Помоги проекту - поделись книгой:
Если агентство Пинкертона было официально приглашено к участию в расследовании убийства Мэри Фэйхан руководством NPCo, то компанию Барнса никто в Атланту не звал. Уилльям Барнс влез в это дело по собственной инициативе, причём безо всякой материальной для себя выгоды [по крайней мере, на начальном этапе]. Несложно понять, чем руководствовался глава «Burns Secure», принимая решение, которое не сулило прямой материальной выгоды. Убийство Мэри Фэйхан стремительно превращалось в национальную сенсацию, о событиях в Атланте к концу мая 1913 г. уже написали крупнейшие газеты страны — а это значит, что о лучшей рекламе нельзя было и мечтать! Тем более, что в этом расследовании уже «засветились» детективы Пинкертона — первейшие конкуренты и антагонисты Барнса!
Именно этими соображениями руководствовался Уилльям Барнс, объявляя 29 мая о своём намерении приехать в Атланту и провести собственное расследование того, что случилось на карандашной фабрике. Уже в тот момент можно было уверенно сказать, что каким бы ни был результат официального расследования убийства Мэри Фэйхан, Барнс обязательно заявит о несогласии с его результатами и выдаст свою собственную версию событий. Именно так работает важнейший постулат американского пиара: заявляй о себе при всяком удобном случае, любой ценой привлекай к себе внимание, люди должны тебя запомнить.
К этому времени — напомним, речь идёт о 29 мая 1913 года — о своих подозрениях в отношении Джима Конли открыто заявили по меньшей мере уже 3 свидетеля. Назовём их поименно, тем более, что фамилии этих людей необходимо знать всякому, кто захочет составить собственное представление об описываемой криминальной драме. Первый из свидетелей — Герберт Шифф (Herbert G. Schiff), помощник управляющего Лео Франка, второй — «дневной» сторож и лифтёр по фамилии Холловэй (E. F. Holloway) и, наконец, старший мастер Дарли (N. V. Darley), работавший на 4-м этаже в злосчастную субботу 26 апреля.
В числе важных свидетелей фигурировала и жена рабочего Смита, который помогла Дарли в ремонте станка. Женщина видела Джима Конли в первой половине того дня, по её словам он читал газету, сидя на ящике у лифта. Он вовсе не прятался за ящиками, а сидел совершенно открыто и непринужденно… Эти показания, как легко заметить, противоречили утверждению Конли будто он прятался за ящиками. Впрочем, именно эта деталь в конце мая выглядела не очень важной, поскольку упомянутые три свидетеля — Шифф, Холловэй и Дарли — характеризовали Конли негативно с точки зрения оценки его человеческих качеств, а миссис Смит знала его недостаточно хорошо для вынесения подобных суждений. Она просто его видела…
Нам сейчас важно отметить, что 29 мая о подозрениях в отношении Конли и плохих характеристиках этого человека уже было известно как газетчикам, так и жителям Атланты. О сути «заявлений», сделанных Конли 18, 24, 28 и 29 мая, никто из посторонних ничего не знал, более того, сам факт появления в те дни каких-то там «признаний» оставался тайной на протяжении многих последующих недель.
Поэтому когда на следующий день — 30 мая — детективы доставили Джима Конли в здание карандашной фабрики и устроили следственный эксперимент, в ходе которого чернокожий разнорабочий воспроизвёл свои перемещения и действия 26 апреля, газетчики восприняли случившееся как закономерный результат расследования, а именно — убийца, наконец-то, установлен и даёт признательные показания. И в роли убийцы оказался, само-собой, Джим Конли. Во-первых, он был чернокожим люмпеном, а потому подозрительным по определению, а во-вторых, это именно его привозили в здание фабрики для проведения следственного эксперимента!
Информация эта получила широкое распространение и быстро стала чем-то, что мы назвали бы сейчас секретом Полишинеля. То есть все по умолчанию признали Конли главным кандидатом в убийцы, а то, что Лео Франк и Ньют Ли продолжали оставаться «под замком», считалось хитроумной стратегией окружной прокуратуры, в силу неких причин не спешившей официально пренебрегать вердиктом Большого жюри.
Однако на самом деле солиситор Дорси не считал Джима Конли убийцей. Дорси признал рассказ Конли о содействии Лео Франку в сокрытии трупа убитой девочки заслуживающим доверия и солиситор, руководствуясь этой логикой, стал выстраивать обвинение против управляющего фабрикой.
Выше было упомянуто о том, что жена Лео Франка пришла на свидание к мужу лишь 12 мая, то есть спустя 2 недели со времени его ареста полицией. Это странное промедление — действительно странное во всех отношениях! — привлекло внимание Дорси, который поручил детективам Лэнфорда собрать информацию об обстановке в семье подозреваемого. Детективы не особенно ломали головы над исполнением данного им поручения и без долгих колебаний решили «привлечь к сотрудничеству» Минолу МакНайт (Minola McKnight), молодую чернокожую женщину, работавшую в доме Селиг поварихой и домработницей [напомним, что в этом проживали Лео Франк и его жена Люсиль]. Муж Минолы — Альберт МакНайт — работал на карандашной фабрике, так что чета МакНайтов, как видим, была крепко связана с Лео Франком и должна была многое знать о подозреваемом.
В течение второй половины мая детективы Ньютона Лэнфорда несколько раз встречались с Минолой, пытаясь привлечь её к негласному сотрудничеству. Сейчас мы не можем в точности сказать, как именно развивалось взаимодействие детективов с потенциальным объектом вербовки, но что-то шло явно не так, как хотелось бы полицейским в штатском. Скорее всего, женщина опасалась подобных полицейских «игр», понимая, что для белых «копов» она чужая и её легко могут сделать «крайней» в какой-то нехорошей или двусмысленной ситуации. Возможно, Минола не хотела подводить своих работодателей и выносить сор из избы, возможно, её останавливало обычное здравомыслие, опасение того, что в русском языке определяется пословицей «на чужом пиру похмелье». В общем, переговоры детективов с домработницей Лео Франка в мае 1913 г. желаемого результата не дали, что побудило детективов перейти к более привычной им стратегии запугивания и принуждения.
В самом начале лета — 3 июня — женщину задержали без объяснения причин и доставили в здание Департамента полиции. О событиях того дня и о том, что последовало далее, нам известно из показаний Джорджа Гордона (Geoge Gordon), адвоката, представлявшего интересы Минолы. Он узнал о задержании женщины от своих нанимателей — супругов Селиг, свекрови и свёкра арестованного Лео Франка — и, прибыв в здание Департамента полиции, потребовал допуска к ней. Его пропустили наверх, разрешили пройти в то крыло, где размещался дивизион полиции в штатском, но в помещении канцелярии задержали и предложили подождать. Сидя на стуле, адвокат сквозь приоткрывшуюся дверь увидел в одном из кабинетов группу знакомых ему людей. Там находился нотариус Фебруари, несколько детективов и супруги МакНайт [Минола и Альберт]. Гордон обратился к находившемуся рядом полицейскому с требованием обеспечить ему встречу с Минолой и полицейский пообещал передать его слова начальству.
Через некоторое время Джорджу Гордону ответили, что Минола не вызывала его и не настаивает на его присутствии в помещении для допросов. Адвокат повторил своё требование встречи, но никто из полицейских на это не отреагировал. Это, кстати, отличная иллюстрация того, насколько полицейские боялись вмешательства адвокатов в ход допроса — они попросту его игнорировали. Гордон просидел 2 часа перед закрытой дверью, пока из кабинета не вышел нотариус Фебруари с написанным от руки текстом «стейтмента» Минолы МакНайт. Ему надо было перепечатать документ, дабы дать его на подпись Миноле, и Гордон воспользовался представившейся возможностью, чтобы войти в помещение. Он перебросился с Минолой несколькими словами и дал ей совет ничего не подписывать без его, адвоката, санкции, но полицейские быстро вывели Джорджа за дверь.
Гордон понял, что полицейские добились от Минолы неких показаний, но каких именно, ему узнать в тот день так и не удалось.
На следующий день — 4 июня — Гордон снова прибыл в здание Департамента полиции, где содержалась Минола МакНайт, и потребовал организовать ему встречу с подзащитной. Полицейские разводили руками и уверяли его в том, что встреча невозможна, поскольку её запретил солиситор Дорси. Адвокат отправился к солиситору в окружную прокуратуру и Дорси на голубом глазу ответил адвокату, что полицейские явно что-то попутали и ссылаются на него ошибочно, поскольку он никакой власти над полицией не имеет.
Наконец, 5 июня Джордж Гордон опять приехал в здание полиции с твёрдым намерением добиться встречи с Минолой МакНайт и выяснить, обвиняют ли её в чём-либо и если «да», то в чём именно? После ссылок на солиситора Дорси, которые Гордон моментально парировал тем, что уже разговаривал с последним, начались новые невнятные отговорки, из которых можно было понять только то, что Минолу ни в чём не обвиняют, но и на свободу отпускать пока не собираются.
Разъяренным поведением полицейских, Гордон отправился в окружной суд, где оформил у дежурного судьи «хабеас корпус» — особый судебный приказ, предписывающий представителю власти, осуществившему задержание гражданина, явиться в суд к определенному времени и сообщить судье, на каком основании человек лишён свободы. Иначе говоря, должностное лицо должно либо официально выдвинуть обвинения в адрес задержанного [и тем самым обосновать лишение его свободы], либо отказаться от обвинения и освободить задержанного. «Хабеас корпус» считается одним из столпов англо-американского права, гарантирующим неприкосновенность личности и защищающим человека от неправомерного задержания или ареста.
Получив на руки «хабеас корпус», предписывавший солиситору до конца дня появиться в окружном суде и обосновать задержание Минолы МакНайт, адвокат появился в кабинете Хьюга Дорси и вручил тому документ. Дорси, поняв, что именно ему передано, говорить ничего не стал — он просто поднял телефонную трубку и распорядился освободить Минолу МакНайт.
Оказывается, вопрос можно было решить одним телефонным звонком!
Как видим, история с получением детективами Ньютона Лэнфорда «стейтмента» Минолы очень и очень интересна. И деталей этих читатель в большинстве книг об убийстве Мэри Фэйхан не найдёт, по той простой причине, что либо авторы их не знают, либо знают, но считают несущественными. Между тем, факт принуждения к «сотрудничеству» с полицией путём необоснованного лишения свободы, очень красноречив. Немаловажной в этом контексте представляется следующая деталь: адвокат Гордон рассказывал о задержании Минолы МакНайт и связанном с этим своеобразным поведением солиситора Дорси под присягой во время судебного процесса и в присутствии самого солиситора. Последний мог оспорить утверждения Гордона как целиком, так и отдельные их фрагменты, более того, он мог привлечь адвоката к ответственности за лжесвидетельство под присягой, но… ничего подобного Дорси не сказал и не сделал.
Это означает, что рассказ адвоката точен!
Итак, что же содержалось в «стейтменте» Минолы Макнайт, подписанном ею 3 июня 1913 г. в отсутствие адвоката? Этот документ очень интересен и в рамках официального расследования считается одним из важнейших, поэтому рассмотрим его содержание в деталях.
Первая часть «стейтмента» посвящена событиям 26 апреля — того дня, когда была убита Мэри Фэйхан. Лео Франк ушёл тогда на фабрику в 8 часов утра, а примерно в 13:30 он вернулся домой, чтобы пообедать, но обедать не стал и вновь ушёл из дома примерно через 10 минут [то есть в 13:40]. Окончательно Лео Франк возвратился домой в 19 часов. Сама же Миновал покинула из дома Селиг в 20 часов, на момент её ухода Лео Франк оставался дома.
Следующая часть показаний связана с рассказом Минолы о событиях воскресенья 27 апреля. Свидетельница утверждала, что появилась на кухне Селиг около 8 часов утра, приготовила завтрак и в 08:30 позвала обитателей дома к столу. В гостиную спустились Эмиль и Жозефина Селиг, а также их дочь Люсиль, жена Лео. Только тут Минола узнала, что самого Лео дома нет [напомним, он уехал с полицейскими в морг для опознания женского тела, найденного в подвале карандашной фабрики]. Минола обратила внимание на то, что Люсиль не притронулась к еде, хотя её родители позавтракали как обычно.
В тот день Лео Франк появился дома к обеду. После обеда все четверо — супруги Селиг и чета Франк — принялись обсуждать происшествие на карандашной фабрике и кто-то [кто именно, Минола не запомнила] произнёс, что, мол де, это была еврейская девочка. Никаких имён при этом не называлось и непонятно было, являлось ли сказанное вопросом или утверждением. Но по смыслу разговора речь шла о Мэри Фэйхан.
Важные события воскресенья этим не были исчерпаны. В тот же день Люсиль поделилась с Минолой историей о том, что произошло между нею и мужем в субботу вечером, т. е. 26 апреля, в день убийства. Оказывается, в тот вечер Лео напился, причём до такой степени, что Люсиль отказалась ложиться с ним в постель и… легла спать на полу, на ковре у кровати. Это сообщение объясняет разговор, произошедший утром 27 апреля в присутствии полицейских, когда зашёл разговоров о «глотке виски» [дабы похмелиться], а Люсиль довольно невежливо отрезала, заявив, что виски в доме нет. Благодаря «стейтменту» Минолы подтекст случившегося стал понятен.
Воскресные откровения Люсиль этим не ограничились. Она рассказала Миноле о том, что муж накануне вечером — т. е. в субботу 26 апреля — заявил ей о желании покончить с собою, якобы Лео попросил её раздобыть пистолет и не препятствовать суициду. О причине столь неожиданного выбора он с женою говорить отказался. Минола заявила, что слышала, как Люсиль передала содержание этого разговора матери, т. е. Жозефине Селиг.
Следующая важная часть заявления свидетельницы связана с событиями вторника 29 апреля. В тот день Лео Франк неожиданно произнёс, обратившись к Миноле: «Всё это очень плохо, Минола, мне, возможно, придётся отправиться в тюрьму из-за этой девочки, а ведь я ничего о случившемся не знаю» (дословно: «It is mighty bad Minola, I might have to go to jail about this girl, and I don’t know anything about it.») В тот день Франк действительно был взят под стражу, стало быть, за несколько часов до задержания он уже понимал, что находится под подозрением.
После этих воспоминаний, изложенных в произвольной форме и даже не в хронологическом порядке, Миноле были заданы кое-какие наводящие вопросы, ответы на которые интересовали следствие. Отвечая на них, свидетельница сообщила, что никогда не слышала от Люсиль Селиг Франк какие-либо слова или высказывания, из которых можно было бы заключить верит ли она в обвинения в отношении мужа. Далее Минола заявила, что ей неизвестна причина, по которой Люсиль долгое время не навещала арестованного супруга. Но комментируя помещение Лео Франка под стражу, Люсиль говорила Миноле: «Разве не ужасно то, что он под замком, Минола, я не знаю, что мне делать» (дословно: «Wasn’t it mighty bad that he was locked up, Minola, I don’t know what I am going to do.»).
Отвечая на вопрос о зарплате, получаемой в доме Селиг, Минола МакНайт сообщила, что после ареста Лео Франка выплаты увеличились. Ставка Минолы составляла 3,5$ в неделю, однако, в мае ей платили один раз 6,5$, а в другой раз — 4$. Кроме того, как-то раз Люсиль дала Миноле 5$ «просто так», то есть не за выполненную работу, а для завоевания расположения прислуги. Минола именно так это и истолковала, заявив с своём «стейтменте»: «Я поняла, что это был совет мне помолчать. Они [супруги Селиг и Люсиль Селиг Франк] говорили мне, чтобы я следила за тем, что болтаю (…)» (дословно: «I understood that it was a tip for me to keep quiet. They would tell me to mind how I talked (…)»).
После этого последовало несколько прямых вопросов, заданных, судя по всему, либо солиситором Дорси, либо нотариусом Фебруари [фамилия спрашивавшего в документе не была указана]. В частности, служанку спросили, почему она отказывалась взаимодействовать с правоохранительными органами и «предпочла», чтобы её заперли под замок, неужели из-за того, что Люсиль просила её об этом? Минола ответила утвердительно. Другой вопрос касался того, оказывалось ли на свидетельницу воздействие со стороны лиц, присутствовавших в кабинете Речь шла о детективах Пикетте (Pickett), Крейвенсе (Cravens), Кэмпбелле (Campbell) и человеке, задавшем этот вопрос [он себя не называл и кто это не совсем понятно]. Минола ответила отрицательно.
Члены семьи Мэри Фэйхан: тетя Мэтти (Mattie), младшая сестра матери; мать Франсиз (Frances), старшая сестра Олли (Ollie).
Наконец свидетельнице задали последний вопрос и он представляется настолько любопытным, что его имеет смысл воспроизвести дословно: «Вы делаете это [заявление] по собственной воле и согласны с их присутствием [речь о поименованных выше лицах] и в присутствии мистера Гордона, своего защитника?» («You make it of your own free will and accord in their presence and in the presence of Mr. Gordon, your attorney?»). И Минола также ответила на этот вопрос утвердительно.
Но мы совершенно точно знаем, что Джордж Гордон, адвокат Минолы МакНайт, при оформлении ею «cтейтмента» не присутствовал, хотя и находился буквально в нескольких метрах за дверью кабинета! Эта мелочь весьма выразительно показывает то, как обделывались дела полицией Атланты в ту пору. Полиция нарушала права граждан, держала свидетеля под замком, самыми циничными приёмами препятствовала встрече с адвокатом, а нотариус фактически покрывал эти нарушения, фабрикуя недостоверные документы за своей подписью. O tempora, o mores!
Как видим, «стейтмент» Минолы МакНайт бросил на Лео Макса Франка тень очень опасного подозрения. Из этого документа видно, что между супругами в ночь с 26 на 27 апреля — то есть сразу после убийства Мэри Фэйхан — произошёл некий разлад, закончившийся тем, что муж напился виски, а жена отказалась разделить с ним ложе и легла на ковре в спальне. То есть как бы рядом, но не вместе. Затем последовал странный разговор, в ходе которого Лео Франк заявил супруге о намерении покончить жизнь самоубийством. И уже после взятия Лео Франка под стражу его жена делилась с кухаркой переживаниями по этому поводу, из чего можно было заключить, что она находилась в растерянности и даже в панике.
Учитывая то, что на протяжении 2 недель Люсиль не навещала арестованного Лео, всё это в совокупности наводило на мысль об осведомленности жены в виновности мужа в убийстве девочки и её желании дистанцироваться от этой отвратительной истории.
Но самая большая загадка «стейтмента» Минолы МакНайт заключается не в этом, вернее, не только в этом. А в том, что солиситор Дорси, получив столь ценный для обвинения документ, почему-то не освободил Минолу из-под стражи. Адвокату Гордону пришлось буквально выцарапывать её из лап полиции и для этого обращаться в суд. Что может означать странное нежелание Дорси отпускать свидетельницу на свободу, ведь она, вроде бы, выполнила свою миссию и дала весьма полезные для обвинения показания?!
Ответ может быть только один — Хьюг Дорси рассчитывал склонить Минолу МакНайт к некоему изменению первоначально продиктованного ею «заявления», дабы в новой редакции этого документа обвинительные доводы были максимально усилены. То, что рассказала свидетельница в «стейтменте» от 3 июня, бросало тень на Лео Франка, но многие утверждения Минолы можно было трактовать весьма широко и притом безо всякой привязки к убийству Мэри Фэйхан. Ну в самом деле, мало ли какие интимные обстоятельства могут послужить поводом для размолвки супругов! То, что Люсиль впала в панику после ареста мужа — так это естественная для любой любящей жены эмоциональная реакция, то, что Люсиль отказалась лечь вместе с пьяным мужем, также можно объяснять массой всевозможных причин, никак не связанных с признанием в убийстве. И увеличение денежных выплат кухарке ничего не доказывает, кроме того, что она вкусно готовит!
Другими словами, рассказ Минолы МакНайт о событиях в доме Селиг был, конечно же, для обвинения интересен и во многих отношениях полезен, он ничего не доказывал и мог быть по многим позициям оспорен в суде адвокатами. Солиситор Дорси явно рассчитывал «выжать» из чернокожей кухарки много больше и наверняка бы он добился бы своего, но упрямый адвокат Гордон сломал «игру» обвинителя и тому пришлось довольствоваться полученным результатом.
А теперь давайте вспомним как видоизменялись заявления Джима Конли по мере того, как с ним работал солиситор Дорси. Начиная с 18 мая Конли неоднократно видоизменял свои «признания» и в конце концов отредактировал их до такой степени, что его утверждения от 29 мая [в 4-й по счёту их редакции] не имели вообще ничего общего с первоначальными утверждениями. Подобный фокус стал возможен потому, что у бедолаги Конли не было адвоката, а вот у Минолы таковой имелся, поэтому отличная задумка Дорси по «шлифовке показаний свидетеля» в случае кухарки осталась нереализованной.
Этот момент следует постоянно иметь в виду, поскольку оба упомянтых документа — речь идёт о «стейтменте» Джима Конлина от 29 мая и «стейтменте» Минолы МакНайт от 3 июня — сделались краеугольными камнями обвинения в отношении Лео Франка. И для верной оценки этих документов важно знать не только, что в них написано, но и то, как именно они были получены солиситором.
Заканчивая обсуждение истории появления и содержания «заявления» Минолы МакНайт от 3 июня, остаётся ответить на последний вопрос, важный в контексте настоящего повествования. А именно, насколько подписанный Минолой текст соответствовал тому, что она рассказывала детективам, и был ли её рассказ правдив? Разумеется, ответ на этот вопрос интересовал и адвоката Гордона, который задал его подзащитной при встрече 5 июня, то есть ещё до того, как ему удалось ознакомиться с содержанием «стейтмента». Минола ответила утвердительно, заявив, что нотариус в целом записал её слова точно и она ничего в своём рассказе не выдумывала.
Итак, возвращаемся к хронологии событий. Адвокат Джеймс Гордон, узнав 3 июня, что Минола МакНайт подписала некие бумаги во время допроса, немедленно помчался в дом Селиг, к своим нанимателям. Ещё не зная сути сделанных Минолой признаний — или заявлений, если угодно — адвокат предположил, что они не очень-то благоприятствуют защите Лео Франка. Плохо представляя истинное положение дел, адвокат Гордон предложил мероприятие полезное для защиты во всех смыслах, хотя и уже несколько под запоздавшее. Он настойчиво рекомендовал Люсиль Селиг Франк собрать журналистов и сделать заявление в поддержку мужа.
Люсиль явно не была настроена появляться на людях и вообще привлекать к себе внимание общества, но ситуация явно требовала убедительной демонстрации крепости семейных уз и абсолютной поддержки арестованного мужа. На следующий день — 4 июня 1913 г. — Люсиль сделала лаконичное заявление для прессы, в котором, подчеркнула свою уверенность в том, что муж невиновен и она не сомневается в торжестве Правосудия.
Мэри Фэйхан
Этот демонстративный шаг, в принципе, нужный и полезный, заметно запоздал, что в значительной степени его обесценило. Со времени ареста Лео минуло более 5 недель и если бы отношения супругов действительно были так безоблачны, как это попыталась изобразить Люсиль, подобное заявление должно было последовать намного ранее. Так что эта инициатива произвела впечатление двойственное: сказано вслух было одно, а скрытый подтекст показался иным.
Как сказано выше, 5 июня адвокат Гордон добился освобождения Минолы МакНайт, но это очень важное для защиты Лео Франка событие прошло совершенно незамеченным на фоне скандала, устроенного защитой управляющего фабрикой. В тот день адвокат Фелдер, рассказывавший всем, будто он представляет интересы семьи убитой Мэри Фэйхан, заявил журналистам, что «некомпетентное и коррумпированное расследование» под руководством шефа детективов Ньютона Лэнфорда завело поиск убийцы в тупик. И добавил, что когда Уилльям Барнс, глава детективного агентства имени самого себя, приедет в Атланту и ознакомится с собранными полицией материалами, ему станет стыдно за коллег из Департамента полиции.
Шеф детективов разумеется, очень скоро был проинформирован об этом резком выпаде. В крайнем раздражении Лэнфорд вышел к журналистам, всегда дежурившим в холле Департамента полиции и эмоционально воскликнул, что возмущен инсинуациями Фелдера и требует от адвоката подтвердить сделанное им заявления о коррупции.
Эта заочная перепалка, как можно догадаться, попала в выпуски вечерних газет, благодаря чему жители Атланты узнали о разгорающемся скандале. И чтобы правильно понять, какова истинная причина этого скандала, необходимо сделать ещё одно отступление от сюжета. Как скоро станет ясно, отступление это не только оправдано, но и не лишено определенной бытописательной ценности.
Адвокат Томас Фелдер (Thomas B. Felder), обычно представлявшийся «полковником» Фелдером, являлся человеком харизматичным, циничным и авантюрным. Он действительно пытался сделать карьеру военного и хотя полковником так и не стал, своей военной юностью чрезвычайно гордился. Выйдя в отставку, открыл юридическую практику и включился в политическую борьбу в рядах Демократической партии. В известной степени он состоялся как политик, известно, что в июне 1912 г. — то есть приблизительно за год до описываемых событий — Фелдер в качестве руководителя партийной делегации от Джорджии принимал участие в национальном партийном съезде «демократов», проходившем в Балтиморе. Тогда же с ним познакомился мэр Балтимора Джеймс Престон (James H. Preston), на которого адвокат произвёл такое сильное впечатление, что мэр пригласил его в свою резиденцию на ужин. О чём и сообщили газеты.
А через несколько месяцев — в декабре того же 1912 г. — Фелдер принял участие в 4-м съезде «Американского общества юристов» («American Society for Jurisprudence»), на котором даже удостоился чести произнести речь, как известный и уважаемый юрист.
«Полковник» принимал участие в нескольких довольно известных судебных разбирательствах. Например, летом 1918 г. — спустя 5 лет после описываемых событий — Фелдер представлял интересы Артура Лайонса (Arthur Lyons), крупного деятеля ирландского радикального движения «Шинн Фейн», подавшего в суд на правительство США. Дело заключалось в том, что агенты Бюро расследований Министерства юстиции Соединенных Штатов [т. н. BOI, предтечи Федерального бюро расследований] похитили жену Лайонса и на протяжении 15 суток удерживали в секретной тюрьме, проводя допросы. Цель этих действий заключалась в том, чтобы жена побудила Артура Лайонса раскрыть агентам BOI место пребывания Иеремии О'Лири (Jeremiah O’Leary), главы «Шинн Фейн». В конце концов Лайонс уступил шантажу «законников» и сообщил им всё, что те желали знать. Это вынужденное признание фактически перечеркнуло жизнь Лайонса, который был признан своими соратниками изменником и подлежал ликвидации.
В общем, дерзкий ирландец решился подать в суд на правительство, добиваясь денежной компенсации, возможности сменить документы и предоставления физической защиты, а полковник Фелдер взялся поддержать его в этой почти безнадёжной авантюре.
Другая весьма эпичная история, в которой деятельно поучаствовал полковник, связана с авантюристом Гастоном Минсом (Gaston B. Means), ставшим довольно известным в США в первой трети XX столетия. Минс до 1914 года работал частным детективом в агентстве Барнса, в том самом, о котором чуть выше уже было написано. А в 1914 году Гастон устроился помощником военно-морского атташе Германии в США. Выполняя специальные поручения военного разведчика, он зарабатывал по 100$ в день — такой доход выглядит, конечно же, сомнительным, но Минс впоследствии кичился тем, что именно такие деньги ему платила германская разведка. После начала Первой мировой войны Гастон переобулся в прыжке и с предложил свои услуги американской контрразведке — тому самому Бюро расследований (BOI), что упоминалось двумя абзацами ранее. Возможно, сотрудничество это являлось не добровольным актом, а следствием принуждения со стороны агентов BOI — в этой части история довольна темна. Но как бы там ни было, Гастон Минс выдал американским властям информацию о диверсионных планах разведки Германии на территории Соединенных Штатов. В частности, Минс рассказал о мероприятиях немцев по вовлечению Мексики в войну на стороне Тройственного союза, а также о подготовке диверсионных актов на территории Канады (речь шла о подрыве здания парламента в Оттаве и моста через Ниагару). Немецкий диверсант Ван Хорн (Van Horne) якобы был задержан при попытке заложить взрывчатку под опору моста именно по «наводке» Гастона Минса.
В общем, в годы Первой Мировой войны Минс был востребован на ниве разведки и контрразведки, а вот после её окончания таланты его уже никому не были нужны. Да и примелькались уже его рыжие кудри, ибо разведка любит тишину и личную скромность, а вот с этим у Гастона всегда были проблемы. В общем, американское BOI интерес к нему потеряло и Гастон подался сниматься в кинофильмах. И надо же было такому случиться, что во время киносъёмок он застрелил свою партнёршу. Дело выглядело как несчастный случай, да и сам Минс настаивал на том, что это был несчастный случай, но миновать суда ему не удалось. Отставного агента контрразведки защищал полковник Фелдер и защитил блестяще — Минс с триумфом вышел на свободу и сохранил самые добрые чувства к своему спасителю.
И именно эти-то чувства и сыграли через несколько лет самую печальную роль в судьбе адвоката. В 1923 году — то есть спустя 10 лет после описываемых в этом очерке событий — Гастон Минс вляпался в новую нехорошую историю и авантюрное нутро бывшего частного детектива и агента BOI довело его-таки до цугундера. Минс попытался участвовать в бутлегерских поставках, был на этом пойман и обратился за помощью к однажды уже его спасшему «полковнику» Фелдеру. Тот не отказал и попытался защитить Гастона в присущей ему манере, а именно — дать взятку детективу за устранение из материалов расследований кое-каких документов. При передаче денег адвокат был взят с поличным и отправился в юдоль скорби вслед за своим подзащитным.
Томас Фелдер содержался в тюрьме в городе Саванна, где и умер в марте 1926 г.
После этого подзатянувшегося, но по мнению автора небезынтересного отступления вернёмся в 1913 г. — к участию «полковника» Фелдера в расследовании убийства Мэри Фэйхан.
«Полковник» Томас Фелдер, возможно, и был Фелдером, но не полковником точно.
Всё началось с того, что «полковник» попытался стать адвокатом семьи убитой девочки — то есть, её матери и отчима, супругов Коулман. Проделано это было в высшей степени неудачно — Фелдер подослал своего помощника к супругам в то время, когда они во второй половине дня 27 апреля находились в морге, решая с представителем похоронной компании вопрос об облачении тела убитой девочки. Помимо неудачно выбранного момента против «полковника» сработало и то, что помощник его оказался нетрезв, что вывело из себя Джеймса Коулмана. Отчим убитой девочки вспылил, отказался разговаривать с нетрезвым помощником адвоката и заставил того покинуть помещение.
После того, как супруги вышли из морга, к ним подступил сам «полковник». Его попытка заговорить и предложить свои услуги по «защите законных интересов родителей» вполне ожидаемо вызвала раздражение Коулманов. Отчим убитой девочки резко ответил, что в защите они не нуждаются, с Фелдером незнакомы и в услугах его не нуждаются.
Казалось бы, адвокату на этом следовало успокоиться — но нет! — так просто от «полковника» было не отделаться! Фелдер решил зайти с другой стороны и проявил, надо сказать, крайнюю бесцеремонность и даже наглость. Он принялся рассказывать журналистам, что представляет интересы родителей убитой девочки и потому газетчикам надлежит связываться с ним в любом случае, если у них появится материал для публикации, затрагивающий память Мэри Фэйхан или интересы ещё близких. Разумеется, никто из журналистов не поставил под сомнение это утверждение, ведь коли адвокат говорит, что действует в интересах того или иного лица, стало быть, так оно и есть.
Но не в этом случае, ха-ха! Как мы вскоре увидим, «полковник» Фелдер решил сыграть на всеобщей доверчивости и умышленной расплывчатости собственных формулировок.
Итак, в конце апреля Фелдер назначил самого себя «законным представителем семьи Коулман» и на этом основании развил бурную и не совсем понятную деятельность. Чуть выше отмечалось удивительное рвение адвоката в сборе средств для приглашения в Атланту детективов Барнса, правда, деньги в конечном итоге пришлось вернуть, но сам «заход» выглядит весьма красноречиво. Другой ide-fix полковника стало стремление получать всю информацию, поступавшую полиции в рамках проводимого расследования. Полковник явился в здание Департамента полиции Атланты и предложили шефу детективов Лэнфорду «делиться всеми собранными сведениями». Подобное пожелание, разумеется, поразило Ньютона Лэнфорда наглостью и безапелляционностью, а когда шеф детективов узнал, что Фелдер говорит якобы от имени супругов Коулман, то он удивился ещё больше.
Адвокат не смог обвести вокруг пальца опытного полицейского, а потому его общение с Лэнфордом закончилось весьма нелицеприятным препирательством. Шеф детективов усомнился в полномочиях адвоката, поскольку ничего не слышал о таковом от супругов Коулман, а адвокат в свою очередь пригрозил Лэнфорду потерей места и увольнением из полиции.
Угроза выглядела, конечно же, запредельной наглостью, но Ньюпорту Лэнфорду приходилось уже сталкиваться с такого рода заявлениями, так что он не особенно испугался, хотя, разумеется, прекрасно понимал, с каким человеком имеет дело. Фелдер же, несмотря на острый разговор с шефом детективов, активность свою не только не снизил, но напротив! — всемерно умножил. В мае 1913 г. буквально в каждой газетной публикации, касавшейся в той или иной степени Мэри Фэйхан и её семьи, мелькала фамилия «полковника» и порой ему даже давали слово для комментариев тех или иных событий, имеющих отношение к расследованию.
Представляете, какую изумительную рекламу получил полковник, причём не заплатив за неё ни единого цента. Вот уж воистину мастер разговорного жанра заболтал всех!
Ньюпорт Лэнфорд, разумеется, не мог смириться с подобным положением дел. В проводимое им расследование пытался вмешаться какой-то мутный авантюрист, не стеснявшийся грозить начальнику сыска — ну как подобное поведение можно игнорировать?! Лэнфорд пригласил к себе отчима убитой девочки и получил от него «стейтмент», из которого следовало, что супруги Коулман никогда не нанимали адвоката Фелдера представлять их интересы и даже более того — прямо отказывали ему в его попытках навязать свои услуги.
Получив на руки «стейтмент» нужного содержания, шеф детективов сдала так, чтобы информация об этом стала известна адвокату. Фелдер, узнав, что Джеймс Коулман в кабинете шефа детективов сделал некое официальное заявление, решился на поступок довольно неожиданный и даже экстравагантный. Через своего помощника адвокат вступил в контакт с государственным нотариусом Джорджем Фебруари, исполнявшем функции секретаря шефа детективов, и предложил тому встретиться для представляющего обоюдный интерес конфиденциального разговора. Эта встреча состоялась в последней неделе мая на «нейтральной» территории в отеле. В ходе заинтересованной беседы адвокат Фелдер предложил нотариусу 1 тыс.$ за возможность ознакомиться с документами, проходящими через руки последнего.
Предложенная адвокатом сумма по тем временам была огромна — тогдашний доллар был примерно в 100 дороже нынешнего [если пересчитывать их курс через стоимость золота]. Чтобы лучше соотнести эти деньги с доходами госслужащих, можно указать, что предложенная адвокатом Фелдером взятка равнялась 3-месячной зарплате окружного прокурора в большинстве штатов страны. Или годовому жалованию самого Фебруари, что выглядит ещё более наглядно.
Нотариус явно заинтересовался сделанным предложением, но осторожно заметил, что не совсем понимает практическую реализацию предложенной схемы — как он должен выносить документы из здания полиции, как он будет их возвращать, удовлетворится ли полковник Фелдер копиями или ему необходимо будет представлять оригиналы? В общем, адвокату пришлось дать кое-какие детальные разъяснения по поводу задуманной им схемы посягательства на тайну следствия и, хотя технические вопросы остались, в целом он мог быть доволен результатом своего неожиданного во всех отношениях шага.
Государственный нотариус Фебруари работал в Департаменте полиции Атланты секретарём шефа детективов Ньютона Лэнфорда. Иногда его называли просто «секретарём», но это не вполне корректно — Фебруари занимал должность секретаря, но действовал именно как нотариус, официально заверяя те документы, которые оформлял. И подписывался под ними он именно как «государственный нотариус», а не «секретарь», «стенограф» или «референт». Во многих документах как начала XX столетия, так и нынешних, его фамилию иногда воспроизводят без буквы «r» — Febuary — что неверно. Сам он всегда писал свою фамилию как February (по-русски «Февраль»).
Однако Томас Фелдер не знал того, что их разговор прослушивался и даже записывался на диктограф детективами, находившимися в соседнем номере. Оказались они там неслучайно — Фебруари верно просчитал логику адвоката и предупредил своего начальника о том, что в ходе конфиденциального разговора полковник предпримет попытку вручить взятку. Так и вышло…
Лэнфорд, получив в своё распоряжение запись компрометирующего разговора, некоторое время выжидал. Он явно не хотел обострения отношений и рассчитывал, что Фелдер сам откажется от дела, не сулившего ему сколько-нибудь ясных перспектив.
Однако 5 июня адвокат позволил себе совершенно недопустимые выпады в адрес полиции и вот тут Лэнфорд вытащил из рукава заблаговременно припасенный «джокер». Собрав журналистов, шеф детективов дал им прослушать запись, сделанную диктографом, и сумел произвести нужное впечатление. Это был очень хороший удар, парировать который было практически невозможно. Ещё более болезненным для адвоката оказался удар по его формальному статусу, поскольку Лэнфорд прямо назвал Фелдера «так называемым полковником» и далее уточнил, что нет никаких данных о том, что Фелдеру когда-либо это звание присваивалось.
Посрамление получилось тотальным!
«Полковник», конечно же, попытался сделать хорошую мину при очень скверной игре — да и то сказать, промолчать в его положении было равносильно самоубийству. Собрав журналистов в офисе своей юридической фирмы «Felder, Anderson, Dillon & Whitman» он пустился в пространные рассуждения о происхождении «записи с предложением взятки», настаивая на том, что никакой взятки никогда нотариусу Фебруари не предлагал и шеф детективов попросту морочит газетчикам головы. Дескать, Лэнфорд сделал нарезку из продолжительного разговора в результате чего смысл сказанного Фелдером оказался напрочь потерян.
Достоверность такого объяснения читатель может оценить самостоятельно! Фокус с дачей взятки явно входил в секретный арсенал адвоката Фелдера и злоупотребление им закономерно привело полковника к весьма печальному фиаско [как было сказано выше, через 12 лет Томас Фелдер угодит в тюрьму именно за попытку подкупа сотрудника полиции и в марте 1926 года умрёт в тюремной камере от сердечного приступа].
То, что устроил полковник Фелдер — это своего рода «борьба без правил», эдакий «юридический рестлинг» в публичном пространстве, если можно так выразиться. Следует признать, что для Соединенных Штатов конца XIX — начала XX-го веков такая ситуация выглядела если и не рутинной, то уж точно не исключительной. Для всех тогдашних акторов, действовавших в правовом поле — правоохранительных органов, частных детективных агентств, адвокатов — характерен юридический нигилизм и готовность пожертвовать любыми этическими ограничениями во имя достижения цели.
Через несколько дней — 8 июня — адвокат Россер также выступил в стиле полковника Фелдера и заявил, что поиск убийцы Мэри Фэйган осуществляется полицией «неискренне».
Все эти упражнения в изящной словесности вряд ли заслуживают внимания потомков, но вот 11 июня произошло событие намного более любопытное. В тот день «полковник» Томас Фелдер заявил газетчикам, что сбор средств, предназначенных для приглашения в Атланту агентства «Secure Burns» был прекращён 9 июня и более того, уже собранные деньги возвращены дарителям. Разумеется, тем, кто был известен, ибо некоторые из плательщиков сохранили инкогнито. По словам адвоката, в кассу юридической фирмы «Felder, Anderson, Dillon & Whitman», одним из владельцев которой являлся полковник, были внесены в общей сумме 102$. Фелдер обратился ко всем, кто делал анонимные взносы, с предложением связаться с представителем юридической фирмы, дабы получить деньги назад. Причину прекращения компании по сбору средств адвокат не объяснил.
В тот же день аналогичные заявления сделали представители редакций 3-х местных газет, которые, напомним, планировали собрать по 100$ каждая для оплаты услуг агентства Барнса.
Несомненно, это была согласованная акция. Не совсем понятно, что именно хотели выразить инициаторы сбора денег отказом от собственного начинания. Самое правдоподобное объяснение заключается в том, что объявленное с помпой и шумихой в прессе начинание эпично провалилось — все его участники не собрали за месяц и 500$. Типичные гонорары агентства Уилльяма Барнса исчислялись тысячами долларов и размениваться на смехотворные несколько сотен «знаменитейший детектив», скорее всего, не пожелал. Наверное, это был правильный расчёт — лучше работать вообще бесплатно, чем за 1/10 или 1/20 своего обычного гонорара. Оно как-то солиднее выглядит, в таком решении больше самоуважения. Кроме того, работа без вознаграждения предоставляла Барнсу отличный шанс рассказать во всех интервью о собственном бескорыстии и абсолютном беспристрастии. А как нам хорошо известно, Уилльям любил делиться с прессой рассказами о своих профессиональных успехах.
13 июня 1913 года произошло довольно интересное событие, упоминаний о котором в большинстве литературы о деле Мэри Фэйхан отыскать не получится. К тому времени солиситор Дорси уже объявил, что окружная прокуратура не станет выдвигать обвинений против Джим Конли, а присваивает ему статус «важного свидетеля», в качестве какового тот и будет выступать в суде. В ожидании предстоящего суда Конли содержался в окружной тюрьме, что было не совсем законно, ибо свидетель не должен лишаться свободы из-за своего статуса. Судья Верховного окружного суда[40] Леонард Роан, рассматривавший все процедурные вопросы, связанные с подготовкой предстоящего судебного процесса, постановил освободить Конли и 13 июня тот вышел из тюремных ворот.
Далеко, впрочем, он не ушёл — детективы в штатском остановили его и… препроводили в здание Департамента полиции, где «важнейший свидетель» и содержался в дальнейшем вплоть до самого суда. Грубейшее нарушение приказа судьи мотивировалось необходимостью обеспечить «важнейшему свидетелю» максимальную безопасность. Сам же он арестованным и даже задержанным формально не объявлялся, хотя его пребывание под замком в условиях абсолютной изоляции от внешнего мира ничем от ареста не отличалось.
Далее в расследовании последовала некоторая пауза и все новости, которые становились известны общественности, носили сугубо технический характер. Так, 15 июня было объявлено о том, что на предстоящем процессе к команде солиситора Дорси в качестве обвинителя присоединится Фрэнк А. Хупер (Frank A. Hooper). Хупер переехал в Атланту четырьмя годами ранее, до того он на протяжении 12 лет занимал должность солиситора юго-западного судебного округа с центром в городе Америкус (Americus), штат Джорджия. За это время он принял участие в большом количестве нашумевших судебных процессов и всегда действовал очень эффективно. Фрэнку Хуперу надлежало замещать Дорси в случаях отъезда последнего, а также принять на себя особую функцию защиты интересов семьи Коулман (матери и отчима убитой девочки).
При объявлении о назначении Купера в команду обвинителей солиситор Дорси сделал особый акцент на том, что привлечение этого человека было согласовано с мистером и миссис Коулман — они предоставили Дорси полную свободу действий как в выборе помощника, так и их, Коулманов, представителя. Слова эти были произнесены неслучайно — это был совершенно очевидный камень в огород самозванного «представителя родственников убитой девочки» «полковника» Фелдера. Последний, кстати, после острой перебранки с шефом детективов в начале июня резко сложил чемоданы и отбыл «по делам» в неизвестном направлении. В дальнейшей истории, связанной с расследованием убийства на карандашной фабрике, псевдо-полковник никак уже не фигурировал.
А через несколько дней — 18 июня — сторона защиты объявила о том, что поверенный Рубен Р. Арнольд (Reuben R. Arnold) присоединяется к команде адвокатов Франка в качестве ещё одного «ведущего защитника».
Рубен Роуз Арнольд (Reuben Rose Arnold) являлся бесспорно адвокатской звездой первой величины. В этом отношении с ним мог конкурировать лишь Лютер Цейглер Россер (Luther Zeigler Rosser) — также широко известный далеко за пределами Джорджии юрист. Но Россер, представлявший интересы Лео Франка с конца апреля, не был популярен, скорее наоборот, его называли за глаза «дубинкой богатых», поскольку он всегда защищал тех, кто платил больше. Россер возглавлял юридическую фирму под названием «Rosser, Brandon, Slaton & Phillips» и адвокат Джон Слэйтон (John M. Slaton), поименованный в этом названии, в начале XX-го столетия делал успешную политическую карьеру. В конце концов стал губернатором Джорджии и эта деталь, как станет ясно в своём месте, будет иметь непосредственное отношение к нашему сюжету. Рубен Арнольд, напротив, демонстрировал демократизм и частенько выступал против разного рода финансовых воротил и вообще власть имущих.
Нельзя не отметить того, что Арнольд и Россер, выступившие «ведущими» защитниками Лео Франка, зачастую выступали на судебных друг против друга. Подобное противостояние имело место даже летом 1913 г. Интересно то, что Арнольд преимущественно побеждал Россера в зале суда и последнему, разумеется, это было неприятно. Но именно высокий профессионализм Арнольда и его эффективность как адвоката побудили Россера смирить уязвленную гордыню и пригласить его в команду адвокатов на паритетных началах [Россер и Арнольд стали двумя «ведущими» адвокатами при поддержке 6 «технических» защитников].
Говоря об этом юристе, можно, например, упомянуть о том, что спустя несколько лет после описываемых событий — в мае 1918 года — Арнольд защищал интересы Гомера Морриса (Homer D. Morris), лишившегося левой руки во время работы из-за неисправности тормозов грузовой автомашины. Грузовик, принадлежавший ж/дорожной компании «Georgia Railway company», эксплуатировался с грубейшими нарушениями технических требований производителя и был выпущен в рейс неисправным. Арнольд добился выплаты истцу 25 тыс.$ и это был насколько известно автору первый суд, когда бессовестный эксплуатант технического оборудования ответил за нарушение требований по проведению регламентных осмотров и ремонтно-восстановительных работ. Тому, что сейчас наши транспортные средства — самолёты, поезда, корабли, автобусы и пр. — проходят в обязательном порядке периодический контроль исправности, мы обязаны как раз победе Арнольда в том суде.
Поделиться книгой: