нам же остаётся лишь добавить, что история разоблачения мошенничеств фирмы «Nelson Land Company» в действительности лишена всякого романтизма. По-видимому, конгрессмен Гордон, главный разоблачитель аферистов, являлся их подельником, во всяком случае, он был очень близок к главному коррупционеру сенатору Арчеру, был вхож в его дом и официально считался женихом дочери сенатора.

Вообще же, история эта очень мутная и ныне совершенно позабытая, хотя она заслуживает обстоятельного исследования и беспристрастного анализа. Но нам она интересна в первую очередь тем, что весьма выразительно демонстрирует манеру Уилльяма Барнса вести дела с прицелом на последующий шум в прессе. Общественный резонанс интересовал «знаменитейшего сыщика Америки» ничуть не меньше материального вознаграждения.

Примерно в то же самое время, когда в Атланте разворачивалась шумная история с расследованием убийства Мэри Фэйхан, агентство Барнса деятельно отметилось в другой резонансной драме. Речь идёт о цепи трагических событий на ферме Ральфа Дарста (Ralph H. Durst), крупнейшего производителя хмеля в Калифорнии. Завязка этого сюжета связана с классовым противостоянием — в конце июля 1913 г. батраки потребовали пересмотра условий труда. Ряд последующих событий привёл к кровопролитию — 3 августа были убиты прибывшие на ферму Дарста окружной прокурор, помощник шерифа, а также контролёр-весовщик, в беспорядках вообще не участвовавший. Один из батраков лишился руки в результате выстрела в упор зарядом дроби.

Не до конца ясно, что именно привело к перестрелке — по официальной версии событий, оружием завладел некий батрак-мексиканец, которого пытались задержать люди шерифа. Однако то, как удачно пули поразили представителей закона, миновав при этом толпу батраков, наводит на мысль о заблаговременно подготовленной провокации, рассчитанной как раз то, чтобы вызвать максимальное ожесточение «законников» и исключить мирное урегулирование довольно обыденного трудового спора.

Как бы там ни было, к поиску разбежавшихся батраков было привлечено агентство Барнса, детективы которого выслеживали бедолаг по всей стране, а после обнаружения, задерживали их и пытали с целью получения информации о местонахождении товарищей. Частные детективы не стесняли себя рамками закона и запятнали репутацию агентства совершеннейшими бесчинствами. В ход шли не только пытки и унижения, но даже такие экзотические способы эмоционального подавления, как имитация казни.

И надо сказать, что это далеко не единственное расследование такого рода в истории агентства. Барнс, как было отмечено выше, с упоением влезал в разного рода классовые битвы и не гнушался самой грязной работой. Этот человек не утруждал себя этическими ограничениями и потому подчиненная ему организация была готова на всё и для всякого, лишь бы только за это хорошенько заплатили. Понятно, что помощников для своей работы Барнс подбирал примерно такого же склада, каковым являлся сам — энергичных, готовых на всё, не утруждающих себя сложными переживаниями и размышлениями, ну а кроме того, лично преданных. Упоминавшийся выше Чарльз Тоби, например, ранее проходил по делу, связанному с похищением младенца. Преступление планировалось осуществить в городе Седане, штат Канзас, но там у Тоби и его напарника Тиллотсона (Tillotson) дело не выгорело. Предприимчивые частные детективы перебрались на 220 км. севернее, в город Топику, всё в том же Канзасе, и там принялись готовить новое похищение. В конечном итоге Тоби уехал из Канзаса ещё до похищения, а Тиллотсон осуществил задуманное, но был схвачен и осуждён. История, согласитесь весьма примечательная!

В этой связи нельзя не отметить того, что в конторе Барнса работали два его сына [в точности по пословице «яблоко от яблони…»].

Заголовок статьи, опубликованной в газете «Atlanta Journal» 26 мая 1913 г., гласит: «Полиция Топики официально сообщает о том, что Тоби пытался похитить младенца». И вот такие люди, как частный детектив Тоби крепили законность на просторах США от Атлантического океана до Тихого!